Burn and Breathe

Шото забывает, каково это — не больно. Тренировки его отца полны боли от начала до конца. Когда он не тренируется, его тело просто болит от тренировок. Когда боль от тренировок проходит, он прячется в своей комнате и тихо вздрагивает от боли своей родственной души. У родственной души её много. Тодороки думает, что её больше, чем должно быть, хотя, учитывая собственную ситуацию, он не уверен. В худшие дни тренировки его отца и боль соулмейта наваливаются на него одновременно. — Прекрати вздрагивать! — бьет его отец. — Ты думаешь, что злодеи проявят милость? Думаешь, они позволят тебе колебаться во время боя? Шото до крови закусывает губу, потому что он чувствует, что его руки связаны за спиной, и ничего не может поделать с этим. Его отец снова подходит к нему, и его маленькое тело снова скользит по полу. Когда он поднимается, его нос кровоточит, и отцу это кажется странным, поскольку Шото получил удар в грудь, а удара о пол было недостаточно, чтобы повредить нос. Тодороки вздрагивает, когда чувствует, как грубая рука отца схватила его за подбородок и заставила подняться, чтобы мужчина мог взглянуть поближе. — Не обращай внимания на это, Шото! — Старатель выплёвывает проклятье и грубо швыряет его. Нос Шото прекратил кровоточить к тому моменту, как он решил вытереть кровь рукой. — Я не могу. Так всегда.. — Я сказал игнорировать это! — взревел его отец. — Это ничего не значит. Только отвлекает тебя и мешает твоим обязанностям. Ты понял? — Но.. — Ты понял? — нависает над ним отец, а руки его горят словно угли. Он любит тебя. Ты поймешь всё, когда вы встретитесь. — Но мама сказала мне... — Шото собирает остатки храбрости. — Единственная польза от этого — приучить себя к боли. Жизнь героя — жизнь полная боли, поэтому просто игнорируй связь, Шото, — отец бьёт его по лицу, заставляя снова упасть на пол. Шото пытается подняться, но снова падает, когда чувствует фантомный удар по рёбрам. Его ноги трясутся, и он пытается заглушить всхлипы. Никогда, Шото. Он никогда не причинит тебе вреда. Шото знал: единственное, что когда-либо делал его соулмейт — причинял боль.

***

Изуку не рассказывает своей матери о родственной душе. Он учится игнорировать боль и скрывает появившиеся синяки и ожоги за спиной или под кухонным столом, и маскирует болезненный кашель хныканьем или бормотанием. Синяков нет, но боль остается, и Изуку внезапно может получить фантомный удар, который ему приходится скрывать, сжимая до боли зубы или делая судорожный вздох. Но он не может скрывать это всегда. Боль растёт, а удары становятся жестче и тяжелее, многочисленней и продолжительней. И даже если он не чувствует удары, иногда его кости ломит, особенно ночью или утром, будто за день он пробежал километры. Мать ловит его прихрамывающим и бормочущим что-то о спуске, и она понимает, что он говорит о Каччане, поэтому останавливает его и готовит любимые блюда на ужин. Это помогает, и Изуку начинает задаваться вопросом. Если соулмейт чувствует его боль, то может ли он забрать боль своего соулмейта? — Я уверен, для тебя это чересчур, фух, — шепчет он однажды в потолок ночью, когда боли становится слишком много. Иногда она стихает, и тогда Изуку воображает, как его родственная душа спит. Но если это так же больно, как он чувствует, то соулмейт не должен спать. Возможно, он так же лежит в своей комнате, смотря в потолок и ожидая, когда боль пройдет. — Я думаю, ты страдаешь больше меня, — говорит Изуку, и было бы неплохо, если его родственная душа могла бы его услышать и поговорить? — Я бы хотел встретиться с тобой. Я стану твоим другом, обещаю. Может быть, они не причинят нам больше вреда, если мы будем вместе. Тишина была ему ответом. Это всего лишь мечты и счастливые мысли — не больше. Наступает день, когда он больше не может это скрывать. Он накрывает на стол, пока мама заканчивает обед, и он не может скрыть это, потому что первое, что он делает, когда его внезапно бьет, — роняет тарелки. Его мать находится в комнате, а в следующую секунду она слышит грохот и крик Изуку, упавшего на колени. Его лицо горит. Он горит и продолжает гореть, он слепнет, он тонет в боли, он умирает... Мать поднимает его с пола, и Мидория слышит, как ее голос, наполненный страхом, зовет его. Она укачивает его на руках и умоляет, чтобы он взял ее за руку, чтобы показать ей, что не так. Пожалуйста, Изуку, я здесь. Мамочка здесь, скажи мне, что случилось, скажи мне, что болит. Она осторожно убирает руку от его лица, и он не видит то, что видит она, — волдыри образуются вокруг его левого глаза, а пятнистая покрасневшая кожа шелушится, пока Изуку продолжает кричать, а затем все исчезает: кожа снова становится гладкой и с веснушками, но Мидория все равно не может перестать кричать. Она долго держит его, позволяя заглушать крики в своем свитере, до тех пор пока еда на плите полностью не остыла, а Изуку не перешёл на тихие всхлипы, и боль исчезла. Боль не просто утихла, а полностью ушла, и Изуку больше никогда не хотел ушибов в своей жизни. — Изуку, — шепчет мама. — Изуку, поговори со мной. Это... это был твой соулмейт, ведь так? Как долго это продолжается? Как долго ему ещё будет больно? — Я не чувствую его, — Изуку держится за маму, желая испытать боль за удар или другой ожог, или что-то еще, лишь бы понять, что его соулмейт ещё там, что он ещё где-то там, а не ушел. — М-мам, я больше не чувствую его, что если...а что если...?! Вместо ответа, она притягивает его ближе и мягко качает головой. Он щипает себя — не сильно, чтобы просто почувствовать это. Он делает это снова и снова в течение нескольких часов, задаваясь вопросом: ответит ли его родственная душа. И в своём ожидании он чувствует что-то — не удары и синяки. Он чувствует что-то глубоко в своей груди: огромную дыру в сердце, грусть, гнев и пустоту от одиночества. Гнев — это то, что смущает его и подсказывает ему, что эти чувства могут быть не его. В конце концов, это просто еще один вид боли, не так ли? Он может надеяться. И только через день Изуку чувствует призрачный удар по плечу, и он снова плачет, но уже от облегчения. Он обнимает себя и мягко покачивается, думая о том, насколько несправедливо то, что боль — это все, что они могут чувствовать друг от друга. Изуку хочет поделиться с ним гораздо большим: теплыми одеялами и летними днями, горячим чаем и его любимыми блюдами. — Мне так жаль, — шепчет он. — Мне жаль, что меня там нет. Я буду искать тебя, обещаю, обещаю. Я найду тебя, и тогда все будет хорошо, обещаю. Он думает, я люблю тебя, и не говорит этого вслух. Как он может любить кого-то, кого на самом деле никогда не встречал?