(sieben minuten)

У неё в руках кухонное полотенце в тот же самый квадратик-кружочек-треугольник, выкрашенное во все цвета существующей на летнем небе радуги; но настроение, будто тот самый проливной дождь, впитавшийся под холодную смуглую кожу и оставшийся там затвердевшим грязным льдом, что повис на сердце, разбивая ещё бьющиеся ярко-красные остатки, словно стучащем своё «тик-так» маятником. На мгновение ей кажется, что её руки измазаны в крови собственного ребёнка, будто одетые в красные перчатки. У него уже поседевшие на висках волосы, старенький — весь в детских наклейках такой — планшет с открытыми данными по работе и очередными черно-белыми файлами, что написаны без единой ошибки и такой же в пору помарки; бокал с горячим чаем, что словно окутывает кухню ароматом вишни и ярко-ярко белого цветения такой знакомой-незнакомой одновременно весны. — Нам нужно что-то делать. Они знали это давно, не решаясь сказать друг другу вслух; потому что понимали — это разобьет каждого из них; наверное, именно из-за того, что бьет ниже пояса, не давая надежды на что-то светлое и яркое — будто тот самый полотенец в руках матери Ли. — Что ты мне предлагаешь? Он стал холодным и неразговорчивым в последнее время; раздражительность режет грани привычной мягкости и нежности, что растворилась, словно её и не было вовсе; расплылась своими остатками по медицинской белой карточке их сына, исписанной сотни и тысячи раз; утонуло в том самом ароматном чае со вкусом искусственной, как и все его светлые сейчас эмоции, вишни. — Он хочет кое-что, что мы, наверное, просто-напросто не можем ему позволить. «Хотя были бы и рады» — мысленно дополняет каждый из них, буквально утопая в этом темно-черном отчаянии, что захлестывает такими же впору волнами кромешного осознания и непонимания, что делать с этим самым, будто подкинутым в голову, «осознанием». — Что именно? — и мать молчит, смотря на то, как чужой холодный раздражительный, смешанный с болью взгляд буквально скользит по ней, высматривая хоть намек на остаток той жизнерадостной женщины, какой она была когда-то. — Если это прогулки по парку или хождение в тот самый бассейн — ни в коем случае. Это даже не обсуждается. — Нет, — и оба замолкают, пока женщина заправляет выбившийся локон густых, но сеченых волос за ухо. — Я разговаривала с ним недавно. И спросила его, хочет ли он к «воде»... «Вода» — то слово, которое больше не обозначалось в их доме обычной бесцветной жидкостью без вкуса и запаха, не писалось как банальное и обыденное — «H2O»; не позиционировалось как «друг с самого детства» и «то, что приносит радость», «хобби»; больше никакого «слепого увлечения» и «словно воздух»; планов на «будущая работа». «Вода» — то, где тонешь ты и захлебываешься собственными мечтами, когда-то созданными и связанными с ней же; отражение печали и желания умереть прямо там — на дне, которого для Дэхви, и правда, нет; лживая марионетка. — И? — отец смотрит выжидающе, будто на мгновение теряя ту самую маску-не-маску холодную, словно надетую поверх его улыбающегося в прошлом лица; и сейчас, будучи словно фарфоровой, она трескается — один за другим, не оставляя ничего, кроме осевшей в глазах темно-синим осадком печали. — Что он ещё мог сказать? — Дэхви хочет увидеть Сэма, — тяжелый вздох, сопровождающийся чужим, будто остолбеневшим на мгновение взглядом. — Не смотри так. Я сама не знала, кто это. — Говоришь так, будто сейчас знаешь. — Я поговорила с нашим бывшим тренером... Хорошая женщина, — она и сама не замечает, как часто вздыхает, говоря обо всём этом: ощущение, будто её легкие взрываются и сжимаются одновременно. — Она рассказала, что Самуэль был принят на место Дэхви, и что он талантливый добрый мальчик. Я не думаю, что общение с ним принесет ему опасность. — Кому — «ему»? Опасность уже не грозит Дэхви; он — её отражение. Ты хоть понимаешь, что наш сын... Именно наш сын опасен для других, а не наоборот! Мы защищаем не Дэхви, а мир, выстроенный вокруг него. Ты хоть это понимаешь?! И снова это раздражение, холод; ощущение, будто они считают друг друга невыносимыми дураками, всё-таки не решаясь произнести это вслух. — Да понимаю я! — она буквально кричит, заливаясь истерикой, будто блестящей на свету мягкой пеной из горячей ванны. — Ты думаешь, мне легко?! Скажи! Скажи это! Легко мне разве?! Я просто хочу сделать хоть что-то... — проглатывает окончания, понимая, что вот-вот — и конец, смешанный со слезами и подкатившим к горлу комком, так и застрявшем в глотке, царапая изнутри. — Где он? Мужчина откладывает планшет в сторону, будто нарочно игнорируя это самое «Легко мне разве?! Скажи!»; переводит тему, не решаясь дать понять, что осознает, что они, и правда, в одной лодке — которая уже затонула наполовину, если не больше; качается из стороны в сторону, не прикасаясь к радостно плывущим рядом китам. — Спит. Ты же знаешь, он всегда ложится не позже двенадцати. — Знаю, — кивок — холодный взгляд; и ей почему-то на мгновение становится отвратительно от всего этого: и от ситуации, которая топит их; и от мужа, который больше не похож на осенне солнце — скорее, на айсберг — ужасающе; и она сама, приносящая лишь привкус печали. — Так что ты предлагаешь? — Привести этого Сэма к нам домой. Я знаю, что это может быть опасно. Но Дэхви сейчас лучше; лишь небольшие... Ты понимаешь, — понимая, что чужие глаза «светятся» лишь подозрением, нежели одобрением, она снова замолкает, будто окончательно обессилив. — Я... Я могу контролировать их, если на то пошло. — Не думаю, что Дэхви одобрит твой контроль. Он скорее вскроется и перетерпит свои «хочу», нежели позволит контролировать его. — Что мне делать? И она садится за стол, кладет голову на холодную поверхность и зарывается пальцами в сеченые, словно солома, крашенные волосы. — То, что ты считаешь нужным. — Я ничего уже не считаю нужным и правильным. За долгое время мужчина с посидевшими висками наконец-то слышит, как она отчаянно плачет, не скрывая будто струящиеся по её впалым щекам слёзы; за всё это время он видит эту слабость собственными глазами, а не слышит где-то там — за дверью, в соседней комнате или ванне, когда вода сбивает эмоции и последнюю надежду. — Пригласи этого парня, если Дэхви просил об этом. Я не думаю, что за час общения случится что-то, что могло бы вызвать опасность. — Правда? Её взгляд похож на забитого котенка, которому наконец-то подали миску с едой — пускай и немного отвратной, плохо пахнущей — но такой желанной пищей. — Правда. И, возможно, он поцеловал бы её, но она там — сидит напротив него и утирает слёзы с исхудавшего лица, пропадая будто сквозь пальцы; исчезает как эфемерное безликое существо, не имея бьющегося в груди сердца; испуганная и убитая происходящим женщина.

Просто когда-то он полюбил совсем другого человека.

***

«Дэ-Дэ, он придёт, если ты действительно этого хочешь» — Дэхви тогда на это лишь кивнул в знак немого и порой даже слепого согласия. «Только подожди немного. Он будет тут, обещаю. Верь мне». И Ли ждёт; верит; надеется на сдержанное слово и такое же в пору обещание родной матери, что смотрела на него своими пустыми глазами, будто пытаясь заполнить их эмоциями, что закончились, словно высохшие и выкинутые на свалку краски. Её лицо как белая гуашь, несмотря на привычную врожденную смуглость; и исхудавшие спички-руки; волосы, что остаются в руках после очередного «принять душ»; врачи говорят — «это из-за стресса, меньше волнуйтесь». И Дэхви пытается волновать меньше, но не получается от слова «совсем». Он ж д ё т; считает каждую прошедшую секунду, что растягивается, словно резиновая, на несколько часов-мгновений-суток-лет-месяцев (он и сам не знает); укутывается в холодное одеяло, пока то снова не становится теплым и не начинает давить на и без того сжатые до предела лёгкие; бьется пустой и тупой тщетной головой о кирпичную стену, словно пытаясь впитать в себя хоть немного её вселяющей доверие силы и такой же в пору мощи. Дэхви понимает, что ожидание сводит его с ума намного больше, чем та самая шизофрения или врачи, заставляющие писать видео-дневник, где снова вопросы и «ответь на них, это важно», хоть и оба понимают: для одного — тщетность; для других, в белых халатах — попытка.

(попытка = тщетность)

И когда приходит тот самый день, за окном снова непроглядная дождевая стена и ветер, несущий на себе, словно на воздушной спине, остатки сорванных листьев с качающихся из стороны в сторону деревьев и пыль, забивающую глаза и пустые, впускающие в себя смог, лёгкие. Дэхви же только смотрит на новый кактус на своём подоконнике — на цветочном горшке какая-то улыбающаяся мордочка; и порой Дэ кажется, что над ним смеётся даже этот предмет интерьера; всё кругом насмехается над ним, отражаясь этим смехом, что больше на лай собачий похож, в его голове — тщетной и тупой подростковой, сходящей с ума, голове. Он слышит, как кто-то звонит в дверь, и искренне надеется, что это, и правда, самая настоящая и существующая на данный момент реальность, что не испорчена долей его фантазии и болезни, что проросла своим прогнившим, но чертовски крепким мицелием под кожу, обивая и без того хрупкие, будто ломающиеся на ветре, рёбра; смотрит по сторонам — по несуществующим-существующим безликим стенам, что помнят больше, чем хотелось бы — словно старый черно-белый альбом, переходящий на цветные фотографии-снимки; ковыряется на стоящей рядом прикроватной тумбочке, пытаясь расставить лекарства не так хаотично, как есть сейчас, но бросает это дело, когда понимает, что бесполезно — б е с п о л е з н о буквально всё, начиная от «сейчас» и заканчивая тем самым, пропитанным последним вздохом, «когда меня не станет». — Заходи, — Он слышит голос матери, когда та натягивает фальшивую радостную улыбку, открывая дверь. — Я рада, что ты пришёл... Давай куртку. Я провожу тебя. Прежде, чем она говорит каждое предложение, проходит по несколько считанных секунд, но для Дэ всё кажется чертовски долгим — и то, как они идут по лестнице, о чем-то говоря — о чем-то совершенно бесполезном; и его мать впервые действительно пытается пошутить — хоть и по-глупому; и то, как они молчат, видимо, потеряв нить недавно льющегося диалога. — Иди. И Сэм действительно заходит, закрывая выкрашенную в ярко-оранжевый дверь и оставляя за пределами этой комнаты стоящую недавно на пороге слабо улыбающуюся уголками потрескавшихся губ мать. — Привет, — как-то мило и совсем беззаботно; похоже на белое, проплывающее по ясному голубому небу облако или радугу, сияющую на небосклоне после прошедшего летнего грибного дождя. — П-привет. Дэ действительно не знает, что можно сказать — ещё и запинается, будто начиная заикаться; хаотично бегает глазами по своей будто мертвой пустой комнате, не найдя ничего, на что можно было бы быстро перевести тему; теряется, понимая, что не был готов ко всему этому, просто мечтая встретить чужую (может, уже нет) улыбку и человека, который всё это время был её источником. — Ты выглядишь здоровым. Я р а д. Н е л о в к о с т ь. «Ты выглядишь здоровым». И Дэхви буквально хочется закричать, срывая голос и взрывая чужие перепонки — «в том-то и дело, что только и в ы г л я ж у», но он молчит, комкая в руке угол ещё неостывшего от бывшего тепла его тела одеяла. — Я хотел пригласить тебя в парк, ведь я тогда так и не угостил тебя мороженным. Но твоя мама сказала, что тебе лучше пока не выходить из дома, — и он снова совсем по-глупому улыбается, будто пятилетний, ничего не понимающий в этом мире ребёнок. — Так что я принёс мороженное с собой. И он, и правда, достаёт из нежно-фиолетового пакета, всё это время остававшегося за его спиной, мороженное — уже начавшее таять, но всё-таки не потерявшее свой изначальный вид, заставляющий Дэхви задержать дыхание; «почему он вспомнил об этом? почему он вообще помнит о таких м е л о ч а х?». — Будешь? — Да... С-спасибо, — смущение буквально покрывает Дэ с ног до головы, окутывая каким-то теплым и действительно приятным чувством, наполняющим всё тело, включая те самые посиневшие в воде вены. — Так вот, — Самуэль садится рядом, буквально проваливаясь в мягкость пропитанной искусственной сиренью кровати Дэхви. И Дэ в какой-то момент кажется, что всё это — включая сидящего на постели Кима — действительно правильно. — Скоро соревнования, и я обещал надрать задницу Рен-Рену. Ким касается своей коленкой чужой ноги, будто не-нарочно; И Дэхви становится не по себе, мешая смущение с чем-то ещё, буквально разрывающим его изнутри и вселяющим пустую надежду, что испарится также быстро, как запасы фейерверка в новогоднюю ночь; и ему, и правда, хочется кричать, пытаясь деть неизвестно откуда взявшуюся и накопившуюся энергию, но не получается от слова «совсем». — Рен заслужил это, — просто это единственная адекватная мысль, которая наконец-то посещает его бестолковую пустую и выкрашенную голову. — Я подумал, что будет правильным, если ты поговоришь с тренером и... Вернешься? — конец звучит больше, чем просто неуверенно — скорее, смешан с просьбой. — Я не верю, что всё можно бросить вот так, имея такой успех. — Я тоже не верю. — Почему? — Потому что всё ещё отказываюсь в е р и т ь. Сэм молчит, понимая, что не может произнести ни слова — фразы словно застряли в глотке, не решаясь выйти «на свободу» и быть теми самыми «сказанными». Дэ же не хочет разрушать сложившуюся тишину, что снова приглушает его смущение, смешанное ещё с чем-то, что вряд ли имеет название; по крайней мере, более правильное, нежели то самое «что-то», засевшее в голове и во всём дрожащем теле. — Я принесу печенье и сок. Хорошо? Ли резко вспоминает о просьбе матери: накормить друга лично приготовленными сладостями; слабо улыбается уголками искусанных губ, потому что хоть на каплю ощущает нормальную жизнь; будто играет в симулятор, который никогда больше не станет реальностью. — Да, отлично. Ким смотрит по сторонам, когда дверь за Дэхви закрывается с характерным, но всё-таки тихим звуком. На тумбочке куча лекарств — совсем хаотично; напоминает его мысли и... разум никому непонятного (даже ему самому) Ли Дэхви.

«Амитриптилин»; «Пантокальцин»; «Парнасан»...

Сэм не успевает прочитать остальные коробки с лекарствами: открытыми, выпитыми наполовину или закрытыми вовсе — только недавно купленными, когда Дэ открывает дверь, словно окутывая комнату ароматом апельсинового и яблочного домашнего сока, а также всё ещё горячим печеньем и шоколадным зефиром — из магазина, правда. — От чего эти лекарства? И зачем так много? — Простуда. Ложь, пропитанная отчаянием и банальным желанием того, чтобы в глазах Сэма он просто оставался странным, но безусловно талантливым, в прошлом сияющем на пьедестале до чертиков приевшимся Ли Дэхви, о котором больше не пишут в интернете и не говорят в комментариях. Ушёл; растворился; умер; утопился в кислоте, не желая больше существовать — по крайней мере, именно так. — Не бойся. Ты не заболеешь, — и Дэ натянуто улыбается, пытаясь успокоить сжимающиеся-разжимающиеся с болью лёгкие; во рту будто металлический привкус крови — словно бежал несколько километров без остановок. — Уже почти вылечился. — Тогда... Ты сможешь быть на предстоящих соревнованиях? Хотя бы в качестве болельщика. — Зачем тебе это? — Ли хмыкает, будто окончательно поверив в свою тщетность и не желая верить во что-то ещё, кроме этого, и без того изрезавшего его насквозь; продырявило; убило; рассекло. — Мне нужна поддержка, Дэхви. — У тебя уже достаточно поддержки. Красивые мальчики всегда нравятся девочкам; даже если этим же девочкам плевать на твои медали и сам по себе спорт. — Нет, Дэ, — переплетение его пальцев с холодными и худыми — Дэхви; и Дэ пытается высказать немой протест (хоть каким-нибудь действием), но это бесполезно; ему, и правда, приятно. — Твоя поддержка. Это важнее. — Я попробую. И снова — ложь, смешанная с невыплаканными слезами, оставшимися где-то в продырявленной груди, шныряя между теми самыми дырами; ложь, которая впервые кажется правильной и неправильной одновременно.

Ложь — искаженное отражение действительности

Ложь — вижу; слышу; чувствую; и то, что «я» говорю.

А Самуэль снова смотрит на гору лекарств на чужой прикроватной тумбочке, забитой доверху разными коробками и флаконами; запоминает название каждого в надежде, что не забудет, прежде чем покинет границы чужой (н е т) комнаты. — Я буду рад, — Ким Самуэль улыбается — так искренне и солнечно, как только и умеет. — И... Ты назвал меня красивым.

Улы́бка — выразительные движения мышц лица (губ, глаз и щёк), показывающие расположение к смеху или выражающие удовольствие, приветствие, радость, доброжелательность либо иронию, насмешку (ухмылка).

Улы́бка — отражение надежды; визитная карточка Ким Самуэля.

(то, что заставило улыбнуться в ответную)