(sieben minuten)

У Самуэля в шкафчике разобранный и пестрящий разными цветами Кубик Рубика, где на «синем» старый и засохший, уже брошенный куда-то в самый угол чёрный маркер, которым Дэхви пытался исписать собственные белые — в тон подушке и ни черта негреющему одеялу в больничной палате — запястья. Сэм смотрит на разбросанные по игрушке, будто по земному шару, буквы — «К» и затерянное где-то на обратной стороне, уже начавшее стираться, «Н»; вверху «О» и «E»; и без того понятная «Ц»; и желает просто-напросто стереть самого себя. Садится, оставляя свои сменные вещи рядом с чужими — с парнем, с которым ему пришлось делить шкафчик; он почти его не знает. Просто те самые ключи и клубника-желтая-красная остались в чужих и обессиливших от постоянного и просто-напросто въевшегося под кожу протеста руках; Самуэль не мог отобрать последнее тогда, когда встретил его впервые лично — и также, как и не может прямо сейчас, хоть оба и понимают — это просто формальность, что ещё держит его в этом месте; формальность, от которой закрадывается ощущение нужности в потерянном для него деле; ф о р м а л ь н о с т ь, что будто успокаивает своим присутствием и поёт слишком сладкое, но чертовски лживое «это т в о й шкафчик; твои победы; твои мечты; и есть ты».

Формальность — действие или условие, являющееся необходимой, с точки зрения установленного порядка, но обычно мелкой, внешней принадлежностью при выполнении какого-нибудь дела.

Формальность — смотреть на ничего незначащие вещи и искать смысл, которого в них просто-напросто нет.

Рен заходит только через двадцать минут, когда тренер, остававшаяся всё это время возле бассейна и отогревающая своим присутствием трибуны, уже теряет надежду; ощущение, будто он вообще не понимает происходящее; не замечает то, что творится вокруг и существует ли оно на самом деле; по автоматической, будто заученной схеме берёт в руки снятую с тела майку, скручивает подобно неряшливому пятикласснику, бросая в шкафчик и тяжело вздыхая, словно обессилив окончательно. — Рен? Он вздрагивает, оглядываясь по сторонам и только сейчас замечая чужое присутствие — присутствие того самого, обещающего надрать ему задницу, Ким Самуэля, у которого нет больше привычно мозолящего глаза радостного вида и пестрящей оттенками весенней радуги улыбки до ушей — стёрлась остатками ластика из пенала Дэхви; выцвела на солнце несправедливости, что буквально впиталась в его голову размышлениями и негодованием; раздражительностью и сдающими, будто струной натянутыми нервами, когда выводит всё — даже собственное бренное до жути существование. — Что тебе нужно? Минки быстро разбирается с потертыми жизнью джинсами; скручивает их уже ранее продемонстрированным способом и кидает куда-то рядом с уже успевшей помяться майкой. Ощущение, будто пытается убежать и скрыться, не находя даже в любимом деле былого, но утерянного в ментоловом дыме покоя, прокуренного вместе с уже табачными пальцами и затуманенным взглядом. — Жёлтые лилии, — голос у Кима совсем бесцветный, отдающий неуверенностью в собственных словах и их существующем-несуществующем смысле. — Дэхви просил сказать тебе это. — Как мило с его стороны, — Рен раздражен — кажется, даже больше обычного; кусает нижнюю губу, чтобы не сорваться окончательно; снова достаёт уже закинутую в шкафчик майку и мнёт-мнёт-мнёт-мнёт-мнёт, пока не становится дурно. — Даже не удосужился сказать лично. Как будто это так, общественное дело. — Дэхви в больнице, — Сэм и сам не понимает, почему ему становится обидно; почему сердце сжимается и сдавливается, будто металлическими тисками, не давая проглотить тот самый комок печали, что окрасил его органы в тёмно-синий, въевшийся в нежно-эфемерный — как и воспоминания о чужих ледяных пальцах будто всеми забытого пианиста — разум. — Не думаю, что тебе вообще стоит говорить об этом в таком тоне. — А что ты знаешь вообще о шизофрении? И Рен кажется впервые таким серьезным и злым, будто разгоревшиеся наконец когда-то начинающие потухать угольки; словно феникс — обида в его глазах вновь затрепетала ярко-красными, выкрашенными алой кровью, перьями воскресшей из пепла птицы. — Что? Самуэль ничего не понимает; это уже давно стало его стабильным состоянием: он просто слушает, говорит; запоминает; передаёт чужие слова; выполняет такие же в пору просьбы и молится на то, чтобы когда-нибудь ему не было больно. Он уже не может или просто-напросто отказывается осознавать хоть что-то. — Что ты знаешь об этом? — он молчит; и Сэм отвечает тем же, не найдя хоть что-то, что могло бы стать нужным. Ощущение, будто Рен прожигает всё вокруг — включая собственную дыру в рёбрах — играющей в его радужке глаз искрами огня злостью. — А я скажу тебе... Ни-че-го. Ты кажешься добрым и милым парнем. Бегаешь за Дэхви даже после того, как, видимо, понял всё. И это нормально в твоём возрасте, ведь так? Нормально в л ю б л я т ь с я, симпатизировать, дружить. Нормально... У «нормально» такое растяжимое понятие. Чем больше живешь в аду, тем больше тебе это кажется нормальным. Чем больше убиваешь людей, тем больше осознаешь, что это — нормально. Чем больше хоронишь, то понимаешь — всё в этом мире нормально. — О чём ты? Рен прокурен насквозь: мятая майка, выкрашенные-выбеленные волосы и даже кончики его пальцев — пахнут табаком. Ощущение, будто это не выветривается с часами-неделями-месяцами-годами; остаётся и накапливается внутри смогом, отравляя когда-то здоровые органы. — Лилия... — Рен тяжело вздыхает, принимая, что он сдался — вот так просто, потеряв последнюю надежду на маску, что трескается снова и снова, отлетая осколками — что и есть когда-то высушенные и сожженные на пепле вечной печали эмоции. — «Лилия» — французское «Ли». Её звали Ли. — Её? — Мою сестру. Рен оседает на лавочку, будто комком старой пыли на деревянном изгнившем шкафу и остаётся там, впитываясь собственной печалью и болью в сто раз выкрашенные доски. Он действительно печально улыбается — это и есть последствия воспоминаний, что ещё поливают солью незажившие, каждые раз взрывающиеся алой кровью, раны; шрамы на запястье. — Ли... — и Рен продолжает, словно давясь ментальными и невидимыми для других слезами. — Смуглая кожа — не как у меня; словно сияющие глаза и самая искренняя в мире улыбка. Первые места. Талант. Бассейн — дом родной. Заброшенная на «отвалите» учёба — всё ради спорта. Будто лающий смех. И «Рен-Рену и Дэ-Дэ стоит вырасти до моего уровня и получить много медалей». Она относилась к Дэ как к брату, а я... А я завидовал, потому что он действительно приносил ей те самые медали, а я... Я жил на обещаниях самому себе. Стабильный «второй». Рен хмыкает, пытаясь скрыть дрожь, вдруг начавшую играть свой надоедливый минор; и ему кажется, что всё буквально замирает, пока тренер уходит, оставив трибуны остывать; бухтит что-то про «отбившегося от рук» мальчишку и бросает свисток в воду. — Но вы же были друзьями, верно? — Именно. Дружили, несмотря на то, что я умирал от того, как завидовал ему. Но это не мешало мне действительно и по-настоящему быть его другом. Он... Это же Дэхви, — Рен слабо улыбается уголками губ, и Самуэль буквально хочет покачать головой в ответную, потому что каждый раз, когда Ли делал что-либо — в голове Самуэля возникала та же самая, буквально жужжащая и распирающая голову мысль.

«Это же Дэхви» — как синоним «Чему ты удивляешься?»

— Что случилось? Почему вы?.. — Ли умерла, — и Рен говорит это — но не верит собственным словам до сих пор, будто рассказывает про какого-то другого человека, но не про собственную, уже давно похороненную на старом кладбище сестру. — Ш и з о ф р е н и я. Галлюцинации. Голоса. Таблетки. Капельницы. Вечный контроль. Дэхви бы понял сейчас, желая навсегда удалить эти слова из человеческой памяти. Ведь слова имеют вес только тогда, когда кто-то понимает их значение? Я прав? И Сэму не остаётся ничего, кроме того, чтобы кивнуть в знак определенного согласия. Ведь жёлтые линии не имеют никакого значения и того самого описанного Реном веса, пока ты не найдёшь смысл, что вскрывает чужую глотку крамольным криком, звенящем в перепонках. — У неё было осознание собственной бесполезности. Она не могла жить так — и в этом они с Дэхви похожи. Самуэль замирает, понимая, что влез во что-то чертовски личное, что режет Минки пеплом выкуренных за все эти годы сигарет и обезболивающими, запрятанными под неровные стопки измятых маек в шкафчике. — Хочешь спросить, почему я виню Дэ в этом? — и он вздыхает: будто вырывая слова, что вросли ему в сердце, желая остаться там навсегда; как клеймо, поставленное на запястье. — Он разрешил ей утонуть. Разрешил ей прыгнуть с того чёртового моста. Не стал останавливать, объясняя в слезах это тем, что «она бы просто не смогла так жить, понимаешь?». А мне было девятнадцать, и мне было искренне плевать на его малолетние «понимаешь?». Я понимал лишь то, что каждый чёртов раз, когда я буду видеть жёлтые лилии... «Я буду умирать вместе с ней снова и снова, пока не утону в собственных сожалениях» — мысленно, словно по заученному когда-то ещё в детстве тексту добавляет Рен, надеясь, что Сэм поймёт и так — без лишних и ненужных никому сейчас слов. — Он позволил?.. — Сэм не успевает договорить, понимая, что Рен вцепился в свои выкрашенные-выбеленные волосы, словно пытаясь избавиться от всего и ничего сразу. — Он просто стоял рядом и ничего не делал. П р о с т о. Я бы не смог этого сделать, и это было эгоистично с моей стороны, потому что я бы удерживал её в этом не интересующем её мире лишь для того, чтобы мне не было так херово, как есть сейчас. Только для своей выгоды. — Жёлтые лилии... Дэхви просил купить ей их. — Да, конечно, — Рен встаёт, пытаясь прикрыть лицо спавшей вниз чёлкой. — Ты же пойдёшь со мной, верно? — Что? И Рен слабо улыбается, будто пытаясь сказать этим всё и ничего одновременно;словно он знает что-то, о чем Самуэль даже не догадывается. Ощущение потерянности и непонимания. Сэм пропадает в этом мире и появляется в другом — в мире Рена, Дэхви и той самой Ли, от которой остались лишь ярко-жёлтые лилии и кусок печали, запиханный под чужую прокуренную кожу, что пахнет ментолом и бесцветной радугой после дождя. — Узнаешь. И почему-то именно сейчас Самуэль нисколько не сомневается в их когда-то существующей искренней дружбе — дружбе Дэхви и Рена; наверное, потому что в голове их двоих тараканов хватит на все два мира, построенных в больной и нормальной — этого-понятия-не-существует — голове. Самуэль поднимается, осознавая лишь то, что он, и правда, никогда не соберёт подаренный ему Кубик Рубика, как и не поймёт до конца всю сущность когда-то смотрящего на него своим потерянным, поломанным надвое и пустым взглядом Дэхви. Дэ — бесцветная радуга и такой же в пору безвкусный кофе. Нежно-эфемерное создание. — У меня есть выбор? — Уже нет. — Почему? — Объясню, если пойдёшь. И вряд ли Самуэль вообще может сказать сейчас хоть что-то напоминающее резкое «нет», а Рен не ждёт согласия или отказ — он просто-напросто понимает, что Дэхви никогда не ошибается в людях.

***

И Минки действительно покупает те самые ярко-жёлтые лилии — но не в дорогом цветочном магазине, а в ларьке какой-то добродушной старушки, что благодарно улыбается, когда Рен предлагает больше положенного; но несмотря на плохую упаковку — а точнее — её отсутствие, они пахнут всё также (или даже лучше тех будто искусственных, что ставит в вазу мама Кима). — «Неважно, как они выглядят — главное, что пахнут лучше неба», — цитируя умершую сестру, слабо улыбается Рен, понимая, что у Самуэля сводит зубы от завядшего лепестка у одной лилии. — Лучше неба? Почему не воды? И это, и правда, Сэму кажется немного забавным — Ли действительно была чертовски странной; словно эфемерной и не от мира сего; e t h e r e a l; словно Минки, идущий рядом и говорящий обо всём этом слишком по-странному спокойно; с л о в н о Дэхви. — А никто не знает, — и Рен действительно смеётся — слишком искренне и как-то непривычно для такого вот Самуэля, которому перепадали лишь строгий взгляд и постоянно резкие, пропитанные злостью и раздражением, ответы. — Ты когда-нибудь пытался понять, почему «два умножить на два равно четыре» или почему «шар называют шаром». Вот и тут такая история. — Не боишься, что и тебя?.. — Шизофренией накроет? — Рену больно, но он всё равно пытается улыбнуться. Привычное состояние раздражения наступает вновь, но уступает место пониманию. — Мне кажется, что Ли воспитывали очень странные люди. Их называют «ethereal». — Она не росла с тобой? — Нет, — Рен прижимает к груди ярко-жёлтые лилии. — Я узнал её только тогда, когда мне исполнилось восемь. Она приехала из Франции, где и росла всё это время. Самуэль хочет что-то сказать в ответную и понять странность той самой умершей Ли и Ли (?) Дэхви; и Рена, в котором смысла больше, чем в нежно-несуществующем небе; но молчит, понимая, что всё равно не усвоит и доли того, что будет сказано и расписано яркой акварелью. — Пришли. Рен говорит это слишком неожиданно, прорезая сложившуюся вокруг них дождливую тишину; Ким смотрит по сторонам, наконец наклоняя голову к маленькой — совсем пустой и будто заброшенной — могиле; а затем и к памятнику — совсем миниатюрному, серому и каменному, где лишь цифры и ничего больше (вселенной).

Чью-то жизнь можно уместить лишь в две даты. Комбинацию д е в я т и цифр. И не больше.

«Когда-то и Дэхви станет всего лишь комбинацией цифр» — и это единственное, что заражает чужую голову, сеет мысли будто семенами бамбука, что прорастают также быстро, как и появились. — Хей, Ли, — Минки бросает это так, словно действительно видит красивую девушку, стоящую перед ним; будто она всё ещё тут — мило улыбается и машет рукой в ответную; словно Рен тоже сходит с ума, осознавая это слишком по-честному никак. — Я потратился на тебя, купив тебе эти чёртовы лилии. Ты знаешь, что это проблемно для нищего студента? И он смеётся — фальшиво; сквозь боль, осевшую сигаретным дымом на бьющийся орган; а у Рена вместо сердца — п е п е л ь н и ц а. — Ты... — Да, разговариваю так с мёртвым человеком. Кажется странным? Минки садится рядом с могилой собственной сестры, где поверх земли букет с теми самыми ярко-жёлтыми лилиями; кладёт цветы вместе с оставленной здесь надеждой (т щ е т н о й) и любовью вкупе с непреодолимой привязанностью. — Нет. И Сэм не лжёт, потому что он и понятия не имеет, каково это — пытаться выстроить уже давно пропавший из реальности образ; каково это — любить человека из воспоминаний и говорить о нём, как «был», «улыбался» и «говорил так, а теперь». Не знает и, если честно, надеется узнать «н и к о г д а». — Знаешь, несмотря на то, что я пытался ненавидеть Дэхви — я всё равно лишь просто злился, пытаясь перевалить свою боль на кого-то ещё. Это... Это похоже на сигарету, и пепел с неё никак не упадёт, — Рен вздыхает, буквально пытаясь захватить воздуха как можно больше — как только можно. — Каждый раз он напоминал мне покупать ей ярко-жёлтые лилии, хотя я помнил и без него. Каждый чёртов раз мы молчаливо шли сюда, а потом он доставал белое вино и делал глоток прямо из горлышка. А я хотел сказать ему, что он ещё совсем мелкий. Да и спросить, как его родители всё ещё не заметили пропажу. А потом я пил вместе с ним, забывая о том, что хотел спросить и сказать. — У меня нет вина. И Ким и сам не знает, зачем говорит это. П р о с т о. Всё почему-то становится слишком просто, когда ярко-жёлтые лилии наконец-то обретают тот самый смысл окончательно; и когда белое вино становится будто пустым отражением чужой печали, так и осевшей где-то глубоко внутри — на потрескавшихся рёбрах. — Ты действительно талантливый. И я это признаю. Мне не обидно быть «номером два», потому что это заботит меня сейчас меньше всего. Я просто хочу сказать, что Дэхви не сможет так жить. Состояние овоща — это не для него. И смотря на Сэма, Рен лишь хмыкает «вина бы сейчас, да?». Но вместо вина они оба глотают осознание, что мешается с болью и вселенским, стучащем в висках, «мне придётся отпустить». — Мне нравится Дэхви. — Я знаю. — А он... — И ты ему нравишься. — А ещё... — А ещё у него шизофрения, — в такие моменты Рен не похож на человека — лишь на компьютер, что буквально запрограммирован на доставку боли в самых огромных в этом мире количествах. — И он слишком Ли Дэхви — как отражение той Ли, чтобы согласиться жить вот так. Сэм молчит, лишь смотря на играющие с ветром — или наоборот — ярко-жёлтые цветы, уже заставляющие вскипать сознание. «Почему именно лилии? Почему именно жёлтые? Почему именно ярко?». — Ромашки. — Что? — Я говорю, Дэхви любит ромашки.

Ромашка — род многолетних цветковых растений семейства астровые.

Ромашка — _______________

(6 минут)