Не наступайте на лишние тени

Варя доехала почти до самого Петергофа, когда действие воя, наконец, ослабело, позволив ей остановить машину и разжать онемевшие пальцы на руле. До этого она гнала без остановок, наплевав на дорожные знаки, будто в каком-то забытьи. Даже не совсем понимала, что делает. В голове билась одна единственная мысль: надо убираться! Как можно быстрее, как можно дальше и как можно незаметнее – пока ноуэр не догнал. Она видела, что прибор для определения воя ничего не показывает. Знала, что под прямые солнечные лучи не выйдет ни одна тварь класса «А». Но логика в эти моменты просто не работала. Не работала и все тут! Когда она остановилась, ее чуть не стошнило: все инстинкты буквально вопили о том, что стоять нельзя, надо двигаться, бежать, спасаться... Но Варя уже осознала разницу между действием воя и своими личными страхами, а потому худо-бедно взяла себя в руки. Она ведь не животное, чтобы подчиняться инстинктам! Ученые загалдели на заднем сиденье, но охотница только шикнула на них и заблокировала все двери, чтобы никто никуда не выскочил с перепугу. Покосилась на профессора, сидящего рядом с ней – тот был жутко бледный и хватался за грудь. – Ефрем Ибрагимович, как вы? Сердце? Он медленно помотал головой. Все в порядке, мол, сейчас пройдет. Потянулся к портфелю за лекарствами, нашел пузырек, высыпал на ладонь пару таблеток и закинул в рот. По идее, надо было везти его в больницу. Не молодой ведь уже, а заработать инфаркт после воя проще простого! Но Варя, поглядев на свои дрожащие руки, отказалась от этой мысли. Нет, в таком состоянии за руль садиться не стоит. Надо хоть успокоиться немного для начала. Да и «скорую» лучше не вызывать, пока не станет совсем плохо. Профессор хоть и бледный, но явно не при смерти. Может, и в самом деле обойдется… – Ничего, – с трудом глотая таблетки, выдавил он. Варя тут же подала ему бутылку с водой, запить. – Все нормально, Варенька, это не сердце, это у меня, похоже, давление подскочило, не волнуйтесь… Он за нами гонится? – Кто, ноуэр? – поняла она. – Нет, не гонится. Вы посмотрите, какое солнце, он даже на улицу не выйдет, а мы километров на десять отъехали! Это просто паранойя. Остаточная реакция на вой. Сами знаете, она иногда часами не отпускает, а то и сутками. Реальной опасности давно нет, а нам кажется, что есть, вот мы и боимся… Профессор медленно кивнул и выпрямился на сиденье. – Да, пожалуй... Извините нас. Мы еще никогда с подобным не сталкивались. Необходим навык, чтобы давить эмоции логикой, а у нас, как вы понимаете, его нет. Но вы правы: нечисть не покинет укрытие, пока светло. И за нами не погонится. Да и вообще, хотел бы этот ноуэр нас убить – давно бы убил, а мы все выбрались… – он обвел глазами ученых и сдвинул седые брови: – Или не все? Погодите, а где тот мальчик, Андрей?! – Он еще там,– подтвердила его догадку Варя, и вынула из сумочки телефон: – Сейчас позвоню Евгению, пускай отправит за ним кого-нибудь. – Хотите сказать, что мы его… просто забыли?! Сами уехали, а его оставили там одного?! Охотница хмуро покачала головой. – Нет, не совсем так... Я думала, он бежит за мной. Потом оглянулась – а дверь закрыта. И вы у меня на руках, почти без сознания, не бросать же вас… Я не могла за ним вернуться! К тому же, мы все паниковали, а люди в таком состоянии плохо понимают, что делают. Кто-то мог побежать не к машине, а, допустим, к берегу или в ближайший лесок, за ним кинулись бы все остальные… И где бы я вас потом искала? Короче, мы его не оставили, просто так вышло. Случайно. – Ну, давайте тогда, звоните! – всплеснул руками профессор. Варя кивнула и быстро нашла в контактах номер Евгения. Пока шли гудки, она еще раз глянула на ученых в зеркальце заднего вида. Те были напуганы, с бледными лицами и безумными глазами, но чувствовали себя, похоже, неплохо. По крайней мере, никто не был ранен. Плюс, энергопотенциал у всех остался прежним, а значит, ноуэр никого не пил, только напугал воем и все. Ну, хоть что-то хорошее! – Да? – раздался в трубке знакомый родной голос, и Варя едва не прослезилась от накатившего облегчения. Она и не понимала до конца, какой страх оставила позади, пока его не услышала! – Привет, это я, – выдохнула она, обеими руками прижав телефон к уху. – Мы… Нам пришлось уехать. Ноуэра что-то спровоцировало, не знаю, что именно: может, разговор с тобой, или попытка его изучить, или чьи-то мысли… Но он завыл на десятку. И мы сбежали. Теперь стоим на трассе, недалеко от Петергофа, думаем, что делать дальше... – Вы в порядке? – деловито спросил он. – Да, только у профессора давление поднялось. И Андрей… – Что с ним? – Он остался в доме. Евгений помолчал немного, шумно сопя в трубку, и ругнулся сквозь зубы. – Ладно, – сказал он. – Уезжайте оттуда. Все равно вы пока ничем не поможете. – Я уже оклемалась немного, могу подстраховать, когда охотники подъедут, или… – Не надо, – перебил Евгений. – Я не буду посылать к нему охотников. – Что значит, не будешь? Он опять вздохнул. – Сама подумай. Если Андрей погиб, то ноуэр давно уже его поглотил и смылся. Там и искать-то будет нечего... – А если он жив?! – Тогда либо позвонит и попросит о помощи, либо сам разберется. Варь, ну, включи ты уже голову! Надеюсь, ты со мной хоть не по громкой связи говоришь? – Нет… – пробормотала она и на всякий случай вышла из машины. – Я просто подумала… Тебе ведь он нужен! – Ага, только без Тима он патрулировать не будет. И вообще не будет с нами сотрудничать. А если я пошлю охотников, то они тупо хлопнут эту тварь и все. Понимаешь? Надо хотя бы дать Андрею шанс уладить все миром и самому договориться со своей нечистью! – Да ты хоть представляешь себе, что такое вой ноуэра на десятку?! – Слушай, у нас три варианта, – холодно сказал он. – Первый: Андрей погиб. Тогда посылать к нему охотников не имеет смысла, они даже тела не найдут. Второй: ноуэр хотел избавиться только от вас, что он и сделал. Тогда Андрею либо вообще не нужна помощь, либо он сам будет в состоянии о ней попросить. И, наконец, третий: Тим ранил его и силой держит в доме. Но тогда, если охотники полезут, они могут усугубить ситуацию. Ты ведь сама сказала, что это мы стали причиной нападения, так? Иными словами, если я кого-то к нему пошлю, то либо ничего не добьюсь, либо сделаю хуже. И кстати, я только вчера всем объявил, что Андрей участвует в эксперименте. А потом оштрафовал всех тех, кто пытался этому эксперименту помешать. Как, по-твоему, если сегодня я дам задний ход и скажу «мы были не правы, идите и мешайте», а Тим опять загонит кого-то в кому – получится у меня замять это дело? Варя закусила губу и вынула тонкую ментоловую сигарету. – И что теперь? – спросила она. – Не знаю. Попробую для начала ему позвонить. Если не ответит – попрошу Яна туда съездить, когда смену закончит. – Почему Яна? Он же новичок! – Да, но он единственный, кто пока ничем не взбесил ноуэра. Может, ему хоть на порог позволят войти! Веря медленно повернулась лицом к солнцу и закрыла глаза. В общем-то, все правильно: Тима хлопать нельзя. Потому что Тим – единственный рычаг давления, без него не будет экспериментов. Да и поездки к морам тоже не будет… – Жень, – тихо позвала она. – Как, по-твоему, что мы сделали? Это ведь мы сделали, Андрей сам так сказал! Может… – Понятия не имею, – опять перебил Евгений. – Давай потом об этом поговорим, а? С глазу на глаз. А пока будем решать проблемы по мере их поступления. Надо вывезти оттуда ученых. Поэтому сядь в машину, прими успокоительное, а потом очень тихо и аккуратно езжай до заправки. Ну, той, где кафе, недалеко от Петергофа, помнишь? Посидите там немного, пока вой не отпустит, выпьете кофейку – и в СОН. А я вас тут встречу. Договорились? Варя медленно кивнула, забыв о том, что он ее не видит, и вновь разлепила глаза. Теперь солнечный свет показался ей каким-то слишком белым и неуютным. Смотреть на него не хотелось: как будто тебя вытащили из панциря и бросили под лампой у всех на виду. Неприятное чувство… Уже сидя в кафе, о котором говорил Евгений, она грела руки о пластиковый стакан с мерзким дешевым кофе и думала, как поступить. Да, с точки зрения логики все верно – лучше не вмешиваться. От этого никто не выиграет, зато могут пострадать охотники. Но, с другой стороны… как-то это подло! Прикрывать свою задницу, оставлять Андрея без поддержки только ради гипотетической возможности выменять его жизнь на двадцать шесть других… ...А Варя, кстати, на СОН уже не работает. Просто помогает. То есть, она вполне могла бы, не спрашивая ни у кого дозволения, поступить, как считает нужным. Например, связаться с парой бывших коллег-охотников и попросить их помочь – неофициально, по старой дружбе… Почему нет? – Какая-то вы бледная, Варенька, – заметил профессор, наклоняясь к ней. – Плохо себя чувствуете? Если тошнит – ничего страшного, это бывает после воя… Она помотала головой: – Нет, все нормально. Я просто… Как думаете, Андрей выживет? – Не могу об этом судить, – вздохнул Ефрем Ибрагимович. Опять откинулся на спинку стула и задумчиво отхлебнул кофе. – У меня для полноценных выводов опыта не хватает. Понимаете, то, что мы сегодня наблюдали… Это не обычное поведение нечисти. Я еще никогда с таким не сталкивался. Тим для меня, образно говоря, «выходит за пределы сотни», и мне сложно понять его мотивы. – Что значит «выходит за пределы сотни»? – Да это старая шутка в нашем отделе, – криво усмехнулся он. – Видите ли, работая с нечистью по одной и той же схеме много лет, мы со временем приобретаем… так называемое мышление физиков. Физик проверяет первые девяносто девять чисел, убеждается, что все они меньше ста, из чего делает вывод, что вообще все числа меньше ста. Девяносто девять экспериментов для него вполне достаточно, чтобы убедиться в своей правоте и назвать это фактом. И дальше он выдвигает гипотезы уже на основе этого «факта». Хотя далеко не все из них имеют право на существование. Но с Андреем все иначе. Он мыслит, как «гуманитарий, испорченный математикой»: все числа для него имеют равную вероятность появления, и бесконечно большие, и бесконечно малые. Поэтому в работе с ноуэром он не укладывает ничего в стандартные схемы и на выходе, соответственно, получат нестандартные реакции. Я со своим «физическим» подходом их предсказать не могу. Но мне кажется, что он понимает нечисть куда лучше нас с вами. И вполне мог, например, остаться с ноуэром по своей воле. – Хотите сказать, ему не нужна помощь? – Я хочу сказать, что, если кто и выживет в одном доме с тварью, воющей на десятку, так только он. Если хотите ему помочь, я не буду вас отговаривать. Это может спасти ему жизнь. Однако, учите: тот алгоритм действий, который вы применяете ко всем остальным, в данном случае не сработает. Потому что на сей раз вы будете иметь дело уже не с привычной «сотней». А с каким-то совсем иным числом. Варя медленно кивнула, опять поднесла к губам стаканчик, но, понюхав содержимое, скривилась и отодвинула его подальше. Нет, это не кофе, это помои какие-то. Лучше потом выпьет нормальный, уже дома... Только теперь она поняла, что незаметно для себя успела принять решение – вернуться домой и ничего не делать. Не вмешиваться, пустить все на самотек... Что ж, Евгений только обрадуется, когда поймет, что она не стала заниматься самодеятельностью и поддержала его! Главное, чтобы Андрея там все-таки не убили. Входит этот ноуэр «в пределы сотни» или нет, а сожрать человека он может запросто, тем более, когда в бешенстве. Не хотелось бы потом до конца жизни винить себя в гибели охотника. И думать, что могла бы его спасти, но уехала домой, понадеявшись на нестандартное мышление нечисти... Тем более, что за свою свою карьеру она никогда еще не видела добрую нечисть-пацифиста. И в глубине души была уверена, что твари всегда остаются тварями, независимо от алгоритма применяемых действий. Они просто ТАКИЕ. Убивать людей – в их природе. Мало того, даже если бы они сами захотели что-то изменить, то не смогли бы этого сделать. * * * Клоун-мора стоял на мосту и выдумывал себе имя. Образ уже как-то… прилип, отложился в памяти у людей, стал чем-то вроде удобного костюма, и теперь к нему не хватало имени. Люди всегда и все называют. У них так много слов: для каждого явления, события, процесса… Даже красиво, если подумать! Ненужно, поверхностно, глупо – но красиво. Только вот имя никак не выдумывалось. И клоун понимал, почему. Сложно подобрать сочетание букв, которое соответствует именно тебе, когда ты не знаешь себя, как отдельное существо. Ты знаешь потоки. Ты знаешь совокупность энергий, частью которых являешься. Но себя, отдельного, уникального, со своими личными качествами, ты не знаешь. Да и знать не можешь. Откуда бы, если ТЕБЯ никогда не было? Уже неделю, с тех пор, как он поговорил с ТЕМ человечком, ему хотелось найти свое слово. Название. Определение. Можно было, конечно, вытянуть его из чужих мыслей, подобрать некий ассоциативный набор звуков… Но все они отражали не суть, а лишь образ, в котором он являлся: «клоун». А это не годилось. И вообще, такой подход напоминал бег по замкнутому кругу, потому что сам образ тоже был взят из человеческих мыслей – классический архетип злобного и опасного существа, многократно воспетый в книгах и фильмах, удобный тем, что и похож, и не похож на человека одновременно… Маска. Люди, видя маску, называют ее маской, вот в чем проблема. Это все равно, что притвориться шкафом и в дальнейшем определять себя как Шкаф. У них все сложнее, у людей. Они дают имена либо заранее, потому что им нравится некая звуковая композиция, либо руководствуясь какими-то индивидуальными особенностями, либо… Да черт их знает, как! Но смысл от этого не меняется. Имя, во-первых, должны дать. Во-вторых, дать его должны те, кто хоть немного тебя знает. А в-третьих, оно должно быть только твое. Не Мора, не Шкаф и не Клоун – что-то другое. Охотников сегодня было немного, только директор СОНа да пара новичков. Один из них катался с Евгением, так как был еще слаб из-за воя, и его напарница до сих пор не пришла в себя. Зато другой был один. Правда, хлопал исключительно тех маленьких, что собираются в стайки и не могут причинить серьезного вреда. Кажется, у людей это называется «на подхвате». Вот за этим вторым клоун-мора и наблюдал, стоя на мосту и думая об имени. Идея казалась неплохой. Собственно, других и не было. К обычным людям с такой просьбой не подойдешь – они вообще не знают о нечисти, рядовые охотники СОНа тупо не станут говорить с морой, они сначала стреляют, потом думают… И оставался только Евгений с его «толерантными» новичками. Но директор боялся клоуна так же сильно, как ненавидел. Спроси его об имени – и он скажет, конечно, только вот слово будет явно нецензурное. Варя, его жена-охотница, где-то пропадала. А из четырех новеньких один охотится в паре с Евгением, другая лежит в больнице, третий вообще вне доступа... Зато четвертый – вот он, патрулирует улицы, один. Выбор очевиден! Клоун еще не был знаком с этим охотником и сейчас видел его впервые. Парень сидел в засаде неподалеку от моста и ждал, пока объединятся две стаи маленьких, чтобы хлопнуть их одним махом. По идее, надо было предотвратить это слияние, пока нечисть не завыла, провоцируя особо нервных людишек на самоубийство, но тогда половина стаи разлетелась бы по углам. А он хотел убить как можно больше. Клоун растянул губы в ухмылке. Что ж, похвально! И умно: маленькие в момент объединения завоют сильнее и, вероятно, погубят этим хотя бы одного потенциального суицидника, но зато новая критическая масса наберется еще нескоро. А если отпустить половину сейчас, то завтра они опять найдут, с кем объединиться. Чем крупнее стая, тем быстрее она притягивает одиноких маленьких. Однако, завтра охотники могут и не успеть вовремя, и вместо одного суицидника будет уже два. Или три, или пять… Так что, да – риск вполне оправдан! Только вот юный охотник, в отличие от моры, не видел, что под землей, в канализации, затаились иные существа. Куда более опасные. Директор называл таких лионерами. И сейчас эти лионеры питались маленькими точно так же, как сами маленькие – энергией людей. Другими словами, если уничтожить стаю, лионерам будет нечего есть, и они вылезут наружу. Тогда охотнику не поздоровится! Сначала мора хотел предупредить его и в благодарность потребовать имя, но потом передумал. Не стоит пока вмешиваться. Пускай все идет своим чередом. Так, пожалуй, будет проще… Стайки просочились куда-то во двор жилого дома, и парень, само собой, последовал за ними. Дождался, пока они сольются в одну, очень удачно хлопнул их одним ударом, не позволив толком завыть… А потом все произошло именно так, как мора и думал. Из канализации вылезли голодные, растревоженные хлопушкой лионеры, целых шестеро. И двое из них перекрыли арку, ведущую на улицу, отрезав охотнику пути к отступлению. Надо отдать ему должное: парень хоть и испугался, но не запаниковал. Чертыхнулся, увидев новую нечисть, отбежал к стене и несколько раз нажал на кнопку хлопушки, пытаясь отогнать лионеров от выхода со двора. Естественно, ничего не получилось. Они рассыпались по темным углам и затаились в щелях, незаметно подбираясь ближе. Да и остальные мало-помалу сужали кольцо… Это была верная смерть, и охотник, зажатый в угол, прекрасно это понял. Но сдаваться не захотел. Вот щупальце, будто плеть, стегануло его по ноге, вынудив упасть, и он рухнул на землю – без единого звука, упрямо стиснув зубы и лихорадочно стреляя хлопушкой во все стороны, лишь бы не становиться легкой добычей. Перекатился, встал на одно колено, поправил съехавший прибор на глазу… В общем-то, клоуну понравилось, как он себя вел. С пугливыми жертвами не поговоришь. Они даже пикнуть боятся в твоем присутствии, а если выть им, то разговор выходит какой-то неполноценный, будто человек тебя видит во сне, и не отдает себе отчета в происходящем. Но этот, судя по всему, пугливым не был. А значит, можно было надеяться на полноценный диалог. Подгадав момент, когда лионеры отхлынули в стороны, уходя от губительных лучей хлопушки, мора незаметно подобрался ближе и возник рядом с охотником. Уже в привычной материальной форме: с потекшим гримом на лице, в замызганном костюме и грязных перчатках. Большинство СОНовцев убили бы его без раздумий, только увидев, но этот вдруг застыл, наведя хлопушку. Пару секунд глядел на него большими испуганными глазами, а потом… Опустил руку. Клоун ехидно оскалился. Надо же, какой сознательный! На него целая куча лионеров кидается, а он помнит о договоре и не палит в кого попало – присматривается, делает различия... Хороший мальчик! Сделав уродливый книксен, клоун поиграл бровями и поймал на подлете очередное щупальце, потянувшееся к охотнику. Дернул на себя и впитал в себя его обладателя. Энергия выпитой Тени ощущалась как щекотка. Он аж передернулся от удовольствия! Подмигнул застывшему парню, повернулся к остальным лионерам и поманил их к себе – игриво так, одним пальцем… Двое послушались. Метнулись к нему, признав более сильное существо, и тоже стали его частью, опять вынудив задрожать и выгнуться дугой. Остальные же быстрыми тенями заскользили в темноте, не желая расставаться с добычей. Вот откуда-то из-за мусорных баков позади выплыли новые щупальца, гибкими змеями скользнули вперед… Но мора каким-то непостижимым образом оказался у них на пути, загородив парня собой. Схватил, намотал на руку, будто самые обычные нити, потянул – и опять хихикнул, содрогнувшись от мнимой «щекотки», когда впитал в себя еще одного лионера. Повернулся к следующему. Тот сдаваться не захотел. Прихотливым зигзагом поднялся куда-то на крышу, уходя от клоуна, метнулся вдоль водосточной трубы… И уже почти юркнул в темное чердачное окно, когда мора все-таки поймал его, буквально материализовавшись на хлипком карнизе и смешно балансируя на одной ноге. Опять впитал, опять передернулся. Жутковато растянул губы в безумной улыбке... Теперь остался только один. Ему бы убраться под землю, в спасительную тьму канализации, но он был слишком близко к охотнику. Тому охотнику, что нарушил потоки, и воспринимался, как нечто плохое, враждебное, требующее немедленного уничтожения. Более сильное существо рядом не пугало: в конце концов, можно сначала поглотить нарушителя потоков, а потом уже дать море поглотить себя, и все останутся довольны. Главное, чтобы сохранилась гармония. Главное, убрать того, кто все ломает… Гибкие нити-щупальца метнулись к парню. Обвили его запястья, не давая поднять хлопушку, опрокинули навзничь, потянулись к беззащитному горлу… Охотник дернулся от неожиданности и попытался освободиться, но ему это, конечно, не удалось. Рванулся из последних сил, сдавленно крикнул… …И тут все закончилось. Разом. Он успел только почувствовать легкое прикосновение к шее – а потом пляшущий, будто ртутный силуэт лионера застыл над ним и рассеялся в ночном воздухе, позволив увидеть стоящую позади фигуру клоуна с широкой улыбкой и весело сощуренными глазами. Видок был жуткий. Мора знал, какое впечатление производит на людей. Но охотник только дернулся, опять поднимая хлопушку, а потом снова ее опустил. – Ты… Нечисть А-класса? Мора? – едва слышно выдавил он. – Мне казалось, люди в таких случаях говорят «спасибо», – усмехнулся клоун, по-птичьи склоняя голову набок. – Мы ведь только что спасли господина юного охотника. Разве нет? – Кто это «мы»? – Я, – непривычное местоимение выговаривалось трудно. Клоун вообще все время путался между этими «я» и «мы», даже поглощенные лионеры были его частью, как и сам он был частью потоков. Но попробуй, объясни это людям! К тому же, только у тех, кто говорит о себе «я», бывают имена. Охотник медленно сел, потирая исполосованные щупальцами запястья. Немного помялся, не сводя с него настороженных глаз, однако, потом взял себя в руки, выдохнул, успокаиваясь, шумно сглотнул… И сказал на удивление ровным голосом: – Спасибо. Не знаю, зачем ты это сделал, но – спасибо. Так ты мора? – Господин Евгений называет нас этим словом, да, – по-прежнему скалясь в улыбке, согласился клоун. – А вас он как называет? С минуту парень внимательно смотрел на него, боясь пошевелиться. Его энергия как-то странно колебалась в эмоциональном диапазоне: различить все оттенки человеческих настроений было трудно, клоун пока этого не умел. Но ему казалось, что это нечто среднее между страхом, недоумением и любопытством. – Ты хочешь знать мое имя? – спросил, наконец, парень. Клоун кивнул. – Меня зовут Ян. Ты ведь не… в общем, не будешь меня убивать? Я-то тебя не трону, Евгений сказал мне о договоре... – Если бы нам хотелось убить охотника, мы просто не стали бы мешать маленьким, – клоун облизал губы, присматриваясь к парню повнимательней. Забавный. Вроде и знает о нечисти, но подлинной злобы не испытывает. И даже не особенно боится. В этом он, пожалуй, немного смахивает на ТОГО человека, но все же не полностью. Тот был готов понять, а этот мог бы, но пока не готов. И не уверен, стоит ли пытаться. – Зачем ты меня спас? – Мы не любим слово «спас», – поморщился клоун. – Куда больше нам нравится «оказал услугу». Это подразумевает, что теперь вы должны нам ответную. – И чего ты хочешь? – Для начала – гарантий, что вы сделаете, как я скажу. – Я не могу дать гарантий, пока не пойму, чего ты хочешь, – резонно заметил парень. – Так что тебе надо? Клоун перетек вплотную к нему, наклонился к самому лицу. Охотник шарахнулся прочь, но хлопушку не направил. Только вскинул руку в рефлекторной попытке защититься и на секунду зажмурил глаза. Неожиданно приятная реакция. Мало кто, зная, на что способны моры, подпускает их так близко. – Имя, – почти в губы ему прошептал клоун. – Чье имя? – Мое. Кажется, он не понял. Вернее, понял, но в каком-то своем, человеческом смысле. Мора видел в его голове ожидание подвоха: некой загадки без ответа, типа «что лежит у меня в кармане?», или проверки знаний, которых нет, но которые могли бы спасти ему жизнь. – Ошибаетесь, – помотал головой клоун. – Просто скажите: что вам надо, чтобы дать мне имя? Вопрос оказался верным. Парень с запозданием подумал о том, что его просто просили как-то назвать непонятное существо, а значит, он мог бы ляпнуть что угодно. Любое сочетание букв: хоть Петя, хоть Вася, хоть Ёкэлэмэнэ. Однако, поезд ушел. И теперь ему надо было не просто дать имя, а объяснить, как именно даются имена. – Для этого надо… ну… знать характер… – начал он. …А в голове у него вспыхнуло другое слово. Близость. Надо быть близким тому, кого называешь, понимать его, чувствовать и приминать. Не только знать. Знать – мало. – Близость… – эхом повторил клоун чужие мысли. – И как стать близким? – Э-э… В твоем случае, думаю, никак. Понятное дело, такой ответ клоуна не устроил. Зато кое-что прояснил. Охотник не может его назвать. Просто потому, что никогда не был с ним близок, не чувствовал его. Но как это исправить? У людей существовало много форм близости, начиная с родства и заканчивая общим делом. Однако, самой быстрой и, пожалуй, самой действенной был секс. Механика процесса клоуну была уже известна, ничего сложного. И, кстати, не обязательно испытывать к партнеру теплые чувства, многие люди даже взаимного притяжения не испытывают, а все равно этим занимаются. Вот и ответ. Разговаривать с охотником больше не имело смысла. Тем более, что при слове «близость» у того промелькнули в мозгу похожие ассоциации, пусть и негативные, граничащие с абсурдом. На мысли навело даже не само слово, а тот факт, что клоун был совсем рядом, нависал над ним и разговаривал, почти касаясь его губ своими. Правда, идея вовсе не показалась парню такой уж заманчивой. Он, во-первых, боялся нечисти, не знал, как реагировать, и явно передергивался при виде замызганного костюма, а во-вторых, даже думать не хотел о сексе с кем-то своего пола. Ему нравились девушки. Но для имени это было несущественно. Мора одним движением схватил его в охапку и взмыл на чердак. Насколько он помнил, одним из главных аспектов секса было уединение. Охотник только сдавленно охнул, наконец-то потянулся за хлопушкой, но так и не сумел нажать кнопку. Вой парализовал его мышцы, сделав их мягкими и податливыми, как во время сна. Теперь надо было подготовить место. Повалить на пыльный керамзит – можно, конечно, только вот хрупкое человеческое тело к такому не приспособлено. А синяки и царапины вызовут еще больший негатив. Клоун много раз видел, как люди совокупляются, и понимал, что во время самого процесса имя ему никто придумывать не будет, поэтому логично рассудил, что делать больно человеку пока не стоит. Может, после, когда все будет готово… Превратить колючие пыльные камни в нечто мягкое труда не составило. Они стали частью самого клоуна, как только он их коснулся, и послушно поменяли свою структуру. Теперь под ногами было что-то вроде плотной ваты, растекшейся по чердаку во все стороны, будто гигантская клякса. Вот на нее клоун и опустил свою добычу. Сел рядом, плавно провел затянутой в грязную перчатку рукой по тонкой шее, до ворота футболки, прислушался к мыслям пойманного человека. Тот явно паниковал. Сонный паралич, сковавший ребра и не дающий нормально вздохнуть, лишь усиливал эту панику, и о возбуждении пока не могло быть и речи. Но клоун вовсе не собирался долго держать его парализованным. Человеческое тело работает по очень простым законам. Все в нем подчиняется примитивной механике: импульсы, бегущие по нервам, движение крови в сосудах, сокращения мышц... Достаточно только немного сменить тембр воя, «надавить» на определенный участок мозга – и глупый в этом отношении организм будет невольно подчиняться. Вырабатывать нужные тебе гормоны, сгонять кровь и лимфу к нужным местам... А его хозяину волей-неволей придется испытывать любые ощущения, какие ты пожелаешь. Холод, жару, дикий ужас, необъяснимое спокойствие, эйфорию, возбуждение... Главное, правильно «надавить». Клоун ухмыльнулся и вновь погладил человека по шее, ловя пальцами дикое, заполошное биение пульса. Провел вниз, по груди, скользнул по животу, до самого паха, чуть сжал… И убрал паралич совсем. Парень дернулся, как от удара хлыста. Перехватил его запястье и шумно засопел, сжимая зубы. Ах, ну да, у людей показывать сексуальное желание незнакомцам считается постыдным... Ничего, переживет! Все-таки стыд – яркая эмоция. Наверное, дать имя тому, кто вызвал яркие эмоции, будет проще. Если не теперь, то потом. Охотник ведь надолго это запомнит! И каждый раз, думая о море, будет как-то называть его у себя в голове. Придумает ему определение… А клоун подсмотрит. Главное, сделать так, чтобы в мыслях его не ассоциировали с тем, что уже есть. – Не надо… – вновь обретя способность говорить, прошептал парень. Тело его содрогалось в конвульсиях и явно жаждало прикосновений, но разум все еще противился этому. Как глупо… – Закончим – и я уйду, – заверил его мора. – Не бойтесь, это не займет много времени. И вы, кстати, нам все еще должны. То есть, МНЕ должны. Я, конечно, могу забыть об этом и отпустить вас… Но, знаете, у меня такая плохая память, стоит забыть что-то одно – и тут же забывается что-то другое. Допустим, то, как я избавил вас от лионеров. И зачем. Охотник, наконец, распахнул глаза. Все это время он жмурился, кусая губы, и мотал головой, будто открещиваясь от собственных желаний, но теперь слова моры заставили его сосредоточиться и подумать. Ему, по сути, дают выбор. Насилие или смерть. Тварь типа этого клоуна запросто может убить человека, и доказать, что это была именно она, потом будет невозможно. Патрулей в этом районе мало, они, вон, даже лионеров не зафиксировали, охотников рядом тоже нет, никто не придет на помощь… Зато, если подчиниться, будет шанс выжить. Маленький, но все-таки. Да и насилие в данном случае будет весьма условным – тело буквально содрогается от недостатка тепла и прикосновений, член стоит колом. Хочется так, что уже все равно с кем, лишь бы с кем-нибудь… Конечно, парень понимал, что возбудился не по собственной воле. Что им управляют, заставляя испытывать определенные эмоции. Но в то же время он понимал, что его до сих пор не раздели, не погрузили в состояние "сна-на-ходу" и не парализовали воем, хотя так было бы проще. Дожидаются его согласия? – Я могу и без этого дать тебе имя, – попытался он. – Тебе не обязательно… Может, просто поговорим? Клоун только хмыкнул и навис над ним сверху. – Смотрите на меня, – приказал он. – Зажмуритесь – будет больно. Его бесформенный грязный комбинезон будто растаял, осыпался с плеч, обнажив белую, нечеловечески ровную кожу. С рук исчезли перчатки, с лица пропал грим. Теперь над охотником нависал мужчина неопределенного возраста, с европейскими чертами лица и копной темно-рыжих волос. Клоун – слишком яркая ассоциация. Предстанешь перед кем-то в таком облике, и тебя всегда будут называть только Клоуном, ничего не видя за этой маской. Другое дело, собирательный образ тех работников цирка (не циркачей, а именно работников, потому что «циркач» тогда обозначало «жулик», и за такое именование принято было бить морду), которые жили в Ленинграде, когда началась война. Тех, кто уже не мог веселить умирающую от голода публику. Кто сам жрал обои со стен и варил суп из пойманных голубей. Кто забивал цирковую лошадь и плакал, потому что еще накануне она тыкалась мордой в плечо, пытаясь подбодрить, хотя сама не ела уже много дней… Столько лиц, когда-то смеющихся, а потом черных, страшных, пустых… Но вот они, эти лица: общий для всех высокий лоб, усреднено-выпяченные скулы, большие темные глаза… Все – в одном человеке! И опять-таки общее для всех желание носить грим. Вернуться в то время, когда можно было, когда это еще радовало и веселило. Когда не было войны… Поймет ли он, сытый и довольный жизнью выкормыш нового поколения? Клоун повел плечами, привыкая к новому облику, и наклонился к нему ближе. Смотри, смотри, мальчик! Смотри на всех нас. Эти люди когда-то были такими. У гимнастов были вот такие широкие плечи, у акробатов – такие мозолистые ладони, у фокусников – такие чуткие пальцы... А у клоунов были такие морщинки в уголках губ из-за частых улыбок. Но потом, когда они все глядели в окно, на зимний город без огней, и не знали, что будет дальше, у них сделались такие глаза – древние и темные, как у живых мертвецов. Они все умерли от голода. От настоящего, ты такого не знал. Те, кто теперь клянчат милостыню у метро, понятия не имеют, каково это: испытывать не только физическую потребность в пище, но и «голод пустоты» – невыносимое чувство, когда все замерло, ничего не происходит, и не для кого больше накладывать грим… Охотник вздрогнул и уставился на него широко раскрытыми глазами. Он, похоже, такого не ожидал. Ну, само собой! Слишком уж много боли для такого изнеженного мальчика, выросшего в мирное время. Для него новый образ был даже страшнее зубастого клоуна. Тот был просто жутким. А этот будто соединял в себе многие тысячи погубленных судеб, реальных, живых людей, перемолотых войной. Он был слишком настоящим. – Ты поэтому жрешь людей? – тихо спросил охотник. – Из-за… голода? Мужчина с необычным лицом не ответил. Только вновь склонил голову набок и криво усмехнулся. Провел кончиками пальцев по его одежде – и та осыпалась трухой, точно так же, как недавно осыпался грязный клоунский костюм. Лизнул куда-то в ключицу. Принюхался… И подхватил ноги охотника под коленями, подняв их выше и согнув того чуть не пополам. Парень сдавленно охнул, но вырываться не посмел. Только пробормотал что-то невнятное, вроде «пожалуйста», уперся руками в грудь, пытаясь отодвинуть, часто задышал… Готовить его было бессмысленно. Клоун ограничился тем, что убрал все возможные болевые ощущения на время и выделил из своего тела побольше смазки, чтобы облегчить проникновение. На то, что с парнем будет потом, ему было плевать. Однако, входил он все-таки медленно, без рывков, давая привыкнуть. Юный охотник мог и не придумать имя сегодня, так что калечить его было бы глупо – назовет потом еще каким-нибудь ругательством! Хотя парню, похоже, и этого было через край. Он дрожал и трясся так сильно, что пришлось придавить его к полу и держать, пока член не войдет до конца. А потом легонько царапнуть когтями голые бедра, потому что он все-таки зажмурился, не в силах продолжать зрительный контакт. Помогло. Парень мгновенно распахнул глаза, опять попытался вывернуться, но успеха, конечно, не добился. Жалобно заскулил и вдруг… вцепился в плечи клоуна двумя руками. Будто умоляя остановиться или наоборот, начать уже двигаться. Распознать его эмоции было трудно: возбуждение от воя мешалось с человеческими понятиями правильного-неправильного, злобой, страхом, беспомощностью и еще сотней других оттенков, которые клоун понять не мог. Он решил, что не стоит и пытаться. Подождал пару минут – и начал вбиваться короткими плавными толчками, по-прежнему глядя охотнику в глаза. Тот сначала стискивал зубы, хмурился, как от боли, хотя ее сейчас просто не могло быть, но потом немного расслабился, обмяк и выдохнул тихий стон. Похоже, вой сыграл свою роль – ему понравилось. Клоун хмыкнул и чуть ускорил темп, внимательно следя за его реакцией. Он много раз видел, как люди занимаются сексом, но еще никогда не делал этого сам. Как-то даже в голову не приходило. Если бы не ТОТ человек, из-за которого ему захотелось иметь имя… Выяснилось, что это даже забавно. Калейдоскоп эмоций: тебя хотят, боятся и ненавидят одновременно. А еще… вроде бы жалеют. Не самого тебя, а тех людей, которых ты воплощаешь. Или все-таки тебя? Клоун мотнул головой – ему не нравилось это чувство. Жалость бабочки-однодневки к мертвецам, колючая и странная, как привет из настоящей жизни, которой, по сути, никогда и не было… Он приподнялся немного, схватил охотника за щиколотки, задирая его ноги выше и разводя их в стороны. Усилил вой и начал вбиваться в его тело мощными размашистыми толчками. Парень застонал в голос, то ли от возмущения, то ли от удовольствия, попытался вновь закрыть глаза, но был наказан еще одним уколом когтей и небольшой паузой, во время которой клоун просто глядел на него, а он извивался и дергался, не в силах лежать спокойно. Это оказалось настоящей пыткой: охотника буквально выкручивало от возбуждения, он до скрипа сжимал зубы, из глаз его брызнули бессильные злые слезы… Потом он все-таки посмотрел на клоуна и с трудом выдохнул: – Не надо… так. Пожалуйста. Если хочешь имя… Так – это как? Не надо ему выть? Не надо сводить близость к одному только сексу? Или не надо останавливаться, если уж начал? Нет, в принципе, мора понимал, в чем дело. Охотник ведь спит с мужчиной в первый раз, до этого он всегда доминировал в сексе и, понятное дело, ему неприятно быть беспомощной жертвой, которая ничего не решает. Плюс, как бы он ни был возбужден, а задирать ноги выше головы, смотреть в глаза насильнику, да еще и метаться в ожидании, пока тот соизволит продолжить – это для него чересчур. Действительно, какое там имя, ему вообще потом не захочется вспоминать этот опыт! Вздохнув, клоун все же опустил ноги парня и наклонился к его лицу, мягко проводя губами по скуле. Прижался щекой к щеке. Толкнулся мягче, аккуратнее, прислушиваясь к его ощущениям. Немного изменил угол проникновения, чтобы попадать точно, куда надо. Просунул руку между их телами, обхватил его член, ритмично двигая ладонью, втянул когти, чтобы не ранить… Вот теперь охотник подался к нему и застонал с явным наслаждением. Всего-то и надо было – сделать вид, что тебе не все равно… В какой-то момент клоуну стало даже любопытно, в чем соль. Он позволил ожить нервам, заполняющим его получеловеческое тело, и по ним тут же побежали электрические импульсы, воздействуя на центр удовольствия в мозгу, наполняя мышцы приятным теплом и вызывая реакции. Оказалось, что это очень примитивное удовольствие. Неглубокое и простое. Будто ты – море, и кто-то гладит тебя по волнам, не затрагивая суть. Однако, стоило добавить к этому эмоции парня, впустить их в себя – и стало почти больно. Охотник понимал. Может, понял всего на секунду, но этого хватило. Теперь он цеплялся за плечи моры и зарывался пальцами в копну рыжих волос, чувствуя помимо навязанного возбуждения еще и тугой колючий комок в груди. От этого ему было трудно дышать, а насилие хоть и вызывало злость, но какую-то… ненастоящую, пронизанную жалостью и отчаянием. Он теперь видел не только нечисть. Он видел сломанные потоки, породившие ее. Мора не стал сбивать ему настрой: обнял за шею и задвигался быстрыми сильными толчками, именно такими, как тому хотелось. Потом, найдя в его сознании нечто вроде дозволения, ускорил темп. Стал вбиваться быстрее, и еще быстрее, и еще… Пока его бедра не замелькали с такой скоростью, что стали почти не различимы глазом. Человек бы так не смог. Охотника повело. Ресницы его затрепетали, с губ сорвался дрожащий полу-выдох, полу-стон, руки, обхватившие клоуна, будто скрутило судорогой. Для него все это явно было слишком: слишком яркое, неестественное возбуждение, слишком противоречивые эмоции, слишком много лиц в одном и слишком много боли в каждом из них… Он едва помнил себя, ничего не соображал. Единственной мыслью, пробивавшейся в его сознание, было: «только бы не сдохнуть от переизбытка ощущений»... Сердце билось так сильно, что, казалось, выскочит из груди. Не прошло и минуты, как он кончил в руку клоуна, всхлипнув и выгнувшись дугой. Тот с интересом наблюдал за конвульсиями человеческого тела. Надо же, как ярко они на все реагируют! Немного подтолкнуть в нужную сторону, потереть в нужных местах – и разум у них буквально выключается, уступая место животным инстинктам! Хотя, ничего удивительного. Когда их кушаешь, они тоже не особенно думают… И все-таки что-то в поведении охотника зацепило. Может, его способность видеть именно то, что показывают. А может – эта глупая, раздражающая, неприятная манера жалеть чудовищ, закрывших собой дыру в мироздании… Собственно, клоун и не понял до конца, что в этом парне такого особенного. Но делать ему больно почему-то расхотел. Во всяком случае, пока. Несколько минут спустя, когда он оставил человека приходить в себя и расплылся по чердаку невидимым облаком, где-то зазвонил телефон. Только сейчас клоун припомнил, что специально не уничтожил аппарат, зная, что восстановить его потом будет невозможно, а людям эти штуки нужны как воздух. Звонил Евгений. Увидев его имя на экране, клоун тут же опять стал материальным и улегся под боком у охотника, чтобы тот не сказанул чего-то лишнего. Кивнул на телефон: давай, мол, ответь! И улыбнулся во все тридцать два острых клыка. С минуту парень тяжело дышал, косясь на свое устройство. Потом все же подтянул под себя руки-ноги, неуклюже поднялся на колени и, нащупав трубку, поднес ее к уху. – Ян, ты можешь сегодня после смены к Андрею смотаться? – услышал клоун обеспокоенный голос директора СОНа. – Там ноуэр почему-то взбесился. Завыл на десятку, разогнал всех ученых, а самого Андрея в домике запер. Надо бы проверить, жив он еще или нет. – Я… попытаюсь, – хрипло выдавил охотник. – Что значит «попытаешься»? У тебя все в порядке вообще? – Да… кажется, да. Я потом тебе позвоню, ладно? Сообразив, что на этом разговор можно заканчивать, клоун потянулся, отнял у охотника телефон и закинул в дальний угол чердака. Еще какое-то время из трубки доносился голос Евгения: тот звал парня, спрашивал, в чем дело, и почему тот молчит, но потом все-таки сбросил звонок. А мора, оказавшись у охотника за спиной, мягко провел по его лопаткам и надавил на плечи, вынуждая нагнуться. Уложил грудью на «ватный» пол. Раздвинул коленом его ноги – и опять вошел в разработанное отверстие, сразу задавая мощный темп и не слушая сдавленных матов. Этой ночью он не собирался отпускать свою жертву. К имени надо подходить серьезно и основательно. Один сеанс, конечно, хорошо, но два, три или даже четыре – еще лучше. Поэтому работы предстояло много. Да и рассвет еще нескоро, как минимум, через несколько часов... Только вот интересно, что с ТЕМ человеком? Если ноуэр его поглотит – что достанется потом самому клоуну? Какое-то время он думал, не отпустить ли юного охотника. Но, прислушавшись к эмоциям парня и вновь содрогнувшись от какой-то дикой смеси отчаяния, злости и жалости, решил все-таки оставить его здесь. К тому же, имя ему пока так и не дали.