(sieben minuten)

Впервые за последние пять дней Самуэль наконец-то сбрасывает со своих уже уставших и просто-напросто обессилевших плеч вес ответственности и постоянные, кажется, просто-напросто непрекращающиеся тренировки; красную, но уже непривычно пустую сумку вкупе со сменной, в спешке закинутой в стиральную машину, одеждой; и мысли, которые буквально дырявят его голову, летая жужжащем роем ос туда-сюда, будто совершенно не зная покоя. Он думал о Дэхви, постоянно записывая названия тех лекарств, которые успел запомнить прежде, чем покинул чужую, пропитанную апельсиновым и яблочным соками, комнату; Ким помнит смущение, что играло на чужом лице, когда его пальцы — по привычке тёплые — коснулись чужих — ледяных; Сэм тонет в их неловкости, что осталась будто разноцветными пятнами засохшей гуаши. Раньше Ким Самуэль даже понятия не имел, насколько сильно он обожает апельсины, яблоки, домашние вкусности и... Неважно. Пальцы чувствуют холод привычной им уже старенькой клавиатуры работающего без перерыва, лишь порой переходящего на спящий режим, ноутбука, что наконец-то увидев хозяина, оповещает об обновлении системы, быстро отложенной на «потом»; то самое «потом», которое, возможно, никогда не наступит. Сэм рвано вздыхает, будто пытаясь набрать в сжимающиеся-разжимающиеся лёгкие побольше воздуха, пока в строке браузера появляется: «Парнасан. Инструкция по применению». Перед глазами вспыхивают сотни сайтов, отмеченных успокаивающим синим, пока «кружок» в углу вкладки, оповещающий о загрузке, прекращает своё существование и исчезает вовсе. Самуэль не думает слишком долго, потому что совершенно не видит в этом хоть какого-нибудь толка — жмёт на первую попавшуюся ссылку, быстро пробегая глазами по написанному. «Показания к применению препарата Парнасан: — Шизофрения у взрослых (обострение, поддерживающая и длительная противорецидивная терапия), психотические расстройства при шизофрении с продуктивной (в том числе бред, галлюцинации, автоматизмы) и/или негативной (эмоциональная уплощенность, снижение социальной активности, обеднение речи) симптоматикой и сопутствующими аффективными расстройствами. — Биполярное аффективное расстройство у взрослых (монотерапия или в комбинации с препаратами лития или вальпроевой кислотой): острые маниакальные или смешанные эпизоды с/без психотических проявлений и с/без быстрой смены фаз. — Профилактика рецидивов мании при биполярном расстройстве (при эффективности препарата в лечении маниакальной фазы)». Самуэль не понимает большинство из написанного, что льётся в его голову потоком неперевариваемой его разумом информацией, отчетливо осознавая лишь одно — он видит на экране «шизофрения» и какое-то, ранее неведанное ему «биполярное расстройство», от чего вряд ли становится хоть чуточку легче. И, словно Дэхви, уже начиная понимать и состыковать факты, он всё-таки отказывается в е р и т ь. Не закрывая уже открытую вкладку с информацией, от которой хотелось забиться в самый дальний холодный угол подобно сломанной-переломанной фарфоровой кукле, Сэм вновь набирает «Пантокальцин», надеясь увидеть что-то из разряда «помогает от головной боли» или даже «слабительное». Просто Ким пытается хоть как-то веселить самого себя, но не получается от слова «совсем»; отстраниться от мыслей, вскрывающих его черепную коробку; ощущение, будто стены давят на и без того сжавшиеся лёгкие; Сэм дышит через раз, смотря на загружающуюся вкладку, а затем нажимая на первую попавшуюся ссылку, потому что он уже знает — но всё ещё отказывается верить. «Применение при: — Нарушения когнитивной функции (памяти, внимания и мышления) на фоне органических поражений головного мозга или неврозов; — В составе комплексной терапии недостаточности мозгового кровообращения, обусловленной атеросклерозом сосудов мозга; — В составе комплексной терапии старческой деменции (слабоумия); — В составе комплексной терапии органических поражений головного мозга (болезнь Альцгеймера, болезнь Пика, хорея Гентингтона, травмы, опухоли, расстройства кровообращения, атеросклероз сосудов мозга и т.д.) у людей зрелого возраста и пожилых; — Церебральная недостаточность у больных шизофренией (Пантокальцин применяют в сочетании с препаратами для лечения шизофрении)». И этого уже вполне достаточно, заставляя Сэма вцепиться руками в собственные сухие, будто ёлочные иголки волосы; и попытаться успокоить бьющееся в темпе «аллегро» сердце; ему кажется, что вот-вот — и конец, смешанный с его собственной смертью и открытыми на ноутбуке вкладками, что останутся предсмертным письмом матери и тому самому Ли Дэхви, что вряд ли когда-нибудь вылечит свою банальную до чертиков «простуду». Простуду, от которой совершенно нет лекарства и ингаляторов; только не в его случае. Самуэль пытается проснуться словно от кошмара, но понимает — он даже не спит. «Показания к применению Амитриптилина: Препарат показан при депрессии (ажитация, тревожность, нарушения сна, алкогольная абстиненция, при органических поражениях головного мозга, невротическая абстиненция), при нарушении поведения, смешанных эмоциональных расстройствах». Ким чувствует мягкость собственной кровати, прежде чем с силой захлопнуть крышку ни в чем неповинного ноутбука, что лишь прекращает свою работу; наконец-то ощущает вкус отдыха, обеспеченного ему за все те рабочие дни, от которых хотелось сдохнуть вместе с уже принимающим позицию «исхода» аккумулятором. Самуэль же чувствует себя тем самым аккумулятором, что желает выключиться — отключиться навсегда, поставив собственную жизнь на паузу и больше никогда не нажать кнопку «play».

Жизнь — основное понятие биологии — активная форма существования материи, в некотором смысле высшая по сравнению с её физической и химической формами существования; совокупность физических и химических процессов, протекающих в клетке, позволяющих осуществлять обмен веществ и её деление.

Жизнь — «русская рулетка».

Сэм не слышит пение птиц за окном, что как и он разбужены ранним утренним солнцем; ни звука редко проезжающих по дороге соседских машин; ни собственное биение сердца, будто остановившегося на некоторое мгновение, что тянется в людские минуты. Ощущение прострации и полета — будто он тонет в собственных одеялах и подушках, которыми пытается прикрыть словно искупанное в бесцветной акварели лицо. «Шизофрения» — он шепчет снова и снова, будто пытаясь найти какой-то другой скрытый смысл, философский; чтобы не принимать это как уже давно известную чуть ли не каждому своими симптомами и последствиями болезнь; чтобы не осознавать тот самый, написанный на лице Дэхви «К О Н Е Ц»; смакует на языке, будто пробуя на вкус — отдаёт металлом и жжется, застревая алюминиевым комком в израненной глотке. В его реальности, в е г о мире действительно существует желтая клубника-брелок и такие же в пору не пускающие в здание комплекса охранники; и звонок в дверь, который не услышит никто, кроме него самого; и «Тао» — друг, что постоянно кричит в его голове, будто сгорая во времена ведьм на разведенном на площади костре; но Дэ никогда не расскажет об этом, потому что всё ещё продолжает бороться. Для Дэхви есть другой, существующий только в его разуме мир, отличающийся красками и чужим существованием; внушающими доверие образами и словами; вселенная, имеющая новый и свой придуманный цвет, неизвестный ни одному художнику. В его разуме есть то, чего нет у Самуэля — желание увидеть иной — привычный другим людям — мир; потому что Сэм мечтает о другом: рассмотреть тех самых несуществующих-существующих охранников и жёлтую клубнику, чтобы утонуть в необъяснимой вселенной вместе со всё ещё улыбающемся — пусть и немного фальшиво — Дэхви; увидеть целую вселенную, в которой обязательно есть то, чего нет здесь — даже в книгах про вампиров и оборотней, русалок, суккубов и прочего, что не должно волновать человеческое существо вовсе. Потому что Сэм не умеет раскрашивать небо в ярко-несуществующий, оставаясь рядом с Дэхви всё ещё слишком обычным. Он и сам не осознаёт, как быстро переодевается в свободную майку, накидывает сверху ни черта негреющую джинсовую ветровку; как сбегает вниз, кажется, будя пришедшего с ночной смены отца; как в одно мгновение ставит чайник, а затем забывает о кофе вовсе; как хватает недавно заряжавшийся в комнате телефон; как перестаёт думать о том, что на часах только восемь чёртовых утра и пение птиц за окном. Просто. — Сэм? — обеспокоенный голос матери, когда та выходит на кухню, где пахнет уже остывшим кофе с молоком. — Ты куда? Ещё так рано же. Какие-то проблемы? Очередная тренировка? — Да. Ким не знает, на что именно отвечает, бросая своё поспешное раздраженное «да»; обувает первые попавшиеся на глаза истрепанные кеды, совсем позабыв о том, что сегодня то долгожданное воскресенье — один-единственный в его неделю выходной; забывает буквально обо всём, словно ошпаренный кипятком и несётся по уже заложенной в памяти дороге. Он не знает, что именно хочет сказать или сделать; и вообще мало, что понимает сейчас — кроме того, что ему, определенно, нечем дышать. Ким не обращает внимание не редко проезжающие по его тихой улице автомобили, а затем и на любимый запах из соседней булочной; забывается; рассекается на бесцветные краски чужого мира и тонет в синих-синих морях, оставаясь лишь бренными эфемерными блестками. Сэм видит знакомый двухэтажный дом; сад, заканчивающийся ярко-жёлтым забором; зашторенные в чужой комнате окна и машину, стоящую возле ворот. — Как думаешь, этих вещей будет достаточно? У женщины — матери Ли, в руках пара небольших разноцветных в какой-то кружочек-квадратик коробок и опухшие от слёз глаза, буквально пропитанные солёной жидкостью — словно та самая белая подушка, оставленная на измятой-помятой кровати с пропахшими грустью белоснежными — в цвет её лицу — простынями. Она ставит коробки в открытый его отцом багажник и кивает, когда мужчина закрывает его обратно одним нажатием. Самуэль подходит чуть ближе, но всё равно просто наблюдает со стороны, не решаясь сказать ни слова — будто каждое будет роковой ошибкой, которую не стоит совершать от слова «никогда». Дэхви выходит потом — спустя несколько минут; у него в руках собранный Кубик Рубика и подушка с изображением какого-то героя из сериала — Сэм видел её тогда — когда они сидели в его комнате, поедая очередную порцию домашних печений. Он смотрит никуда и везде одновременно — это уже вошло в привычку; бледная кожа и потрескавшиеся бесцветные, будто тот самый ярко-эфемерный, губы. Он стоит на месте, сгорбившись и прижимая к груди ту самую разноцветную, пестрящую разными оттенками, подушку; ощущение, будто ждёт очередного приказа, не имея возможности мыслить самостоятельно. Поломанный надвое взгляд, разбитый и совершенно просто «существующий». Сэм больше не может дышать, когда Дэхви поднимает голову, окидывая его совершенно пустым и изломанным напополам взглядом; скользит совсем быстро, будто поверхностно пытаясь понять, кто этот человек — но в голове тщетно и пусто, как после очередной стирки. — Дэхви, всё хорошо? — мать оказывается рядом, пытаясь взять из его рук тот самый собранный Кубик Рубика, повернутый вверх темно-синей стороной. И он кивает, хотя совершенно не слышит вопрос — просто ему нужно делать вид, что всё, и правда, нормально; делать вид, что он согласен; пытаться показать, что ему совершенно не хочется умереть, нежели вот так — глупо существовать, травмируя чужую реальность. Отец снова ставит какие-то коробки, но уже на заднее сидение; Дэхви лишь делает шаг вперёд, пока Сэм отвечает тем же. И, наверное, им обоим хочется рвано вздохнуть — в такт друг другу. Ким не помнит, как оказывается рядом; как здоровается с его матерью, читая в её глазах то самое «не вовремя», потому что, и правда, — вся её жизнь сейчас одно сплошное неизменяющееся «не вовремя». Дэхви молчит; безликость в его взгляде подобна слепому. Он лишь смотрит — но не в и д и т; ломает собственный разум, окрашенный в нежно-эфемерный — тот который «несуществующий» и бренный. И вспоминает, борясь с действием очередной дозы лекарств, закаченной в него против всяких «уйдите» и криков, похожих на того самого, будто отдающегося в его голове эхом, «Тао». — Я знаю. Это единственное, что он успевает вырвать из своих уже успевших иссохнуть лёгких; возможно, это звучит грубо и не так, как бы хотелось им обоим, но вполне достаточно, чтобы Дэхви слабо улыбнулся уголками губ, в трещинах которых будто затаилась та самая искупанная в сотнях сухих вин печаль — истерзанная, темно-синяя и вязкая, впитывающаяся в посиневшие сломанные-переломанные прогнившие вены. — Но не хочешь верить, — и все эмоции Дэ мешаются остатками на дне бутылки с малиновым вином.

Верить — быть убежденным в осуществлении чего-либо; иметь уверенность в исполнении ожидаемого.

Верить — попробовать увидеть тех самых охранников и ярко-жёлтую клубнику-брелок; стать тем самым, стоящим перед ним, Дэхви.

— Дэхви, идём, — она хватает за руку — слишком резко и грубо, и Сэму на некоторое мгновение кажется, что и ему самому становится больно. — Извините. Нам уже пора. Её голос пропитан отчаянием и веет раздражительностью, будто крича то самое «не вовремя». И если взгляд этой женщины похож на забитого, искупанного в грязи котёнка, то Ли Дэхви — отражение беспомощности; тот самый котёнок; утерянный и найденный никогда и никем; эхо отчаяния. — Куда вы уезжаете? Самуэль потерян; похож на ребёнка, у которого отбирают последнее, когда матери и отца уже давно нет. Сэму плохо — и он, и правда, не знает от чего именно: то ли от осознания, пришедшего только сейчас, то ли от всего, что не придёт никогда. — Где есть такие же, как и я. Мать пытается его перебить, ещё сильнее хватает за и без того покрытое синяками, словно браслетами запястье; но Дэхви, кажется, понимает, что ему уже совершенно нечего терять; накачен таблетками и препаратами, медленно, но верно превращаясь в ничего не чувствующего овоща, растение — ромашка, что опадает белыми лепестками снова и снова. Сэм молчит. Дэхви тоже. И им обязательно нужно сказать что-то друг другу, но Дэ теряет оставшиеся краски эмоций, будто раскидывая маркеры по бесцветным углам; а Самуэль, и правда, просто-напросто не хочет в е р и т ь. — Я не приду на твои соревнования. Он говорит это, когда всё и без того становится понятно. Просто, наверное, ему всё-таки нужно что-то сказать — а Сэму услышать. И они обязательно улыбнуться друг другу, но это будет совсем другая история и вряд ли про них; просто. — Дэ... — женщина снова делает попытку потянуть за собой своего ребёнка, но он упирается, с силой и ранее невиданной злостью выворачивая свою уже успевшую покраснеть от хватки руку. — Я принесу тебе видео-запись соревнований. И ноутбук... И... Чтобы ты смог посмотреть, — Сэму кажется, что он просто ищет возможность; нить, уползающую из его рук, когда та только недавно была завязана узлом на его белом запястье. — Просто принеси мне медаль, — Дэ совсем не шутит, слабо улыбаясь; потому что именно сейчас он уступает своё место другому человеку — пусть и лишь в этом отрывке его бывшей жизни; будто раздаёт когда-то накопленные вещи, так и не успев написать завещание. — И передай Рену, чтобы он купил ярко-жёлтые лилии. — Ярко-жёлтые? — вряд ли Ким хотел спросить именно это. Просто ему нужно было сказать что-то ещё, кроме разрезающего органы «останься». — Именно. И Дэхви чуть ли не добавляет «потому что она любила только эти цветы», кусая и без того изуродованные бесцветные губы; сжимая пальцы в кулаки и разрезая мягкую ладонь полумесяцами. — Зачем? И Сэм, и правда, ничего не понимает, пытаясь переварить хоть что-то из сказанного, но кроме уже приевшихся фактов в его голове есть только целое и кромешное «ничего». — Просто скажи ему об этом. — Я приду к тебе, — игнорировать половину сказанного уже вошло в традицию, становясь ужасающе вредной привычкой; Самуэль хочет вздохнуть, но понимает, что разучился дышать. Отец стоит позади, уже закончив с коробками и наблюдая издалека; и, кажется, Самуэль буквально чувствует играющий вокруг минор, смешанный с ветром, что проскакивает под его ни черта негреющую ветровку. — Буду ждать. ... В руках у Сэма уже разобранный Кубик Рубика и остаток печали, сожжённый рядом. Потому что в его глазах уезжающая от дома машина и Дэхви, что смотрит сквозь стекло и собственный, играющий с ним, разум; потому что Дэ теряет эмоции и жжёт их на том самом костре; потому что слышит вечно что-то кричащего Тао всё больше, словно пытаясь поговорить с ним и обрываясь на очередном «тщетно»; потому что Ли Дэхви собрал тот самый Кубик Рубика, где на «синем» — «К О Н Е Ц», написанный черным, уже въевшемся в краску маркером.

Ку́бик Ру́бика — механическая головоломка.

(Ку́бик Ру́бика = Ли Дэхви)

(который ты никогда не соберёшь)