Близко-далеко

— Мда… ситуация, — протянул Пьер в ответ на рассказ дочери об утренних событиях. — И где сейчас Эрик?       Жени тяжело вздохнула и жалобно взглянула на родителя. Ей было невыносимо жаль как Эрика, так и Кристин. Она привязалась к ним обоим. Эрик был для нее сродни божеству, настоящим спасителем, храбрым рыцарем, а Кристин… Уже то, что ее любил Эрик, ставило ее в один ряд с небожителями всех времен. — Заперся в кабинете. Два часа уже там сидит. Кристин сама не своя от страха за не…       Закончить фразу девушке не дал громкий звук пощечины, что донесся из открытой двери соседней комнаты, что служила чем-то средним между будуаром и чайной комнатой. Звук был хлестким и звонким. От такого звука начинало сводить зубы, а у жертвы на скулах могла лопнуть кожа. Как по команде, отец и дочь несмело вышли в коридор и, многозначительно переглянувшись, направились на робкий скулеж, что последовал за пощечиной. — Ты! Эгоистичная, бессердечная кукла! Кроме театра, лент и кружев в этой жизни ничего не видела! — голос Антуанетты взрывался и хлестал Мег жестче, чем материнская пощечина и слова, что она услышала краем уха от некогда лучшей подруги. — Но, матушка… Я же не виновата в том, что меня стошнило! Я же не специально… — лепетала Мег, одной рукой она размазывала слезы, а другой — держалась за щеку, что отведала пощечину. — Это выглядело по-другому! — голос Антуанетты сорвался на визг.       Сделав паузу и немного отдышавшись, женщина продолжила:  — Ты просто обязана извиниться! Слышишь?! Извиниться немедленно! — судя по тону матери, Мег понимала, что вариантов у нее немного. Точнее, их вообще нет. Извиниться… Выбор без выбора.

***

      Эрик взирал с высоты своего роста на растерянное лицо Кристин. — Зачем ты так?! Ну, зачем, Эрик?! — давясь слезами, спрашивала в третий раз девушка. — Затем, что отказаться от Призрака было ошибкой! — отчеканил сам не до конца уверенный в своих словах мужчина.       Разочарование в глазах Кристин кричало красноречивее всех несказанных слов. Всех непролитых слез. Всех непрочувствованных эмоций. — Ты же не в себе сомневаешься. Ты во мне не уверен… — это признание девушки стало открытием как для самой Кристин, так и для Призрака.       Оно открывало глаза на суть всей проблемы. Эрик не верил ей. Он был уверен лишь в своих чувствах. Кристин же недоумевала в свою очередь — то, что было очевидно даже для Рока, стало неожиданностью для Эрика. Он не верил. Если он не верил ей, он не верил и всему миру.       Кристин вдруг стало тесно в этой комнате, в этом доме… в этом одном на двоих мире. Развернувшись, словно слепая, она двинулась к выходу. Как было бы хорошо найти выход из создавшейся ситуации, но увы…       Не видя ничего перед собой из-за застилавших глаза слез, Кристин вышла на крыльцо. Все это время Эрик стоял и молча смотрел на девушку. Весь его вид говорил о душевных метаниях. Несмотря на маску, глаза выдавали сумятицу чувств, что испытывал этот человек. «Я не буду извиняться, ведь это нечаянно вышло…» — мысленно оправдывалась, а точнее, убеждала себя Мег.       То, что произошло утром, было следствием скорее бурного воображения, чем страхом и брезгливостью. Стоило лишь при виде Призрака без маски представить, как Эрик впивается своим ртом в безупречные губы Кристин, как новая волна дурноты подкатывала к горлу младшей Жири.       В свои шестнадцать эта девушка знала два цвета — белый и черный. Цветные компромиссы, в силу отсутствия опыта, были для нее недосягаемы. Поэтому красивый Рауль был белым, несмотря на весь драматизм и ужас, что сопровождал Кристин в семейной жизни с виконтом, а уродливый и страшный Призрак был черным злом и кошмаром, а, представив себе его «домогательства», то и насильником.       О родстве душ, духовной близости и внутренней красоте говорить юной мадемуазель Жири было пустой тратой времени. Для нее было либо красиво, либо некрасиво.       Антуанетта только сейчас поняла, что слишком мало уделяла внимания своей дочке. Все время занятая работой, репетициями, проблемами Эрика, метаниями меж двух огней Кристин. И лишь тихо подрастающая Мег не доставляла проблем. — Знаешь, девочка, я тебе хочу рассказать о том, кого ты знаешь как Призрака Оперы, — детектив Барнье присел рядышком с заплаканной Мег и, машинально достав из кармана носовой платок, принялся вытирать слезы с раскрасневшихся щек юной радикалки.       Рассказ Пьера не занял много времени. Иногда речь отца дополняла Женевьева своими меткими комментариями или воспоминаниями, но основную мысль Мег уловила. «Так он не плохой! А лишь несчастный! Оттого и совершал страшные поступки!» — все оказалось так просто, проще, чем она накрутила на свое неокрепшее воображение.       Резкая боль внизу живота заставила Мег забыть о том, как правильно дышать. Она почувствовала, как что-то липкое и теплое побежало по ногам. Бросившись в уборную, дрожащими руками она стянула панталончики и от увиденного из ее горла вырвался дикий вопль.       Ошарашенные странным поведением Мег, Пьер и его дочка бросились сначала к двери, за которой укрылась девушка, а потом, переглянувшись и не сговариваясь, ринулись в гостиную. Женевьева на ходу начала звать Антуанетту, а Барнье — Эрика.       Столкнулись все обитатели особняка на Сен-Луи в гостиной. — Где Мег? — Кристин. — Где моя дочь?! — мадам Жири. — Ч-что случилось?! — Эрик. — Она в уборной, что в дальней спальной комнате… — у Женевьевы голова шла кругом. — Мы разговаривали… — попытался объяснить стремительно удаляющейся спине Антуанетты Пьер.       Царапая дверь ногтями, мадам старалась ее открыть. Из-за двери слышались всхлипы и подвывания. — Мег, это мама, открой дверь! — строгий голос Антуанетты возымел действие, и через пару мгновений из приотворившейся двери прямо в руки женщины выпала бледная Мег с перепачканными кровью ладонями. — О Боже! — в один голос заголосили Кристин и Жени. — Пьер, в соседнем доме живет доктор, — спокойным, даже несколько равнодушным тоном сообщил Призрак. — Я понял! — уже на бегу ответил Пьер.       Доктор появился через пятнадцать минут. Им оказался импозантный, добродушный мужчина лет пятидесяти пяти. Пройдя в спальню, где выгибалась и корчилась на кровати младшая Жири, при этом пачкая постель вокруг себя кровью, он приступил к осмотру.       Пьер с дочерью подпирали стену прямо напротив двери в спальню. Похоже, что они были единственными, кто переживал за Мег. Эрик же скрылся в кабинете, а за ним хвостиком увязалась и Кристин. Им было что обсудить. И пользуясь этой странной передышкой в суматохе, которую полдня создавала мадемуазель Жири, вдова Рауля, не знала, с чего начать, и неуверенно топталась у маленького бюро. В голове роились шумные мысли, и одна из них вдруг начала крепнуть и набирать силу. Вдохнув полной грудью, Кристин поняла, что именно ей нужно сделать. Прикрыв глаза и положив ладонь на диафрагму, она запела:

Наступает Тот момент, где слова пусты, Тот момент, где слова, словно снег весной тают, тают… Я сейчас здесь, Но с трудом сознаю зачем. В тишине я уже представляла Тела, что сплелись в одно, Битву оставив. И здесь я с тобой теперь, Все мысли прочь, Я решилась, решилась… Нам пути обратно нет, И наконец-то, Страна мечты у наших ног лежит. Позабудь все «да» и «нет». Как долго сможем Мы ждать, пока нас страсть соединит? Когда помчится в жилах кровь, Как расцветет в сердцах любовь? Когда же пламя поглотит нас?

      По тому, как дернулся Эрик, как вспыхнули огнем зеленые глаза в прорезях маски, стрела выпущенная голосом Дае попала в цель. Медленно подойдя к девушке, маэстро протянул к ней руки, и Кристин оказалась в таких желанных ею объятиях. Не отрывая взгляд от лица мужчины, она почти шепотом допела свою часть арии и вопросительно взглянула на Призрака.       Ничто не могло выразить любовь к Эрику сильнее, чем Музыка. Музыка, источаемая так нежно Кристиной. Музыка, написанная им собственноручно и переполненная страстью.       В её голосе он услышал всё, чего она не могла выразить словами — каждую толику её бушующих чувств, каждую мысль, истязающую её изнутри. Он вдруг осознал то, как сильно он ошибался, не доверяя ей, такой отчаянно в него влюбленной. Отчаянно влюбленной в него настоящего. — Прости меня, прости! Я глупец, что сомневался в тебе, — одними губами прошептал Эрик.       Затем он несмело поднес руку к лицу девушки и, проведя кончиками пальцев по нежной щеке, вдруг резко наклонился и поцеловал ее. Тот поцелуй не был похож ни на один из всех, что он дарил ей. Он был особенный. Это был поцелуй-извинение, поцелуй-прощение. И она ответила таким же поцелуем. Эти мгновения были слаще утренней неги после их любовных утех.       Истерический хохот заставил пару разорвать поцелуй. Смех доносился из комнаты, где доктор осматривал Мег.       Как выяснилось, смеялась Женевьева. И причиной тому была вполне прозаическая и глупая причина странной хвори юной Жири. Антуанетта Жири вообще не занималась воспитанием и элементарной осведомленностью дочери, в частности тайн женского тела. То, что «эти» дни начались у Мег только в шестнадцать — это участь многих балерин. Но то, что она не имела о них никакого понятия — это целиком и полностью вина матери, которая, полыхая краской стыда, сидела на краешке кровати дочери и слушала лекцию доктора о правильном половом воспитании девушки.       Пересказав вкратце всю суть казуса с организмом Мег, Женевьева вопросительно и моляще заглядывала в глаза Кристин. Та же, в свою очередь, опешив от услышанного, поняла главное — реакция Мег на уродство Призрака просто совпадение. Это позволило Дае вздохнуть с облегчением. Осталось все это объяснить самому Эрику. — Эрик, Кристин, моя дочь что-то хочет вам сказать, — из спальни появилась Антуанетта.       У маэстро удивленно вздернулась неприкрытая маской бровь, а Кристин, радостно улыбнувшись, вдруг встала на носочки и, целуя своего учителя в скулу, промолвила едва слышно: — Пойдем, я знаю, что Мег нам хочет сказать. — Что? — Простите, — прижавшись губами к мочке уха мужчины, прошептала девушка.