Mass Effect: Golden Star

Вместо изображения по экранам пробежала черно-белая рябь, сменившаяся чернотой. — Десантная группа один, как слышите? Десантная группа один, отвечайте! — Мортен повернулся к капитану и покачал головой. Каменное лицо Холдена не выразило ни одной эмоции, и лишь глаза выдавали сдерживаемое напряжение. — Продолжай попытки. Полная боеготовность. Что на сканерах? — Ничего, капитан. Полный ноль, — беспомощно проговорил пилот, пытаясь восстановить связь. Все индикаторы горели красным. — Погодите-ка... Ди, что там происходит? — он вдруг побледнел, а глаза загорелись странным огоньком. Голос ВИ любезно подсказал: — Сканеры показывают полное ручное отключение всех систем жизнеобеспечения крейсера. Время до перезапуска систем — десять минут тридцать две секунды. Капитан медленно поднялся из кресла и подошел к пилоту. — Био-сканеры что-нибудь фиксируют? — Да, сэр. Хоть прямая связь и отрубилась, мы все еще можем отслеживать датчики нашей группы высадки. Судя по всему, они живы... больше ничего сказать нельзя. Био-сканеры фиксируют наличие на корабле выжившего экипажа. Но если они отключили системы жизнеобеспечения... — Мортен вздохнул. — Через десять минут у них начнет заканчиваться кислород. Перезапуск систем можно будет осуществить только вручную, а для этого нужны коды доступа офицерского состава корабля. — Который, скорее всего, уже мертв, — кивнул Холден и подойдя к Нильсену, хлопнул его по плечу. — Остаешься за главного. Мортен, дай команду на прогрев двигателей второго челнока, я пошел к нему. Сбивайте любое судно, которое попытается взлететь с крейсера, если на нем нет меня или нашей десантной группы. Держим связь. С этими словами Холден направился к выходу с мостика. — Хорошо, капитан. Только учтите, что на корабле связь, скорее всего, работать не будет, — отозвался Мортен. — Берите запасной Кодьяк в доке челноков, он немного глючит, починить двигатели пока не успели… — в его голосе прозвучало плохо скрываемое чувство вины. — Но до батарианцев долететь должны. Погодите-ка… — его пальцы быстро пробежались по голографической клавиатуре. — Сканеры фиксируют сильный всплеск темной энергии на борту. Похоже, кто-то вовсю пользуется биотикой. Будьте осторожны. Связь может быть нарушена именно по этой причине… — Спасибо. Увидимся через полчаса. Двери на мостик закрылись. Через восемь минут челнок уже влетел в ангар, где стоял точно такой же, на котором прилетела десантная группа. Невзирая на то, что двигатели во время полета действительно шалили, постоянно пытаясь сорвать челнок с намеченной траектории полета, Холден успешно справился с ручным управлением при посадке. Дождавшись окончания выравнивания давления, он вышел из корабля, держа наготове штурмовую винтовку, и оглянулся по сторонам. Никого. С каждой секундой времени оставалось все меньше, и немного постояв на месте и проверив боекомплект, капитан тенью нырнул в один из проходов, бесшумно побежав в сторону, где была потеряна связь с его людьми. Дойдя до шахты лифта, через которую спускались Кассия и остальные, Холден услышал выстрелы. Затем они затихли, и наступила полная тишина. А еще через несколько секунд корпус корабля сотрясла дрожь, откуда-то издалека доносился механический голос: «До перезагрузки систем жизнеобеспечения осталось… пять… минут… тридцать… секунд…». В этой тишине, нарушаемой лишь голосом ВИ да гулом аппаратуры, можно было услышать, как бьется твое собственное сердце. В грузовом отсеке двери не было — похоже, ее снесли взрывом, края дверного проема оплавились, будто глина. Пол был неровным, кое-где куски металла были выворочены с мясом, повсюду валялись помятые и сброшенные ящики без опознавательных знаков. Неподалеку от входа тянулся темный, свежий кровавый след, ведущий куда-то в лабиринт обломков и ящиков. Перехватив винтовку поудобнее, Холден выключил тактический фонарь и быстро двинулся вдоль стены вперед по следу, по пути заглядывая в боковые проходы, которые, впрочем, были пусты. Невзирая на боль от ран и вес оружия, двигался он абсолютно бесшумно, используя все возможные укрытия, попадавшиеся на пути. Времени было слишком мало… Нужно было либо убираться отсюда прямо сейчас, либо отыскать офицерские коды доступа к системам корабля. Последнее представлялось практически невозможным. Обогнув груду ящиков, Холден внезапно встретился взглядом с пустыми, широко раскрытыми глазами — перед ним валялся труп азари в форме коммандос. Она лежала на полу, широко раскинув руки, а лицо было залито кровью — прямо по центру лба темнела обуглившаяся дыра. Кто-то выстрелил ей в голову почти в упор, и она даже не успела ничего понять. Похоже, кровь, по следу которой шел Холден, принадлежала ей. Что-то с этой азари было определенно не так… Наклонившись, Венс закатал рукав правой руки мертвой десантницы и увидел, что в сгибе ее локтя поблескивает что-то металлическое. Как будто какие-то трубки, проводка, микросхемы… Их было почти не видно под одеждой. На глаз определить было сложно, но почему-то в голове сразу всплыли разговоры о таинственном батарианском грузе. «Детали для сборки полноценного ИИ…» Возможно, Вольф все-таки был прав. Но при чем тут азари? Как она оказалась на батарианском корабле и где весь остальной экипаж? — Дэвис, прием, — прошипел Холден в коммуникатор, осматриваясь по сторонам — Лэнни, Кас, вы слышите меня? — Брось оружие и медленно повернись, — раздался до боли знакомый хриплый голос откуда-то из-за ящиков слева от капитана. Из темноты выступил Дэвис собственной персоной. Выглядел он ужасно: потеки крови и пота, слипшиеся волосы торчали во все стороны, глаза покраснели и слезились, а руки дрожали так, что дуло пистолета ходило ходуном, но было направлено точно на Холдена. Джек держался из последних сил. Из уголка губ на подбородок стекала тонкая струйка крови. Взгляд его был взглядом безумца. Капитан медленно поднялся и повернулся, впившись взглядом в Дэвиса и все еще держа оружие в руках — Где остальные? Биотик резко дернул головой в сторону выхода из грузового отсека к спасательным капсулам. — Пришлось их вырубить. Кассия начала палить по нам, а Лэнни кинулся ее защищать. И еще эта... синерожая. — Он перевел взгляд на мертвую азари и скривился. Его сотряс приступ истерического хохота. — Еще бы секунду помедлил, и все — ни тебе турианки, ни долбанного инженера из Цербера. Ты мне должен спасибо сказать. — Он сглотнул и облизнул губы, чувствуя металлический и тошнотворный привкус крови. — А теперь бросай оружие и к стенке. — С чего бы это, дружище? — даже слишком дружелюбно произнес Холден и улыбнулся — В конец надоело подчиняться? — Вроде того. Оглянись вокруг, Холден, — холодная, змеиная улыбка растянула губы Джека. — Здесь нет никого из твоих "друзей". А если я пристрелю тебя прямо сейчас и прямо здесь, то всегда смогу рассказать им, как ты подвергся неизвестному пси-влиянию, как Кассия, и напал на меня. А я, конечно же, вынужден был защищаться, — он дернул пистолетом и вроде бы задумался. А потом рассмеялся. — Думаю, твоя команда будет чествовать меня как героя. — Хорошо Дэвис, пусть будет так. Мне терять нечего, — Холдин вскинул винтовку. Наступила тишина. Двое людей так и стояли, наставив друг на друга оружие. По лбу Джека стекали капли пота, хотя в грузовом отсеке было холодно... и душно. Уровень кислорода постепенно падал. — До перезагрузки систем жизнеобеспечения осталось… две… минуты… десять… секунд… — Решай, Холден, — прохрипел Дэвис. — Или я пристрелю тебя, или погибнем мы все. Мне терять нечего. А тебе? — Я уже решил, — сдавленно прорычал Холден, готовый в любой момент нажать на спуск. Он до сих пор не понял, зачем вступил в диалог с этим отморозком вместо того, что бы сразу убить на месте. — Как пожелаешь, — усмехнулся Джек и спустил курок. Выстрел раздался в гулком помещении словно удар грома, больно ударив по ушам. Не теряя времени, Дэвис отпрыгнул назад, откатываясь за ящики. Холден упал, открывая ответный огонь, заставивший Дэвиса искать укрытие. С трудом поднявшись и оставляя за собой кровавый след, капитан начал отходить к отсеку со спасательными капсулами, короткими очередями из винтовки поливая участок с ящиками, за которыми прятался пират. — Тебе не уйти, Венс! — крикнул Дэвис, высунувшись из-за укрытия и стреляя почти наугад — в темноте трудно было разглядеть хоть что-то, кроме вспышек от выстрелов. Сейчас был самый подходящий момент, момент, которого Дэвис так долго ждал — момент, когда он сможет наконец стереть это надменное выражение с лица чертового капитана и вновь получить свой, по праву свой корабль. Сила бушевала и ревела внутри него, имплантат раскалился, жег кожу, грозя расплавиться и вместе с собой расплавить мозги биотика. Но сейчас ему было все равно. Он больше не мог сдерживать свою ярость. Слишком уж долго ему приходилось терпеть, что им командует какой-то неизвестный проходимец, заявившийся на Омегу и обманом заставивший Арию назначить себя капитаном. Это было ошибкой. Ария еще поймет это, а пока... пока Дэвис будет исправлять подобные ошибки сам. А ведь правду говорят, нет человека — нет проблемы. От одной из своих наиболее досаждающих проблем он был решительно намерен избавиться прямо сейчас. Во рту чувствовался отвратительный привкус собственной крови. Зажимая рану на боку одной рукой, и держа второй винтовку, Холден залетел в отсек со спасательными капсулами, жадно глотая ртом воздух. При каждом вдохе боль от раны была такая, что хотелось закричать. Наверное, он бы так и сделал, если бы не было отключения систем жизнедеятельности и не массовая потеря кислорода по всем секторам крейсера… Теперь сил оставалось только убедиться, что этот ублюдок не врал насчет турианки и инженера. В отсеке оставалась одна спасательная капсула, чей шлюз был открыт. Подбежав ближе, он заглянул внутрь, увидев пристегнутые тела друзей, которые, впрочем, подавали признаки жизни. Сделав несколько шагов от капсулы назад в глубину отсека, капитан прислонился спиной к стене и медленно осел на палубу, тяжело дыша и смотря в проход, откуда через несколько мгновений должен появиться Дэвис. На стене остались следы размазанной крови. — Перезагрузка системы осуществляется. Чтобы восстановить работу систем жизнеобеспечения, пожалуйста, воспользуйтесь... — бубнил где-то над ухом монотонный голос. Джек потряс головой и постарался прогнать гул, заполняющий череп, словно вата. Его жгло невыносимое желание просто разнести чертов корабль на атомы. Сейчас он был почти уверен, что сможет это сделать. В конце концов, его Л2 давно уже сбоил — поставленный в какой-то полулегальной клинике в системах Термина, он еще долго продержался. Но рано или поздно этот день все равно наступил бы. Так почему бы не покончить с этим раз и навсегда? Почему бы не положить конец постоянным головным болям, галлюцинациям, параноидальному бреду и прочим милым вещицам, которые рано или поздно развивались у всех биотиков "старой закалки"? В конце концов, за любую силу надо платить. А человек, которому подчиняется темная энергия, платит сполна. Дэвис прикрыл глаза и сжал рукоять пистолета. Возможно, он знал, что все закончится именно так... но до последнего пытался обмануть себя. Он больше не представлял ни интереса, ни угрозы для Арии. Его время прошло. Теперь он снова — никто и звать его никак. По крайней мере, он мог уйти красиво... Да, это было его отличительной чертой — он умел устроить красивый финал. "Да чтоб вас всех, — мучительно подумал он, дрожащими пальцами включая инструметрон. — Чтоб вас всех... чертовы сукины дети... чертов Холден..." Корабль сотрясло, словно в предсмертных судорогах. Уровень кислорода стремительно падал, а добраться до челноков Джек в любом случае не успеет. Может, прихватить с собой и всю команду высадки? Это было бы вполне в его духе. Вздохнув и вытерев стекающую изо рта кровь, он с каким-то странным удивлением взглянул на ладонь. Будто видел собственную кровь впервые. А затем набрал на инструметроне код доступа к ошейнику Кассии. Лампочка на нем, извещавшая о готовности сдетонировать в любой момент по желанию владельца, мигнула и погасла. Этот кусок металла, начиненный взрывчаткой и принесший столько проблем команде "Звезды", отключился. — Не летите на Хар'Шан, — сказал Дэвис, не надеясь, что Холден его услышит. — Поворачивайте назад и уебывайте отсюда. Как можно дальше. Не приближайтесь к этому дерьму. Иначе вы все погибнете. Он никому никогда не говорил — и вряд ли бы признался в этом самому себе — но он хорошо понимал Кассию и то, о чем говорила азари-коммандос. Просто сначала не придавал этому никакого значения, списывал на барахлящий имплантат, на постоянные галлюцинации, на стресс... да на что угодно. Но еще с Яртара он начал видеть кошмары. Сначала только ночью, во сне, а потом уже и наяву. Кошмары, в которых он испытывал невыразимые мучения, а спасением казался лишь полет в темный космос, туда, откуда доносился голос. Или музыка. Трудно было сказать, что именно. Но Дэвис перестал бы быть Дэвисом, если бы позволил какой-то сраной машине засорить свои мозги. Нет, уж лучше так. Капитан должен пойти ко дну вместе с кораблем... И пускай этот корабль ему не принадлежал, все равно лучше так. Его кошмару суждено было сбыться, но в другое время, в другом месте и с другими людьми. — Перезапуск систем через двадцать… девятнадцать… — механический голос становился все тише и дальше, уходя куда-то за грань сознания и смешиваясь с другим, отдаленно знакомым, но умирающий капитан Холден уже не мог вспомнить, кому он принадлежит. И не хотел вспоминать. Перед тем, как провалиться в темноту, он почувствовал, что кто-то его тащит в сторону спасательной капсулы. *** …В квадратной, плохо освещенной тусклым светом люминесцентных ламп сидел молодой человек. Детектив Гарнер проверил все данные по датападу еще раз — нет, ошибки быть не могло, это точно был он. Все как один твердили, будто этот человек опаснейший преступник, но детектив с трудом мог поверить в это. Вот этот худой, если не сказать — костлявый, бледный, растрепанный паренек с таким лицом, будто он неделю пил, не просыхая, и есть знаменитый пират? Определенно, представлял он себе его иначе. Чуть ли не двухметровым качком, сыплющим из глаз биотическими молниями, затянутым в тяжелую броню, в одной руке — «Каин», в другой — уни-клинок, обагренный кровью несчастных порабощенных колонистов. Джек Дэвис выглядел совсем иначе. Он был похож скорее на какого-нибудь прощелыгу, торгующего красным песком из-под полы где-нибудь в трущобах земного космопорта. Угрожающим на вид он точно не был. Гарнер даже несколько расслабился, но входить в комнату для допросов все равно не стал — выучка не позволяла, а еще знание, что этот хлыщ на деле биотик девятого уровня. «Чего только не увидишь при такой работе», — рассеянно подумал детектив, проводя ладонью по и так гладкой и аккуратной прическе. Камеры были включены, микрофоны работали, на преступника в любой момент готова была наброситься охрана, но даже это редко когда надо было — обычно хватало банального душа из ледяной воды, и любой агрессивный убийца становился шелковым. Особенно если учесть, что одет он был в простую футболку и джинсы, порванные на коленке. Как и в любом уважающем себя участке, в камере для допросов был уродливый металлический стол с пепельницей, пачкой сигарет и стаканом воды. Заключенный сидел на стуле, руки его были скованы наручниками, позволявшими определенную свободу. Но по первому сигналу охраны эти наручники тут же стянут запястья так, что человек взвоет от боли. Кроме того, они еще и ослабляли воздействие темной энергии на имплантат и таким образом ограничивали биотическую силу, пусть и не в совершенстве. Вынести ударом сверхновой стены заключенный точно не мог, и этого было достаточно. Перед поникшей головой парня медленно замерцал дрон связи, возвещая о входящем сигнале. Отвечать на него не было необходимости, да и предоставлять такой выбор преступнику никто и не думал. Канал открылся автоматически, дрон мигнул, перелетел в более удобное положение, и вокруг него, словно вокруг искусственного сердца, начала формироваться голографическая фигура. Беседовать с заключенными лично или даже через одностороннее зеркало считалось устаревшей и опасной практикой, и инструкция запрещала без приказа даже приближаться к нему. Это было вызвано не только возможностью применения биотики против уполномоченных лиц, но и распространенностью кибернетических имплантатов, которые можно было использовать для нападения, а полное их отключение почти всегда вызывало проблемы со здоровьем и даже смерть. Фигура поначалу была почти прозрачной и расплывчатой, а затем начала обретать человеческие черты. Несколько секунд — и перед заключенным предстал детектив Гарнер собственной персоной, высокий, респектабельный человек с оливковой кожей и аккуратно прилизанными черными волосами. — Если хотите курить, не стесняйтесь, — произнес детектив в динамик, и голографическая фигура сделала высокопарный жест рукой в сторону пачки сигарет и пластиковой пепельницы. — Думаю, разговор наш будет долгим. Не так ли, мистер Дэвис? Заключенный сидел абсолютно неподвижно, положив руки на колени, будто прилежный ученик, и низко опустив голову так, что видны были лишь непослушные каштановые вихры. Он не отвечал, и Гарнер почти было подумал, что парень спит или потерял сознание, но биометрические датчики говорили об обратном. Джек не спит, он внимательно слушает и наблюдает, словно затаившийся зверь. Активность его мозга зашкаливала, словно он был на каком-нибудь профессиональном тесте. Но внешне это никак не отражалось. — Что ж, как пожелаете. Позвольте, я начну разговор, а вы поправьте меня, если я где-то ошибаюсь. Итак, — Гарнер открыл датапад с биографией преступника, собранной по разрозненным кусочкам информации. Что и говорить, история его была довольно богатой. — Вы сами из семьи колонистов, по крайней мере, на Земле никогда не были. В раннем детстве лишились родителей, попали в плен к батарианцам и были увезены на работы в шахтах нулевого элемента. Позже каким-то образом вы оказались на Прагии, где проводились эксперименты над биотическими способностями. Как вы оттуда спаслись? Ведь вы были подростком… Впрочем, можете не отвечать. Это для дела неважно. — Важно, — вдруг прохрипел заключенный и медленно поднял голову. На его, в общем-то, совсем не уродливом лице расплывался огромный кровоподтек. Кажется, кое-кто из задерживающих преступника не преминул воспользоваться шансом и поставить его на место. Неудивительно, ведь он сломал судьбы и жизни многим людям, чьи родные и близкие проживали в разграбленных колониях. — Это важно. Гарнер был удивлен таким рвением сотрудничать, а потому сначала даже слегка опешил. Он замолчал, а затем принялся что-то искать в своем датападе. — Уверены? Почему же, по-вашему, это так важно? Дэвис закашлялся и поморщился: во рту все еще стоял железный привкус крови. Какой-то стервец саданул его прямо по зубам, хорошо, что зубы остались на месте. Рассказывать этим легавым все о своей жизни он все равно был не намерен, все, что ему требовалось — заговорить их так, чтобы потеряли бдительность. Рассказать какую-нибудь красивую сказку, навешать лапши на уши и дождаться нужного момента. Однако упоминание о родителях и Прагии заставило что-то отозваться дикой болью в его голове. Такое не забывается, но что еще хуже — такое никогда и никому не следует говорить, если не хочешь провести остаток жизни в подобных камерах на подобных допросах, один за другим, одинаковых, как дети с номерами на запястьях. Поэтому он принялся цедить слово за словом, скупо и сухо, рассказывая о том, как родился на Иден Прайм, как родители умерли от загадочной болезни, что в те времена было далеко не редкостью — вакцины еще не успели разработать, и вирусы распространялись с чудовищной скоростью, кося ряды здоровых молодых колонистов эпидемиями, слабостью и смертью. О том, как мать в период беременности подверглась облучению нулевым элементом, что тоже было не редкостью. О том, как маленький мальчик попал в батарианский плен и несколько лет просто думал о том, как поесть и найти теплое место для сна, как выжить и прожить до следующего утра. О том, как его продали «Церберу» на опыты, как в лаборатории на Прагии прогремел взрыв («кажется, какое-то неисправное новое оборудование вышло из строя — я не помню, был ребенком»), и он, воспользовавшись моментом, как и многие другие дети, просто сбежал, куда глаза глядят. Мотался по Системам Термина, подрабатывал везде, где только мог, не чурался никакой, даже самой грязной работы, пока в один прекрасный день не очутился на Омеге. Конечно же, трудное детство и особенно пытки на Прагии оказали на него дурное влияние, отчего Джек и начал все ниже падать и все сильнее погружаться в мир преступности. Такая история вполне удовлетворила бы любого следователя. И только сам Дэвис знал, насколько более ужасной и отвратительной была правда. *** Он действительно родился на Иден Прайм, но на этом истина и оканчивалась. Планета была в то время почти не заселенной, но с самого начала колонизации было ясно, что она будет исключительно сельскохозяйственной — плодородная почва была в тысячи раз чище, чем на захламленной отходами и задыхающейся от перенаселения Земле. Горстка колонистов в городке под названием Новый Вашингтон (более идиотского названия для поселения терраморферов и придумать было нельзя, но вот догадался же кто-то) проживала свои короткие и наполненные болью жизни в борьбе за призрачное будущее человечества. Его мать, Лия Дэвис, работала на добыче полезных ископаемых для Земли, и особенно нулевого элемента, тяжкие последствия которого были до конца не изучены и проявлялись лишь спустя годы. Она не была ни красивой, ни особенно умной, но для правительства важны были другие качества — физическая выносливость и отсутствие любых врожденных и приобретенных пороков. Посему Лия была избрана покорять просторы новых планет, создавать пригодные условия для жизни и пополнять население будущих колоний. Мужа у нее никогда не водилось, а характер был настолько же тяжел, насколько и незамысловат. Проще говоря, она получала неплохие деньги за свою работу и возможность прыгать в кровать каждому встречному, поскольку выбора у мужского населения колонии было маловато — женщин, пригодных для таких работ, были считанные десятки. Новый Вашингтон никогда не страдал от недостатка алкоголя, а потому колонисты, устав от трудовых будней, направлялись прямиком в нехитрые заведения, где их и ждали гостеприимные объятия Лии. Надолго с ней никто не задерживался, и ее это вполне устраивало. Заводить семью в этой дыре никто не спешил, но судьба — и случайность — распорядились иначе. Чип контроля рождаемости, вживленный каждому колонисту, вышел из строя именно у Лии Дэвис, и именно в тот день, когда она наконец-то получила свой заслуженный выходной и решила неплохо провести время с одним симпатичным молодым пареньком-биологом. В счастливом неведении они провели веселую ночь, после чего женщина, встав поутру, отправилась на работу, а когда закончила, почувствовала легкое недомогание. Недолго думая, мисс Дэвис обратилась в единственное медицинское заведение в Новом Вашингтоне, оборудованное старой, разваливающейся техникой уровня двадцатого-двадцать первого века, где прошла полное обследование. Вообще говоря, такое обследование все жители колонии проходили как минимум раз в месяц из-за риска заражения новыми болезнями, но Лия решила, что в этот раз можно и поторопиться. Врач, вызывавший у нее брезгливость своими сальными взглядами и намеками и мерзопакостной бородкой, словно у козла, сообщил ей, что она беременна. С досады и отчаяния Лия потребовала немедленно прервать беременность, на что ей не без самодовольства ответили, что с ее высокими показателями облучения это с высокой долей вероятности невозможно. — Как так — невозможно? Ты совсем офонарел? — вскричала Дэвис, с ненавистью глядя на доктора. — Немедленно убери из меня эту гадость, или я… — Если это сделать, — спокойно ответил ей врач. — То, скорее всего, вы умрете. Вы видели свои показатели? Они в сотню раз превышают норму. — Откуда, блин, такие цифры? Все ведь было нормально неделю назад, — фыркнула Лия с подозрением, что этот чертов костоправ ее просто дурачит. А она уже было почти решилась затащить его в постель. Ну и пусть теперь катится колбаской, если решил, что может играть самого умного. Она прекрасно была осведомлена о рисках облучения и всегда придерживалась пределов нормы. За неделю ее уровень облучения не мог подскочить до таких высот, это было просто невозможно. — Ты пьян, что ли? — Отнюдь, — лицо врача выражало полнейшую серьезность. — Я уже отправил отчеты на Землю. Таких показателей я еще ни у кого не видел. Вы случайно не натыкались на какой-нибудь протеанский артефакт? — Какие артефакты, все те же шахты и карьеры, — устало произнесла Лия, откидываясь на кушетку. Кажется, на этот раз она угодила в неприятности, и что-то ей подсказывало, что это как-то связано с вышедшим из строя чипом. Доктор строго-настрого запретил ей предпринимать какие-либо попытки избавиться от ребенка, и у нее возникли смутные подозрения, что этот хмырь просто хочет, чтобы она родила какого-нибудь мутанта, чтобы ставить на нем опыты. Законсервировать в спирту, отвезти на Землю и потом похваляться перед консилиумом таких же снобов в белых халатах своими «достижениями». А ведь выносить и родить это нечто предстоит ей, Лие! Где ее заслуженная награда за такие труды? Она была готова зуб дать, что не получит ни полпроцента с доходов этого придурка. Если, конечно, этот ребенок вообще не помрет еще в утробе от такой дозы облучения. — Я буду ежедневно наблюдать за вашим состоянием, мисс Дэвис, — мягко произнес врач, что-то быстро набирая в датападе. — И попрошу не уклоняться от обследований. — Ха, обследования, — хохотнула женщина. — Знаю я ваши обследования. Небось под юбку мне хочешь залезть, и все дела. Доктор проигнорировал этот образчик юмора рабочего класса и продолжал спокойно давать рекомендации. Ей придется сидеть на строгой диете, избегать любого контакта с вредными материалами, а также полностью отказаться от алкоголя и случайных половых связей. На этом месте Лия взвыла, как раненый олень. И немудрено — развлечений в Новом Вашингтоне больше не было, разве что сутками читать электронные книги и коротать вечера за просмотром бейсбольных матчей, транслирующихся с Земли. Более ужасной ее жизнь сделало бы только одно… — И еще, самое главное. Никаких антибиотиков и лекарственных препаратов, которые могут повредить плоду, — безжалостно закончил врач. Лия уронила голову на ладони. — Даже если вас будет тошнить, даже если вам будет больно — вы должны терпеть до последнего. Я постараюсь сделать все, что смогу, но рисковать нельзя. Ваш чип контроля рождаемости придется извлечь. Новый вам поставят после того, как все закончится, и ваша жизнь вернется в прежнее русло. Не бойтесь. Все будет хорошо. Но врач солгал. Как и вся его братия, он лгал напропалую. Ничего не было хорошо в жизни Лии после этого несчастливого дня. Ее мутило, крутило, и к концу восьмого месяца она уже готова была на все, лишь бы закончились ее мучения. Так как от работы тяжелее перекладывания датападов ее отстранили, женщина изнывала не столько от боли, сколько от скуки. Даже пару раз пыталась тайком пробраться в бар, но, похоже, дотошный врач строго-настрого запретил продавать ей алкоголь и вообще гнать из таких заведений поганой метлой. В конце концов Дэвис смирилась с ролью инкубантора для неведомой зверюшки (а предположить, ЧТО может родиться после такого облучения, она даже в самых страшных своих кошмарах боялась) и просто считала дни и недели до завершения всего ада. К ее удивлению, роды прошли совершенно нормально, ребенок выглядел здоровым и совершенно человекоподобным. Уровень нулевого элемента в нем по-прежнему зашкаливал, но сама Лия избавилась от побочных эффектов всего за пару месяцев после рождения ребенка. С именем она не стала заморачиваться и выбрала первое, пришедшее на ум — Джек. Мальчишка оказался тихим и послушным, и следующие пять или шесть лет жил с матерью под строгим наблюдением дотошного врача. Тот не смог выявить в нем биотических способностей, хотя все предпосылки к этому были, и даже слишком пугающие. Лия очень скоро вновь вернулась к прежней жизни и внимания ребенку почти не уделяла, более того, она его возненавидела, ведь мальчик отнимал у нее и так много времени и сил, да еще и болтался по всей колонии, доставая других колонистов, и отпугивал потенциальных ухажеров. Когда никто не видел, Лия его поколачивала, а рука была у нее тяжелая, как и характер. Вскоре всем надоело спрашивать, откуда у ребенка синяки и ссадины («ну как же, малой ведь, лазает везде, падает… ребенка никогда не видели?»), и они оставили скромное семейство Дэвисов в покое. Что касается предполагаемого отца Джека, тот испарился в ту же секунду, как узнал о беременности Лии, и больше ноги его в Новом Вашингтоне не было — то ли вернулся на Землю с внезапным приступом аллергии на местную флору, то ли перевелся в другую колонию подальше от новоявленного потомства. Посему Джек рос в абсолютном беспризорном одиночестве, хотя кров и стол у него были. А Лия, получив небольшую премию за «вклад в развитие колонии», быстро спустила ее на кутеж в барах и вернулась к полунищенскому существованию. На Иден Прайм все шло своим чередом, земля стала гораздо дружелюбнее и уже всходили обильные посевы. Но добыча полезных ископаемых не останавливалась ни на секунду. В один не слишком удачный день мисс Дэвис, работая в шахте, попала под внезапный обвал. Ее коллеги-рабочие искали ее три дня, но когда обнаружили, оказалось, что женщина умерла мгновенно — свалившаяся на нее скала раздавила голову Лии, словно орех. И Джек был теперь уже официально признанным круглым сиротой, сыном полка, которого воспитывала по чуть-чуть вся колония, по крайней мере, ее немногочисленная женская часть. Мальчишка интересовался оружием, что неудивительно для мальчишек вообще, но по-прежнему никаких способностей к управлению темной энергией не проявлял. За прошедшие годы его окончательно перестали бояться, обстоятельства его рождения стерлись из памяти простых рабочих людей, и никто, кроме врача с козлиной бородкой, больше не ожидал от него неприятностей. Однако когда на Иден Прайм прилетел батарианский торговый корабль, стало уже не до шуток. Кое-кто даже говорил, что проклятый мальчишка принес им только неудачу — ведь самой первой погибла его мать. Кто-то охотно рассказывал, что погибла она не случайно, что на самом деле несчастный случай в шахте был подстроен неизвестными агентами, стремящимися стереть с лица земли всех, кто знал правду о Джеке. Как будто в подтверждение этой теории, во время первого же налета пиратов был убит и доктор, следящий за рождением и развитием ребенка. Но все-таки большинство не верило в эти глупые россказни и относилось к Джеку, как к обычному беспризорнику, кои рано или поздно появляются в любом человеческом обществе. Когда же ему исполнилось семь, Иден Прайм в третий раз стал жертвой пиратов. Только после этого правительство озаботилось более вдумчивым обеспечением колонии системами ПВО и охраной, способной на нечто большее, чем шпынять нарушителей общественного порядка. Тех, кто прилетел после, уважали и боялись, но вот для маленького мальчика по имени Джек это не имело никакого значения. Страшные монстры, которые называли себя батарианцами, уже увозили его на борту своего торгового судна (которое, судя по обилию пушек, торговым считалось лишь по каким-то бумагам) туда, где последующие несколько лет он должен был работать на износ. По иронии судьбы, везли его в шахты, где он должен был помогать добывать нулевой элемент. Как и его ныне почившая в тех же шахтах мать. Но семилетний ребенок этого всего, конечно же, не знал и с трудом понимал одно: теперь он один и единственное, что ему необходимо сделать, это выжить. *** — Мы знали о налетах на Иден Прайм, но… — попытался было оправдаться Гарнер, даже до конца не понимая, почему он вообще должен оправдываться за такие вещи. — Да бросьте. Я все знаю, — пожал плечами Дэвис и потер кровоподтек на виске. Его разбитые чьим-то кулаком губы скривились в горькой усмешке. — Кому интересна какая-то захудалая колония, когда на Земле происходит такое. Это я оставил в прошлом, как и все остальное. — И подались в преступники, видимо, от отчаяния и отсутствия выбора? — детектив фыркнул. — Простите, но в это трудно поверить. Программа N7… — Засуньте в жопу свою программу, — вдруг прошипел Джек. — Вы ни черта не знаете обо мне. И если вы думаете, что я делал все это от хорошей жизни и присутствия какого-то выбора, то вы, черт побери, просто дебил. Гарнер снова опешил от такого напора. Да что же это такое, почему этому тощему засранцу удается постоянно подловить его? Каждый раз реакция преступника была неожиданной и заставляла детектива замолчать на несколько секунд. А это было смерти подобно, проявлять робость или неуверенность перед обвиняемыми строго запрещалось, ведь таким образом они перехватывали инициативу у допрашивающего. Правда, сегодняшний допрос с трудом можно было называть обыденным. Преступник попался далеко не из рядовых — на счету этого молодого человека с внешностью бродяги был десяток разграбленных колоний, во всех случаях — применение оружия против мирного населения, несколько особо жестоких убийств, и всегда, везде без исключения он забирал часть населения для последующей продажи в рабство. Его жестокость и безжалостность граничили с сумасшествием, и Гарнеру было невдомек, почему же именно Дэвис, переживший на своей шкуре все ужасы похищения, сам впоследствии начал заниматься этим. Все как-то не сходилось. Выбора у него, может быть, поначалу действительно не было, но потом… Почему он не помчался к Альянсу после освобождения с Прагии? Почему колесил на каких-то пиратских кораблях по Термину, не давая о себе знать? И его биотика — у Альянса было полно программ для юных биотиков, где Джеку могли бы помочь. То, что он выжил после батарианского плена, Прагии и Омеги, являлось настоящим чудом. Или просто невероятным везением. Если какие-то агенты из Альянса и приложили руку к судьбе Дэвиса, Гарнеру об этом было неизвестно. Более того, ему дали четкий приказ добыть железные доказательства и желательно чистосердечное признание обвиняемого, после чего тот отправился бы на пожизненное заключение, а то и на высшую меру. — Продолжим, — кивнул наконец детектив после минутного раздумья. — Как вы попали на Прагию? — Как-как, — усмехнулся Джек. — «Церберовцы» предложили неплохую сумму. Десять тысяч кредитов, цена хорошей пушки на черном рынке. Естественно, батарианцы сразу согласились. Ибо я сам не дал бы за оборванного мальчишку больше пятисот. Плюс ящик пива, может быть. *** Он был очень, очень смышленым ребенком — буквально схватывал все на лету. Уже на первых годах своей жизни он усвоил, что в ответе только сам за себя, и другие никогда и ни за что не будут бескорыстно помогать ему. Инстинкт выживания заставлял его вести себя тихо, скромно и не вылезать, когда того не требуют. Когда мать, напившись, порывалась его поколотить, Джек прятался. Когда батарианцы колотили его уже гораздо сильнее, он молчал и изображал неодушевленный предмет обстановки. Именно этого хотели от него новые хозяева, и он только рад был подчиниться. Ведь у него не было ничего, что можно было бы противопоставить пиратам, кроме острого ума и смекалки. Он научился терпеть и игнорировать боль, голод, холод, любые мыслимые неудобства, твердо зная, что попытка от них избавиться повлечет за собой еще более суровое наказание. Долгий перелет на корабле он вынес довольно сносно, а прибыв на астероид, где и проходили работы по добыче ископаемых, оказался в тесном помещении, забитом такими же испуганными и растерянными, как и он сам, людьми. Детей тоже было много, но пользы от них было как с козла молока — на шахтах работали в основном взрослые рабы, и Джек служил у них на побегушках. Но легче от этого его жизнь не становилась. Условия работы были ужасны и рассчитаны скорее на роботов, чем на живых людей. Сутками не видя неба, он порой засыпал прямо в шахте, в какой-нибудь подсобке, под звуки урчания собственного живота. Впрочем, его упорству могли позавидовать многие другие, те, кто сломался еще в самом начале. Уровень смертности на работах превышал все разумные пределы, но Джеку, конечно, все это было стало казаться рутиной. Каждый день кто-то из рабов умирал, а на его место привозили нового. Умирали от чего угодно — от истощения, удушья, сердечной и прочей недостаточности, разнообразных болезней, падали в ямы, погибали под завалами, умирали в драках за еду и медикаменты. Но чаще всего умирали от собственных рук. Никто не хотел бесславно закончить свои дни на забытом богом астероиде, но выбора не было — либо умрешь в мучениях после нескольких лет труда в скотских условиях, либо быстро и легко, избавившись от страданий. Многие избирали этот путь. Но только не дети. И не Дэвис. Он оказался упорнее и цеплялся за жизнь, как выброшенный на улицу щенок. Подбирал объедки, когда мог — воровал. Он научился разбираться в лекарствах не хуже какого-нибудь заштатного доктора, знал, что и когда нужно принять при каких симптомах. Однажды он украл у какого-то мужчины целую упаковку микроампул-стимуляторов, а через неделю жертва его воровства нашла свою смерть, напав на охранника. Конечно же, таких буянов расстреливали без суда и следствия. Джек радовался: ведь теперь ему не придется прятаться и скрываться от праведного гнева того человека. Мертвецы не кусаются, они не страшные и не могут причинить вреда. Чем больше мертвецов, тем лучше ему, Джеку, ведь нехитрые пожитки умерших тоже можно было растащить на собственные нужды. Он перестал бояться трупов в первые полгода своей работы на шахтах и относился к ним, как к части пейзажа. О том, чтобы с кем-то подружиться или хотя бы завести знакомство, и речи не шло — каждый был за себя, и жестокость в обществе детей порой превышала даже ту, что проявляли по отношению друг к другу взрослые. Через год, когда он уже почти превратился в какое-то подобие животного, крысы, живущей на объедках и том, что успела стащить, Джек заметил, что некоторые дети начали проявлять странные симптомы. Они перестали искать, чем бы перекусить, и вместо этого жались кучками по углам, внимательно наблюдая, не проходят ли мимо охранники или взрослые. Сам Дэвис никогда не принимал участие в таких вот стайках, они формировались совершенно произвольно, и теперь был этому рад, потому что, похоже, детей начала косить какая-то жуткая зараза. Многих постоянно рвало, у них случались припадки, некоторые вели себя, словно буйнопомешанные. У Дэвиса в его тайнике скопилось уже приличное количество медикаментов, которые он припрятал на случай чрезвычайной ситуации, но ему даже в голову не пришло поделиться ими с собратьями. Наоборот, он перепрятал свои сокровища в страхе, что обезумевшие дети найдут и отберут их. Но они знали, что Джек, словно сорока, тащит все, что плохо лежит, и начали назойливо преследовать его, требуя выдать местоположение тайника. Некоторые даже пытались его избить, навалившись толпой, но юркий мальчишка всегда находил способ убежать и спрятаться, благо в шахтах в изобилии водились темные и укромные места. Как-то вечером (он определял, что наступает вечер, по сигналу окончания работ от системы оповещения) Дэвис шел к одному из мест ночлега, которые он успел несколько раз поменять за последние недели, и увидел, как мальчик лет десяти в агонии бьется на полу. Постаравшись обойти его, Джек ускорил шаг, но умирающий схватил его за штанину и сжал так крепко, что вырваться не было никакой возможности. Он беспомощно отполз как можно дальше, стараясь не прикасаться к мальчику (мало ли, вдруг он заразный), и наблюдал, как тот умирает. Мальчик не пытался позвать на помощь, не пытался уползти к своим — он просто лежал на земле, порою судорожно дергаясь, свиваясь всем телом в тугой комок и тут же, взвыв, распрямляясь, как стрела. Он валялся в луже чего-то темно-красного, выблеванного из собственного желудка, и Джеку показалось, что это его собственные внутренности. Но он не испытывал отвращения, лишь страх подцепить заразу и желание поскорее вернуться к своему одиночеству. Когда мальчик умер, было около двенадцати тридцати ночи. После нескольких часов молчаливой, звериной агонии, несчастный больной испустил дух и замер, накрепко вцепившись в штанину Джека. Тому даже пришлось оторвать кусок ткани, чтобы освободиться, но произошедшее заставило его задуматься не на шутку. Если в шахтах среди детей распространяется инфекция, то ему следовало быть крайне осторожным и как можно меньше пересекаться с другими. В этот же день, ближе к утру, его впервые начала посещать мысль о побеге. Конечно же, это было почти неосуществимо — покинуть шахту он мог бы попытаться, но что дальше? Ему понадобиться костюм, чтобы перемещаться по поверхности, на которой к тому же невозможно было дышать без респиратора. Ему потребовалось бы или выкрасть корабль, или пробраться на него так, чтобы его не засекли и увезли куда-нибудь на планету. А что потом? Точно такая же беспризорная жизнь с постоянным страхом погибнуть, полуживотное существование на задворках любого, мало-мальски успешного общества. В конце концов, Джек решил, что бежать смысла нет. Но вскоре произошло нечто такое, что перевернуло его представления о том, на что готов пойти человек ради малейшей надежды на жизнь и свободу. Дэвис не особенно считал дни и месяцы своего пребывания в плену, ему казалось, что прошло, по меньшей мере, лет десять, но — все дети склонны преувеличивать. Всего три года спустя ему представился шанс улететь с астероида, хотя, как следовало ожидать, выбора ему никто не давал. Дети потихоньку вымирали, привозили все новых и новых, но оставались несколько десятков «стариков» — этих юных ветеранов ада, прошедших все испытания. Они были сломлены, но живы. Сомнительный успех, если спросить у Дэвиса, но он предпочитал не вмешиваться и быть диким одиночкой, чем сходить с ума со всеми за компанию. Он был белой вороной, паршивой овцой, которого сторонились и считали чем-то вроде призрака шахт. Три года он не подозревал, что за странная болезнь косила их ряды, но к концу своего пребывания в рабстве все же узнал правду, хотя теперь он сказал бы, что предпочел бы и вовсе ее не узнавать. Он спокойно дремал в одной из ям, когда мимо него прошаркали несколько десятков шагов. Джек уже давно научился слышать любой шум и шорох издалека и даже определять, кто его издает — взрослые или дети, с какой скоростью они идут и даже предугадывать, зачем. Что-то в тот момент заставило его затаиться, превратиться в подобие пыли на камнях, почти перестать дышать и лишь отчаянно, до гула в ушах вслушиваться в приближающиеся шаги. Да, определенно это были дети. По шарканию и сбивчивому темпу он предположил, что это «старички». Они и внешне походили на стариков — ссутулившиеся, тощие, с осунувшимся лицом в морщинах. Глаза их были мертвы, в них лишь иногда проступал некий проблеск сознания и понимания, но даже у собак он бывал чаще, чем у этих детей. Они давно превратились в тоннельных крыс и смирились с этим. Возможно, именно поэтому маленький Дэвис и избегал их. В нем еще теплилась жизнь и разум, то, что подсознательно хочет уберечь любой человек. Осторожно выглянув, когда шаги немного удалились, он посмотрел вокруг. Дети завернули за угол, они что-то тащили, что-то, завернутое в темную и грязную ткань. Вслед за ними и их ношей тянулся длинный мокрый след, поблескивающий в тусклом свете ламп. Джек подслеповато прищурил глаза — он привык жить в полумраке и слишком яркие пятна раздражали зрение. Принюхавшись, он сморщил нос. Даже привыкнув к запаху гниения, пота, крови и страха он был ошеломлен. Пахло застарелыми трупами, так, как пахнет в выгребной яме, куда сваливают тела. Заинтересовавшись, Дэвис выпрыгнул из ямы и бесшумно прокрался вслед за стайкой детей. Он и сам частенько обирал мертвых, но не мог понять, зачем детям тащить мертвеца с собой, да еще и порядочно подгнившего. Ответ на свой вопрос он нашел через несколько футов, в закутке, где когда-то хранил свой тайник. Сунувшись в крошечное помещение, больше похожее на импровизированную кладовку, он отшатнулся, когда в нос ударила уже настоящая вонь, от которой глаза слезились. Дети, сгрудившись кучей над порванным мешком, разом дернулись и повернули к нему головы. Их глаза поблескивали какой-то фанатичной агрессией, напоминая потревоженных крыс, загнанных в угол. Джек стал медленно отступать, стараясь не сводить глаз с детей. А вдруг набросятся? Но те только смотрели на него, оскалившись, и издавали странный вибрирующий звук. — Вы, — обвиняющий перст Дэвиса указал на одного из «старичков». — Вы психи. Он отчетливо видел, как по подбородку у одного из них течет густая бордовая капля. Второй торопливо подбирал ртом что-то из ладони и жевал. При более внимательном рассмотрении это оказались крошечные белые червячки. Горстка личинок, похожая на рис, только копошащаяся и живая. — Вы трупы жрете, — сказал Джек констатируя факт. — Психи. Психи! — Пошел отсюда, — рявкнул самый большой «старичок», видимо, предводитель. Его лицо было вымазано в крови, в зубах застряли ошметки плоти. — Пшел! — и он кинулся вперед, угрожающе шипя. Дэвис отпрянул и бросился со всех ног в спасительную темноту шахт, а в голове его билась лишь одна мысль, мысль, которая все последующие дни занимала его целиком и полностью: «Я не хочу так. Я не хочу быть таким. Я человек…» Его выкупили всего через неделю с небольшим. Еле вытащили из той дыры, в которую он забился. Мальчишка так вопил и отбивался, что потребовалось двое здоровенных охранников, чтобы его утихомирить. Но когда Дэвис был наконец извлечен на свет (в буквально смысле слова — в его лицо с беспощадной жестокостью ударил яркий луч фонаря), перед ним стояли несколько людей в бело-желтой броне, вооруженных тяжелыми пушками и с лицами, закрытыми шлемами. Их корабль сел на астероид совсем недавно и, как понял мальчишка, они покупали рабов, но не всех — искали каких-то особенных. Один из этих людей подошел к Джеку и, достав какой-то прибор, провел им перед лицом мальчика, а затем удивленно цокнул языком и принялся бешено набирать что-то на уни-инструменте. Потом он тихо переговорил по коммуникатору с кем-то еще и кивнул батарианцу, удерживающему Дэвиса. — Плачу десятку за этого. — Десять кредитов? — возмущенно проскрипел батарианец, но человек прервал его взмахом руки. — Десять тысяч. Никаких вопросов, никакого торга. Забираю его прямо сейчас, а вы получаете деньги. На корабль мы его сами доставим. Батарианец остолбенел было от удивления. Как, десять тысяч — за этого маленького пыжака? Но колебался он недолго и тут же принялся улыбаться своим уродливым многозубым ртом и жать руку покупателю. Дэвис только щурился, непонимающе оглядываясь вокруг и искренне желая вновь оказаться в шахтах, где было столько восхитительных закоулков для того, чтобы спрятаться от жестоких незнакомых людей. Но вернуться вниз ему уже было не суждено, батарианец отдал его бело-желтым людям и, довольный полученным барышом, спокойно направился к себе. Он не знал, что через два месяца после того, как увезли того странного мальчика, на астероид совершат рейд враждующие группировки пиратов-работорговцев и перестреляют почти всех своих конкурентов, а заодно с ними и почти всех рабов. Сам же батарианец, продавший мальчишку-раба, будет подвергнут народной забаве своей расы — пыткам и обезглавливанию, а его голова будет украшать приборную панель на корабле под названием «Моргам-Тар». Но всего этого он не знал, а посему купил у местного барыги кроганского ринкола и упился до блевоты, празднуя выгодную сделку и искренне полагая, что облапошил тупых человеков. А Джек в это время летел на современном, дорогом, удобном и красивом корабле с буквой «С» на борту к отдаленной планете, покрытой джунглями, с поэтичным названием Прагия. *** На Прагии поначалу было не так уж и плохо — по крайней мере, так казалось юному Дэвису. В первые годы его пребывания на станции, жизнь там казалась ему настоящим раем по сравнению с рабством у батарианцев. Ведь у него было безопасное место, чтобы спрятаться, его кормили три раза в день полноценной едой — уж точно ни в какое сравнение с той баландой, которую выдавали на астероиде и объедками, подбираемыми после пиршеств охранников. Правда, комната у него была крошечная и больше походила на камеру-одиночку, но зато не приходилось каждую секунду трястись за сохранность своей шкуры. В камере была спартанская обстановка, но Джек искренне радовался узкой койке с настоящей постелью, столу и стулу, крыше над головой. Несколько раз в день приходили милые, улыбчивые люди в бело-зеленой униформе с уже знакомой буквой на рукаве и вели его на обследования. Мальчишка молчал и не сопротивлялся, хорошо усвоив, что если делать все, что скажут взрослые, то и жизнь будет малиной. В первую неделю на Прагии его просто изучали, как интересный вид жука, мутировавший в нечто новое. Через какое-то время его отвели в страшную белую комнату с медицинским модулем. Джек немного боялся, но когда он лег в капсулу, то тут же отключился. Придя в себя, мальчик ощутил, что в его теле что-то изменилось. Если конкретно — сзади, на шее, у основания черепа, теперь отчетливо что-то проступало. Когда Дэвис попытался было ощупать это нечто, ему дали по рукам — не тереби, мол, а то отвалится. Он послушался. Через несколько дней после операции его отвели к другим детям в большой зал и принялись объяснять о биотике — Джек слушал, затаив дыхание, и с каждой секундой все больше ощущал восторг и надежду, ведь ему объявили, что он обладает некой великой силой. Что-то говорили об облучении, о темной энергии, о нулевом элементе. Какие-то слова из этой лекции он уже слышал в глубоком детстве от матери и от бородатого доктора, но тогда не придавал им значения. — Посмотрите на этот лазер, — тем временем говорила немолодая женщина с подтянутой фигурой и серыми, как сталь, глазами. — Если настроить его на широкую полосу, то его мощность падает. Если же луч будет узким, то может проплавить практически любую преграду. Ваша сила — как и этот лазер, нуждается в настройке, контроле и концентрации. Имплантат, вживленный в вашу шею, это как бы «рычаг», который помогает вам регулировать мощность и силу биотики. В нем также встроен предохранитель, который не позволяет темной энергии набрать слишком большую мощность. Такие случаи чреваты большими проблемами с вашей нервной системой и способы даже убить. Поэтому относитесь к имплантату, как к гарантии того, что ваш дар не обернется против вас самих. С этого дня я буду обучать вас различным психомнемотическим приемам, которые чаще всего используют биотики-азари. На данном этапе обучения мы выявим наиболее способных, а те, кто будет хорошо учиться и добиваться успехов, получат призы. Кто бы сомневался! Дэвис с упорством и рвением настоящего трудоголика посещал занятия и старался изо всех сил. Поначалу у него не получалось даже поднять стакан воды, но со временем занятий с мисс Картер он осознал, что всегда боялся применить свою силу. Это создавало психологический барьер, от которого нужно было избавиться. За каждый успешно выполненный прием он получал дополнительный паек, или время, которое мог провести, гуляя по внутренним дворам комплекса. Жизнь просто не могла быть лучше, и мало-помалу мальчик начал понимать, что он отличается от других людей именно тем, что превосходит их. Это все объясняло. И неприятие собственной матерью, и враждебное отношение к нему обитателей астероида, и то, что он никогда и нигде не чувствовал себя своим. Здесь же, среди собратьев-биотиков, он впервые ощутил себя дома. Но, как и всегда в жизни Дэвиса, идиллия продлилась недолго. Вскоре на Прагии началось тотальное изменение порядков. Руководящий состав почти полностью был изменен, осталась лишь мисс Картер — инструктор, с которым у Дэвиса возникло даже некоторое взаимное уважение и доверие. Детей перестали выпускать без надзора из камер, требования повышались с каждым днем, и Дэвис уже с трудом поспевал за ними. Ему приходилось напрягаться изо всех сил, а порой, по ночам, у него начинались приступы мигрени. Через несколько лет Прагия перестала казаться ему таким уж хорошим местом. Он почти не виделся с другими учениками, а когда ему исполнилось пятнадцать, то уже и забыл их лица и имена. Да и менялись они часто. Ему не приходило в голову, что кто-то из них мог погибнуть, до того момента, как его самого вновь отвели в белую комнату с медицинским модулем. — Субъект номер пятнадцать-три-ноль-три, — уставшим голосом объявил молодой человек, закрывая Дэвиса в капсуле. — Испытание препарата тридцать семь «Д». Что ж, будем надеяться, что это сработает. Мы и так уже слишком многих потеряли, нужно дорабатывать препарат, иначе Призрак с нас шкуру спустит… — Да брось, — фыркнул его ассистент, что-то настраивая на панели капсулы. — Подохнет этот — привезут нового. Ты, главное, болтай поменьше и делай свою работу. Субъект Ноль привезут со дня на день, и я хочу быть уверен, что у нас все будет готово. Остальные, как сказал босс — расходный материал. Услышав это, Джек вздрогнул. Похоже, его инстинкты не подводили. Прагия превратилась в гигантскую бойню, замаскированную под респектабельное учебное заведение для биотиков. Сам он был всего лишь рабом, купленным у батарианцев, а потому никто не станет задавать лишних вопросов, если его вдруг не станет. И спустят его тело через отстойник куда-нибудь в бескрайние джунгли планеты, где его останки превратятся в пыль. На астероиде он хотя бы мог убежать вглубь шахт и спрятаться, а здесь… здесь было некуда идти. Металлическая коробка, бывшая его комнатой, прослушивалась и просматривалась, каждый уголок комплекса мерцал красными огоньками камер слежения. Он был в клетке, и шансов вырваться не было — лишь терпеть и изо всех сил бороться за жизнь. Когда подействовал препарат, он отключился и больше ничего не запомнил. Придя в себя в своей комнате, он несколько часов просто лежал, уставившись в серый потолок с флуоресцентными лампами. Голова болела неимоверно и Джек ощущал себя выжатым, как лимон. Имплантат, казалось, раскалился добела и жег кожу на шее. Это ощущение прошло лишь к ночи, и на смену ему пришла сонливость и галлюцинации. Дэвис тогда впервые испугался самого себя, того, чего нельзя избежать, нельзя укрыться. Он чувствовал себя отвратительно. Но судя по взглядам, которыми его одарила мисс Картер на следующем занятии, она была удивлена, что он все еще жив, и более того — его способности усилились. Но вот настроение у него ушло безвозвратно. Он просто механически повторял указания, не стремясь выделиться, не стремясь быть лучшим. Через несколько месяцев бесполезных попыток мотивировать истощенных, измученных испытаниями препаратов на себе детей, руководство комплекса придумало гениальный план — стравливать их друг с другом. Ведь, как говорили они, желание выжить — это то, что заставит их действовать на грани собственных сил. И они не прогадали. Джек действительно показывал лучшие результаты по комплексу… за исключением еще одного ребенка. Эту девочку Дэвис видел лишь несколько раз, но она поразила его до глубины души. Ей было лет тринадцать, короткие каштановые волосы растрепались, а лицо было покрыто следами от слез. Но что-то в ней привлекло внимание Джека, что-то такое, от чего невозможно было отвести взгляд. Они никогда не сталкивались на поединках, но несколько раз им удавалось вырваться на несколько минут и поговорить. Ее звали Дженнифер. Дженни, как называл ее Дэвис. Малышка Дженни, которую все остальные называли просто — Субъект Ноль. Она была растеряна и постоянно плакала, а он пытался как мог утешить ее. Слабо получалось, учитывая его опыт общения с себе подобными, но Дженни была благодарна и за эти неловкие попытки побыть ей другом. Вдвоем они стали теми, с кем никто не хотел встречаться на поединках. Джек и Дженнифер были самыми сильными биотиками в комплексе, от рук которых погибло уже несколько других подростков, но Дэвису было на это наплевать. Он никогда не скорбел о чьей-либо смерти. Справедливо считая, что выживает сильнейший и хитрейший, мальчик в глубине души молился о том, чтобы ему никогда не довелось встретиться в бою с Дженни. — Знаешь, — как-то сказала она, когда они вместе прятались в ванной комнате, в углу, который плохо просматривался с камеры. — Ты мой единственный друг. Он промолчал, даже не улыбнулся, но сердце его дрогнуло. Друг? Он стал кому-то другом. Впервые в жизни кто-то выразил к нему чувства, и это было… чудесно. Он обнял свою подругу и зарылся лицом в ее великолепные, хоть и спутанные, каштановые волосы, и просто сидел, молча, не двигаясь, словно боясь спугнуть этот редкий момент искренней радости. В последнее время его ничего не волновало, кроме желания продержаться дольше остальных. Он не рассказывал ей, как его водили на новые операции, испытывали на нем какие-то новые био-усилители, как он третьего дня чуть не выблевал собственные внутренности после одного из таких «тестов». Как видел в углу своей комнаты мертвое, размозженное лицо матери, которое уже почти забыл. Он не рассказывал ей ничего. Джек знал, что и ей приходится несладко. Но она была бойцом от природы и держалась не хуже своего друга. Пару раз ему доводилось видеть ее в деле — и он совершенно точно знал, что никто больше в комплексе не годиться ей в подметки. У нее было большое будущее как у биотика. Поэтому он не уставал повторять ей, что они выкарабкаются. Вот еще год, и они обязательно выберутся отсюда, станут уважаемыми специалистами, станут богаты и счастливы и конечно же — никогда не покинут друг друга. Детская непосредственность. Она рассеялась через полгода, когда видеться с Дженнифер он почти перестал. В последний раз он увидел ее, когда девчушку вели на ринг. Сгорбленная, дрожащая, с болезненно блестящими глазами, она, казалось, совсем не узнала Джека. Только скользнула по нему взглядом, как по предмету обстановки. Облизнув языком пересохшие губы, она юркнула в дверь, ведущую на арену, и Дэвис услышал ее нервное хихиканье. Это заставило мороз пробежаться по его спине. Сколько же может вынести человек — девочка! — прежде, чем превратиться в конченого психа? Нужно было бежать, и бежать немедленно, пока они не превратили ее в бездушный остов. Впрочем, сам Джек был ненамного лучше. Он перестал беспокоиться о выживании, хотелось лишь одного — отомстить этим подонкам, превратившим его не просто в рабочую силу, но в подопытного кролика во имя неведомой ему, но несомненно великой цели. А он все еще был человеком, хотели они того или нет. И Дженни была человеком. Она заслуживала лучшего, чем у нее было, она заслуживала сама решать, что ей делать. Мысли о свободе казались ему чем-то недостижимым. Крамольным. Извращенным. Но чем больше он думал об этом, тем больше ему казалось, что вся жизнь вела его к этому моменту просветления. Он имел право быть свободным. Эти мысли доставляли ему почти физическое наслаждение, какое испытывает любой подросток, делая нечто запрещенное. И через два года, когда он уже полностью составил план побега (который, к слову, просто обречен был на сокрушительный провал) — Дженни его опередила. Первым, что он услышал, был чудовищный грохот. Как будто в центре комплекса взорвалась бомба. Все здание сотряслось, словно в предсмертных конвульсиях, и Дэвис быстро прильнул к единственному окну в двери собственной камеры. Завыла сирена, кто-то куда-то бежал, спотыкаясь и падая, но он никак не мог понять, что происходит. Он и помыслить не мог, что это было кем-то подстроено. Когда отключилась система безопасности, его дверь открылась, и несколько минут парень просто глазел на пустой коридор, вытаращив глаза. Но долго ждать ему не пришлось. Мимо пробежала стайка ребят из других камер, и, рассудив здраво, Дэвис кинулся за ними. Они бежали куда глаза глядят, а позади них как будто рычал огромный, неповоротливый зверь. Системы отключались одна за другой. В большом зале, который превратили в ринг для детей, бушевал пожар — противопожарные системы выбивались из сил, но затушить ревущий огонь уже не могли. Плиты пола были вывернуты, стены — покрыты копотью и сажей. И еще чем-то красным, на что Джек предпочитал долго не смотреть. — Субъект Ноль на свободе! — надрывались динамики. — Повторяю! «Красная» тревога! Субъект Ноль на свободе! Эти слова заставили Джека замереть в ошеломлении. Дженни?! Это все… устроила она? Но как? И зачем? Однако долго размышлять не было времени, комплекс разваливался на части, и пока он не погребен под обломками, Дэвису следует поторопиться. Каким-то чудесным образом он нашел коридор, ведущий к платформе для шаттлов. Пробегая мимо очередного трупа, мальчик вскользь бросил на него взгляд — это была мисс Картер. Женщина выглядела, как сломанная фарфоровая кукла. Единственная взрослая, которая более-менее жалела детей. Джек ничего не почувствовал. Ему не было жаль ее. Он хотел лишь одного: чтобы все они, все, кто принимал участие в этом чудовищном эксперименте с биотиками, были убиты. И он улыбался. Дженнифер была на платформе, на крыше здания. Он выбежал наверх и увидел ее тонкую фигуру на фоне темного грозового неба. Струи проливного дождя завесой скрывали ее лицо, но одного они скрыть не могли: она больше не сутулилась. Девочка стояла, выпрямившись, как стрела, и подставляла лицо ударам порывистого ветра. Сначала Дэвис подумал, что этот странный звук издает ветер, но потом он понял — она хохотала. В тот вечер он смеялся вместе с ней и ветром. Они наконец-то, впервые за всю свою короткую жизнь, были свободны, и были вместе. Мир расстилался перед ними темными, непроходимыми джунглями, холодный дождь полосовал руки и плечи, ветер сбивал с ног — но они уже ничего не боялись. Даже смерти. *** Свобода оказалась для обоих тяжким бременем — уже после того, как первый шаттл отлетел, Джек и Дженнифер не проронили ни слова. Они расстались очень скоро, когда случайно их нашел пиратский корабль с Омеги. Дэвиса взял под крыло какой-то мутноватый тип по имени Видо Сантьяго, сказав, что со способностями, как у Дэвиса, можно зарабатывать кучу денег. Дженни же отправили в публичный дом, продавать собственное тело. Она даже не пискнула, и Джек знал почему. Они оба с рождения были чьим-то инструментом, чьим-то способом зарабатывать деньги, и эту привычку было не вытравить одним кровавым бунтом на Прагии. Это было частью их собственных душ. И когда нашлись те, кто мог присвоить их себе, эти дети покорились без единого возражения. А что еще им было делать? Они забыли о данных друг другу обещаниях, забыли о том, как стали свободны, как выли от счастья вместе с ночным ветром. Они снова вернулись к привычной жизни, лишь поменяв хозяев. Никто из них не догадывался, а что, собственно, делать с этой новообретенной свободой. Свобода была красивым идеалом, а оказалась бессмысленна и недостижима, а может, им и вовсе ее не хотелось никогда. Им хотелось делать то, что они сами сочтут нужным, но… добившись своей цели, они оказались потерянными, как сироты, в огромном и черном космосе. Дэвис пообещал себе, что как только заработает достаточно денег, найдет Дженнифер, и уж тогда-то они точно будут вместе бороздить бескрайние просторы вселенной. Он все еще цеплялся за свою наивную веру в то, что еще может что-то изменить. Видо Сантьяго отвез паренька на Омегу, где тот научился владеть оружием и стал почти полноправным членом опергруппы «Синие светила». Эта банда в те времена была не слишком большой, но уже пользовалась благосклонностью местной мафиозной королевы, азари по имени Ария. Сам Дэвис видел ее от силы пару раз издалека, и уже тогда она казалась ему пугающей — молодое, красивое, хищное лицо, подтянутая фигура и глаза, как у столетней старухи. Азари всего его немного пугали. Они жили тысячелетиями, и Джек мог только догадываться, сколько всего повидала на своем веку Ария. И встречаться с ней он определенно не хотел. Пускай лучше с ней ведет переговоры Видо, у него опыта и смелости побольше. Через пять или шесть лет Джек уже наголову превосходил других биотиков в «Светилах». А еще он стал известен как человек, не гнушающийся ничем — грязные методы его не отвращали. Он не боялся боли, смерти, и кое-кто даже считал его психом, но на самом деле Дэвис просто выполнял приказы и упивался собственной властью, пусть даже и такой крохотной ее частью. Сантьяго с каждым годом нервничал все больше и больше, словно кто-то шел по его следу. — Точно тебе говорю, — сказал он как-то раз в баре Джеку, когда тот просто пил, изредка кивая и абсолютно не слушая. — Он идет за мной по пятам. Мне надо сваливать отсюда, и подальше. — Ага, — безразлично процедил биотик, стараясь держать взгляд сфокусированным. Ему было плевать на Сантьяго. Пусть тот сдохнет в мусорной канаве, Джек и пальцем не пошевелит, чтоб его спасти. — Ты ведь все еще должен мне, парень, — с нажимом проговорил глава «Светил». — Если б не я, что бы с тобой было, а? Дитя Прагии. Большую часть твоих сокамерников опять попродавали в рабство. Так что ты поедешь со мной. Понял? — Понял, сэр, — неохотно ответил Дэвис, совершенно не намереваясь выполнять свое обещание. — Если этот хрен явиться по мою душу, он будет оч-чень рад увидеть силу биотика девятого уровня в действии, — самодовольно протянул Видо, словно это он обладал способностью деформировать пространство и материю. — А если поможешь мне размазать этого гада Массани по стенке, я, так и быть, отпущу тебя на все четыре стороны. Лети куда хочешь, делай что хочешь, «Синим светилам» ты уже не будешь ничего должен. Этот разговор Дэвис не запомнил, так как выпил слишком много батарианского эля и отключился в клубном сортире, свернувшись у толчка. Но это было неважно. Через год Видо залег на дно, а руководить «Светилами» стал какой-то другой, не менее самодовольный и мерзкий тип. Джеку выделили собственный отряд, с которым он мог делать все, что душе угодно, если это приносило доход Омеге. Именно тогда Дэвис нашел в себе талант к издевательствам над мирными людьми и передаче их в руки работорговцам. Он мстил этим людям за все, что довелось пережить ему самому, пусть даже и несознательно. Он считал, что те, кто не может постоять за себя, сами достойны своей судьбы. О Дженнифер он вспомнил лишь после третьей разграбленной колонии, увидев похожую на нее девочку, которая плакала над телом убитого отца. Дэвис пристрелил ее. Чтоб не мучилась. Поиски заняли у него почти полгода, но в конце концов он нашел ее — правда, под другим именем. Она моталась по Системам Термина то на одном корабле, то на другом. Промышляла контрабандой, грабежом, воровством, подделкой документов, чаще всего — убийствами. Наемница. Она стала наемницей так же, как и он, найдя свое призвание в том, чтобы причинять другим страдания и смерть, и ничуть об этом не жалела. Жаклин Нотт — так теперь ее звали. Красивое имя для смертоносного существа, коим она была. Когда на борт корабля, на котором в данный момент находилась Дженнифер, поднялся Дэвис, он чувствовал себя так, как прежде на Прагии — словно они опять прячутся от всевидящих глаз-камер в ванных комнатах, чтобы перекинуться парой слов. Его сердце колотилось как бешеное, и он впервые за долгое время почувствовал сомнения и нечто вроде страха. А что, если она его не узнает? Что, если она злится на него за то, что бросил? Что, если… А, к черту. Пора было уже разобраться с единственным нерешенным вопросом в своей жизни. Джек нашел ее в инженерном отсеке, где было слышно лишь гудение приборов, тихое потрескивание да тяжелое дыхание самого биотика. Переплетение труб создавало атмосферу гигантского организма какой-то чудовищной машины. Дженни сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и разглядывала свой пистолет. Она даже не подняла глаз, когда Дэвис вошел. — Дженнифер? — наконец хрипло спросил он. — Или Жаклин? Как мне теперь тебя называть? — Как хочешь, так и называй, — равнодушно ответила девушка. Боже! Он ее с трудом узнавал. Тощая, как жердь, покрытая татуировками, затянутая в черную кожу Дженнифер была обрита наголо, словно в знак протеста против… чего? Собственной женственности? Он не знал. На ее красивом, в общем-то, лице проступал отвратительный, яркий, безвкусный макияж. Она была похожа на гремучую смесь опасности, сексуальности и совершенно нешуточной агрессии. От малышки Дженни ничего не осталось. И она даже не глядела в его лицо, словно боясь чего-то. Лишь щелкала затвором пистолета. Щелк. Щелк. — Ладно. Я думал… думал, это будет по-другому. Я скучал, — все слова казались ему лишенными смысла и чувства. Дэвис мысленно проклял себя за косноязычие. — Наверное, не стоит спрашивать, что с тобой было после того, как… мы расстались? — Не стоит. — Щелк, щелк, щелк. Как-то даже нагло, будто вызывающе. Дэвис подавил желание взять девушку за плечи, встряхнуть, увидеть хоть одну эмоцию на ее лице. Да пускай даже ненависть, но — хоть что-то, чтобы увидеть, что она все еще живая, а не кукла, которой хочет казаться. — Ладно. Тогда я просто посижу рядом с тобой. Джек сел на пол, стараясь не обращать внимания на ритмичные, приводящие в ярость щелчки затвора. Гул приборов, тихое потрескивание и стук собственного сердца — вот и все, что осталось от когда-то теплого чувства дружбы. Он сидел несколько минут, не двигаясь, и просто глядя вдаль, пока его сознание не начало уплывать. Дэвис твердо решил, что никуда больше не уйдет. Так и будет сидеть здесь рядом с ней, если это понадобиться. Но оказалось все гораздо прозаичнее. Дженнифер — или теперь уже Жаклин — заявила, что не желает втягивать его в свои темные дела, а потому Дэвису необходимо уехать. Конечно же, он отказался. Тогда Жаклин заявила, что отлупит его, коли такое потребуется. Дэвис с усмешкой сообщил ей, что не против немного «размяться». В итоге они чуть не разнесли корабль на куски прежде, чем их весь экипаж с трудом оттащил друг от друга. А ночью Жаклин послала ему сообщение на коммуникатор с приглашением посетить ее каюту. Это Дэвиса ничуть не удивило. Но когда через несколько часов, измотанный и расцарапанный в кровь, он зажигал сигарету и смотрел на изрисованную татуировками, тощую спину своей подруги, то ощущал внутри давящую, гнетущую пустоту. Будто бы у него что-то отобрали и разрушили, как у ребенка отбирают последнюю любимую игрушку. — Что означает этот рисунок? — наконец спросил он, едва прикоснувшись к одной татуировке на ее плече в виде стилизованной буквы “J”. — Твое имя? Она промолчала. Он знал ответ и уже жалел, что задал такой глупый вопрос. Спрыгнув с кровати, она принялась одеваться. Затейливая серьга в ее ухе поблескивала в тусклом свете ночника. У нее была фигура мальчишки, нескладная и худая, с узкими бедрами и кубиками на животе. Что-то стремительно исчезало, растворялось в этой темноте, клочьями затаившейся в углах комнаты. Что-то очень хрупкое, но ценное для самого Дэвиса. Часть его души, которая все еще верила в счастливый конец. — Тебе нужно уйти, — изменившимся голосом произнесла Жаклин. — Забудь про это глупое обещание. Мы были детьми. — Я все еще хочу остаться с тобой. — Блять, Дэвис, хоть раз побудь серьезным. — Я серьезен, Дженни. И тогда тоже был серьезен. — Он поднялся и обнял девушку, ткнувшись лбом в ее плечо. Аккурат в изображение какой-то непонятной хрени, которое она называла татуировками. Она развернулась, и Джек какую-то долю секунды был уверен, что девушка хочет его поцеловать. Напрасно. Скорчившись от удара в живот, он отступил назад и рухнул обратно на кровать, а Жаклин стояла над ним, уперев руки в бока и сверкая глазами, словно фурия. — Я сказала, убирайся! Пошел вон из моей жизни! Ты получил, что хотел, так чего тебе еще надо от меня?! Я устала, понятно? Устала тебя ждать и надеяться на то, что смогу что-то изменить. — Дженнифер, — прошипел он, потирая место удара. — Что же они с тобой сделали?.. — Ты прекрасно знаешь, что. Она отвернулась и задрожала. Только через секунд пять до Дэвиса дошло, что она плачет. Беззвучно. И она была права — Джек и вправду все прекрасно понимал. Их искалечили. Лишили способности сопереживать, верить, надеяться на чудо, стремиться к цели, ощущать себя самостоятельными, целостными людьми. Дженнифер перестала быть Дженнифер. Единственное, что они оба умели — это убивать и причинять боль другим. Они делились с миром тем, что знали сами. И пусть даже они хотели бы быть другими, это уже невозможно — и сколь бы не была огромна галактика, они никогда не будут свободны. Цепи, сковывавшие их, были не снаружи, а внутри, в их собственном разуме. Цепи, не позволявшие им верить в то, что они достойны чего-то, кроме боли. Он ушел утром, тихо, как призрак. Вернулся на Омегу и больше не искал Дженнифер. Ей и так было тяжело смотреть в глаза собственному прошлому, а ему — тяжело осознавать, что он никогда не сможет дать ей всего того, что обещал, потому что сам был покалечен не меньше, чем она. Всю следующую неделю он пил не просыхая, а потом улетел на очередной рейд, где перебил почти половину потенциальных рабов — просто потому, что ему казалось, что все люди вокруг виновны. Все были виновны в его личной неспособности любить кого-то, даже себя. Весь мир казался ему полным чудовищ. И сам он был одним из них. Дэвис забыл о Дженнифер, и ему так никогда и не суждено было узнать, что после той короткой встречи девушка стала называть себя Джек. Она попала в тюрьму, откуда вскоре была спасена командой «Нормандии» и закончила свои дни, сражаясь за будущее человечества, которое так ненавидела, и которое так и не приняло ее за свою. Если б он узнал об этом, то не поверил бы. Но Джек, Жаклин, Дженнифер — как бы ни звали эту девушку-биотика — нашла свое место и поборола пустоту, погибнув за то, во что верила. Она перестала быть марионеткой, инструментом, монстром, уродом и фриком, став человеком. Но Дэвис об этом так и не узнал, потому что ему суждено было погибнуть гораздо раньше. *** — Это все? Гарнер только сейчас заметил, что Джек молчит уже более нескольких минут. Очевидно, его исповедь была закончена. Детектив и сам не заметил, как пролетело два часа — заключенный все говорил и говорил, монотонно, словно под диктовку, но его история была… удивительной. Хоть она и не оправдывала всех тех преступлений, что он совершил против собственной расы, Гарнер вынужден был признать, что история его жизни была не похожей на все остальное, что ему доводилось слышать раньше. И возможно, обстоятельства послужат смягчающим фактором при вынесении приговора этому парню. — Это все. Можете делать с этой записью, что хотите. Продать СМИ, засекретить, уничтожить. Мне все равно, — отозвался Дэвис, глядя куда-то за спину детектива. — Я уверен, вы уже и так решили, что со мной делать. Не правда ли, детектив? — Я… Он не успел продолжить — в затылок ему ткнулся холодный ствол пистолета. Новейшая разработка с глушителем. Один выстрел — и голова его разлетится, словно арбуз. Почему-то Гарнер не удивился этому. — Ты опоздала, Найрин, — насмешливо протянул заключенный. — Заткнись. На пол, чтобы я видела руки, — промурлыкал турианский голос за спиной детектива, и тот повиновался. Системы оповещения были отключены. Никто не придет на помощь, и почему-то это тоже не было удивительным. Турианка в капюшоне быстро стянула руки Гарнера за спиной наручниками и прошипела ему на ухо: — Я оставляю тебя в живых только для одного. Скажи своим агентам и всему Альянсу, что не стоит ставить палки в колеса Арии. В следующий раз живых мы не оставим. А теперь… — она нашарила в его кармане карточку-ключ, провела ею по сенсору и открыла камеру. Джек встал, вальяжно прошелся к выходу и, пройдя через небольшой коридор, оказался в комнате, откуда вел допрос детектив. Он даже не посмотрел на того, распластанного по полу, только кивнул своей напарнице и заявил: — Убираемся отсюда. Они не станут посылать за нами в погоню. Ведь не станете, правда, мистер Гарнер? — его голос звучал мягко, но в нем чувствовалась скрытая угроза, словно когти в пушистой кошачьей лапе. Детектив прекрасно все понимал и не хотел, чтобы в один прекрасный день его машина взорвалась. Они запишут это как несчастный случай, а ему ведь еще семью кормить… С Арией и ее бандой шутки были плохи. Когда Джек и Найрин вышли из здания, у черного входа их уже поджидал аэрокар с затененными стеклами. Никто не помешал им покинуть станцию, сесть на корабль без опознавательных знаков и улететь — всем, кому надо, уже была предложена кругленькая сумма за молчание. А когда пропажу преступника обнаружило начальство, Гарнер только пожимал плечами. Его, конечно, уволили, а через месяц он при загадочных обстоятельствах скончался от передоза красного песка. Но до этого уже никому не было никакого дела. *** Мир был полон чудовищ. А он? Кто он такой? Суждено ли ему оставаться чудовищем и подохнуть, как собаке, на этом проклятом корабле? Или стать марионеткой бездушных машин, лезущих в его голову, стать таким же, как та азари-коммандос, окончательно сойти с ума и потерять даже намек на человеческий облик? Хорошенький выбор, ничего не скажешь. Именно об этом думал Дэвис, стреляя в своего нынешнего капитана. В любом случае, что так, что этак — все означало кануть в небытие. Вот только именно теперь ему больше всего хотелось послать все к чертовой матери и просто… быть. Быть свободным, таким, каким он всегда хотел, но находились причины этого не делать. Возможность доказать самому себе, что он еще может сделать что-то для человечества, и какая разница, что оно никогда не отплатит Джеку благодарностью? Смысл был не в том, чтобы получить выигрыш. Дэвис уже заведомо проиграл еще с самого своего рождения. Но проиграть можно было достойно, а можно было всю оставшуюся жизнь жалеть себя и находить причины оставаться животным. И теперь, сидя в грузовом отсеке и чувствуя, как становится все труднее дышать, как перед глазами мелькают красные пятна, как во всем теле появляется легкость, и вместе с тем у него не хватает даже поднять руку с зажатым в ней пистолетом; несмотря на все, Дэвис улыбался. Надо же, потребовалось дойти до точки невозврата, чтобы понять простую вещь — у него всегда был выбор. И он его сделал, прождав целых двадцать девять лет. «У тебя есть шанс. Останься с нами, и получишь свободу, о которой мечтал. Получишь силу, которую жаждал. Ты сможешь отомстить всем им, забрать все их жалкие жизни. Ты будешь служить великой цели, недоступной и непонятной ни одному другому человеку. Ты обретешь истину и познание. Останься». Этот чертов голос в голове становился все громче, и Джеку было трудно перекричать его, но он сопротивлялся до конца. Задыхаясь, сходя с ума, на пороге смерти, он собрал все свои силы. Дождавшись, когда капсула с Холденом и остальными отлетит достаточно далеко, он поднял дрожащие руки и вцепился во вживленный биотический имплантат. Как там говорила мисс Картер? Предохранитель? К черту его! Рванув изо всех сил, он выдрал проклятую железку из собственной плоти. От боли помутилось сознание — но Дэвис не боялся боли. Сосредоточившись, он создал поле деформации в двигательном отсеке, находящемся совсем рядом с грузовым. Оно росло, росло, превращаясь в огромный фиолетовый пульсирующий шар, почти невидимый невооруженным глазом, росло, пока не заполнило собой все свободное пространство. «ПОШЕЛ… ТЫ… НАХЕР!» мысленно рявкнул биотик, и через секунду корабль разорвало на мириады осколков. В темном, сияющем звездами космосе, на фоне приближающегося Хар'Шана, он беззвучно рассыпался вместе со всем своим содержимым и человеком, который в конце собственной жизни нашел в себе смелость быть свободным.