Во славу арене

      Гулкое эхо быстрых шагов разлетается по всему коридору, пока юноша не доходит до нужной двери, без стука отворяя ее и проходя в кабинет, где его уже ждали остальные члены семьи: два старших брата и сестра. Все они были встревожены и, заметив младшего, отчасти огорчились, ожидая, видимо, увидеть совсем другого человека. Да и сам парень явился сюда не с родственниками время провести.       Самый старший лениво перевел взгляд на пришедшего, провожая весь его путь от двери до небольшого дивана в углу комнаты, и презрительно фыркнул. — Явиться соизволил, ну надо же, какая нам оказана честь, — скалится, словно гиена, — Чонгук-ки, где твои манеры? Ты должен был поздороваться со старшими. — Ах, прошу простить меня великодушно, — Чонгук показушно улыбается, поднимаясь на ноги, и так же показушно кланяется в пол перед братом, — Юсун уже видит себя императором? Что, не терпится занять место отца? — Следи за языком, щенок, — встаёт на сторону старшего средний. Все дети императора были от одной женщины, кроме Чонгука, который являлся отпрыском второй жены, и их взаимная неприязнь берёт свое начало уже только из происхождения младшего, которого с самого детства не признавали братья и сестра.       Атмосфера в кабинете отца накалилась, как в жерле извергающегося вулкана. Чонгук был младше Юсуна на одиннадцать лет и ниже на полголовы, но горячая кровь семнадцатилетнего бушевала и требовала выхода наружу. Братья сверлили друг друга взглядами, мысленно уже выковыривая жилки и суставы из тел, но внешне оставались относительно спокойными. — Смотри-ка, наш щенок показывает зубки, — смеётся Ю, приподнимая подбородок Гука, и угрожающе приглашает голос, — А знаешь, что делают с собакой, укусившей своего хозяина? — Я не твой пес, и ты мне не хозяин. — Пока что. — брюнет хищно облизывается, и Чонгук мысленно удивляется, как это Юсун так быстро перевоплощается из гиены в волка, а он — из лиса в кролика, загнанного в угол. — Простите, что прерываю, — недовольный кашель заставляет Ю отстраниться от Гука. За всей этой перепалкой никто не заметил, как в комнате оказался пятый человек — лекарь императорской семьи и, пожалуй, единственный близкий правителю человек после смерти второй жены. — У меня новости по поводу вашего отца. — Как он? — взволнованный голос сестры, которая воспользовалась случаем и притянула Юсуна ближе к себе, обнимая его сильную руку. — Состояние Его Величества ухудшается. Будь он хоть немного помоложе, у него был бы шанс выкарабкаться, но сейчас на императора давит ещё и старость. Боюсь, он протянет всего пару недель. — Неужели ничего нельзя сделать, Магистр? — самый старший хватает лекаря за плечи и, Чонгук готов поклясться, давит слезу. Внутренне Чон давно истерически смеётся, ведь уж кому-кому, а Юсуну на руку смерть отца. Он как самый старший и оттого самый очевидный наследник займёт его место, накинув на плечи императорскую мантию, станет новым императором и обретёт власть практически над целым континентом и над ним, над Чонгуком, которого если не убьют, то как минимум лишат титула и сошлют на рудники. И это даже не самый худший вариант. — Мне очень жаль, господин. Держитесь.       Чонгуку надоедает весь этот спектакль одного актера, и он молча покидает всех, громко хлопнув дверью вместо прощания. К черту приличия, к черту брата, к черту империю. С самого детства он знал, что престол займёт кто угодно, но не он. С самого детства он был самым младшим из пятнадцати детей императора. Чонгук постоянно надеялся, что однажды лекарь скажет, что первенец смертельно болен и скоро умрёт. И если бы так однажды случилось, Гук пришёл бы к нему обнял бы детскими ручонками его бледную шею, возможно, даже поцеловал бы в горячую щёку и сказал бы, как ненавидит его и как рад его ранней кончине. Но такого не происходило. Из пятнадцати выжило четверо, в числе которых Юсун, самый старший, и Чонгук, самый младший.       Ноги сами принесли Чонгука к покоям отца, которого он тоже ненавидел за то, что женился второй раз, за то, что от этого союза родился сам Гук, за то, что император теперь лежит там, на грани жизни и смерти, и оставляет своего младшего отпрыска наедине со злобными акулами в лицах старших, готовых разорвать мальчишку в клочья. Парень зарывает руку в своих каштановых волосах, откидывая назад длинную челку, и делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. Только одним глазком он посмотрит на причину его мук, только одним глазком.       И вот он уже у огромной кровати, в которой некогда умерла его мать, а теперь доживал последние часы и отец. Его седые волосы по плечи, который недавно отливали платиной на солнце, сейчас совсем спутались и потеряли свой блеск. Впалые щеки изрезаны многими морщинами, как и все лицо и бледные руки, сжимающие белоснежную простынь. Чонгук замечает, как похудел отец, и ужасается, когда понимает, что всего за месяц тот растаял почти наполовину. Казалось, что если неосторожно коснуться его, он разлетится в прах.       И все же Чонгук тянется к нему, усаживаясь подле кровати, и аккуратно берет морщинистую руку в свои тёплые ладони. Как же Гук ненавидел этого старика за то, что безумно любил его. Сколько времени он провел у него на коленях, слушая истории или дожидаясь, пока отец закончит разбираться с документами. А после они проводили вечера в саду, любуясь бесчисленными звёздами.       Горячие слёзы оставили мокрые дорожки на лице шатена и, упав на постель, впитались тканью. Чонгук поднес руку к губам и осторожно, чтобы не потревожить сон отца, поцеловал ее, вложив всю нежность, на какую только был способен. Рука была холодна, словно император уже умер, и Гук почувствовал дрожь собственных коленей, когда пальцем надавил на запястье, пытаясь прощупать пульс. Сердце старика билось еле заметно, но ровно. Слёзы облегчения снова побежали из карих глаз паренька.  — Какой же ты плакса, Гуки.       Чонгуку показалось, что он слышал скрипучий голос отца, но тот продолжал просто лежать в постели, размеренно дыша и, кажется, совсем невесомо сжимая ладонь сына.

***

      Юнги возненавидел себя, когда до его сознания вдруг дошло, что он невероятно привязался к парню по имени Намджун.       Просто однажды общество брюнета стало гораздо важнее, чем общество вообще. Шуга привык засыпать, словно плюшевый мишка, в крепких объятиях младшего, разомлев, как ласковый домашний кот, от тепла, привык делить с ним скудную пищу и тренироваться. Привык, что брюнет просто всегда находится рядом.       Буквально на следующий день после их продажи, новых гладиаторов перевели в общие казармы, где царила иерархия, в соответствии с которой такие неопытные бойцы, как Шуга и Намджун, занимали самое плачевное положение. Дело даже не в том, что им доставались самые холодные места и самый чёрствый хлеб, которым при желании можно было раскроить череп. Просто вечным воинам необходимо время от времени выпускать пар, и козлом отпущения стал именно Шуга, которого, вероятно, из-за телосложения, считали неспособным дать серьёзный отпор. — Эй ты! — сильный тычок заставил Юнги скинуть навалившуюся дремоту с плеч и поднять хмурый взгляд на причину, по которой он должен тратить драгоценные минуты своего отдыха на какое-то ничтожество. Джун рядом заметно напрягся, потому что уже знал, что есть две вещи, за покушение блондин злится невероятно: его младший брат и сон. — Ты занял мое место. — С каких пор оно твоё? — шипит Шуга, сидя на полу и грозно глядя в синие глаза высоченному гладиатору со множеством шрамов на теле. — С тех самых, как я так решил. Проваливай, коротышка. — уже не сдерживая свою неприязнь, гладиатор пинком отшвырнул Шугу, и когда Нам поспешил к другу, чтобы помочь, димахер рукой остановил его.       Из аккуратного носа побежала кровь, которую светлый пытался вытереть тыльной стороной руки, но это имело мало успеха. Шуга глубоко дышал, пытаясь успокоиться. Если он сейчас не усмирит свою злость, может натворить много всего, о чем в будущем будет жалеть. Ему нужно время прийти в себя, побыть в тишине и, желательно, в одиночестве. Блондин видел, как порывался Джун подлететь к нему, словно только он и может помочь Шуге. — Э, нет. Ты останешься со мной, — Намджун оказывается прижатым к земле и сопротивляться не может скорее от удивления, чем от нехватки сил, — Мы прекрасно проведём время. Зачем тебе этот недомерок? Я же намного лучше.       Тёмные глаза Шуги застилает пелена ярости. Никому и ничему не позволено дважды покушаться на то, что так дорого Юнги. Намджун младше, хоть и выше почти на голову, но в негостеприимных стенах он своим простым присутствием попал в категорию младшего брата, которого умри, но защити. Тормоза, сдерживающие Юнги от бездумных поступков, летят к чертям, и он, словно пружина, скручивается, а затем молниеносно атакует, как всегда поступал, чтобы не было времени испугаться, передумать, отступить.       Хрупкое бледное тело превращается в пушечное ядро, что сбивает противника и придавливает к каменному полу камеры. Эффект неожиданности всегда был фишкой Шуги, и он умело им пользовался. Противник огромный, словно скала, и кулаки у него, что каменные глыбы.       Первый ответный удар приходится в грудь, выбивая кислород из лёгких и, кажется, ломая несколько рёбер. Шуга заходится мучительным кашлем и сплёвывает кровь, нагло улыбаясь в лицо своей смерти. В ушах звенит невыносимо, но даже так он слышит крики Намджуна, который полировал сейчас лицом стены, придавленный несколькими телами сразу, не позволяющие подняться. Решили, значит, устроить поединок один на один. Что ж, Юнги примет вызов.       Плохое питание, изнурительные тренировки и почти полное отсутствие отдыха — и вот Шуга качается на ватных ногах, пытаясь сфокусировать взгляд на синеглазом, и когда тот очередным ударом метит в голову, уворачивается, нападая. Ярость придает силы и отрезвляет реакцию — Юнги смог заехать громиле в челюсть.       Что ни говори, а блондин создан для ближнего боя — его удары точны и сильны, несмотря на всю его внешнюю хлипкость. Но против габаритов соперника шансы ничтожно малы. Синеглазый отбрасывает паренька в сторону, и тот с глухим стуком ударяется о стену, сползая по ней и оседая. Мысли медленно покидали голову, которая нещадно гудела, словно в ней устроили битвы драконов. Сквозь этот гул Юнги слышит шаги, быстрые, уверенные, близко. Он судорожно шарит рукой, пытаясь найти хоть что-то, что поможет ему отразить нападение.       Откуда-то из дальнего уголка памяти выбирается туманное воспоминание, в котором блондин так же сидел на полу на грани потери сознания. В соседней комнате детский плач и голос, зовущий его по имени. — Папа! Мама! Юнги! — в этом напуганном ребенке Шуга узнает своего маленького брата. Запах дыма и треск огня врываются в сознание парня, заставляя подняться и откликнуться на зов.       Словно в тумане бредет Юнги, опираясь о стены, ещё не охваченные пламенем, в соседнюю комнату, к родителям. Нехорошее предчувствие закралось в самую глубину сознания, прочно засело там, подгоняя парня.       Кажется, весь мир рассыпался в прах, когда, открыв дверь, Юнги увидел окровавленную руку, принадлежавшую когда-то его отцу. Ком подкатил к горлу, и парень зажал рот рукой, сдерживая рвотный позыв. Колени дрожали, но он заставил себя переступить через страх и заглянуть в комнату.       Дикий крик, заглушенный Юнги, постепенно перерос в хрип, а после — в мокрые дорожки на щеках.       Родители были мертвы.       В глазах туман, но где-то на краешке сознания ещё боролась та часть паренька, что велела ему двигаться дальше, откликнуться на зов реальности. Он бежит, забыв самого себя, в соседнюю комнату, из которой валил дым, ползя по деревянному потолку, словно поглощая его, как страх сейчас поглощал все существо Юна.       Силуэт незнакомого мужчины, склонившегося над детской кроваткой, окровавленный нож, покрытые пеленой смерти глаза брата — все это смешалось в сознании парня, и он хватает первый попавшийся под руку предмет — глиняную вазу — и разбивает ее о голову убийцы. Не ожидавший атаки, мужчина падает на пол, оглушенный, а Юнги, раздирая собственные ладони в кровь, продолжает наносить удар за ударом осколками некогда целой вазы.       Силы бороться приходят из ниоткуда, заставляя судорожно шарить руками по полу в поисках хоть чего-нибудь, что поможет выжить. Возможно, сегодня удача была на стороне блондина — один из камней в полу треснул, и его можно было схватить.       Треск ломающихся костей, последний болезненный возглас противника — и вот противник лежит в собственной крови и мозге, украшающем теперь пол камеры. Шуга, как в бреду, снова бьёт и бьёт, что-то яростно шепча.       Намджун, лишившись наконец опеки со стороны присутствующих, бросился к блондину, оттаскивая подальше от трупа и пытаясь успокоить. — Сдохни, сдохни, — шепчет блондин, затихая. Камень с грохотом падает, но никто этого, кажется, не замечает. Тело Шуги трясется, словно осиновый лист на ветру, и он доверчиво прижимается к Джуну, позволяя обнять себя и укрыть от мира. Мягкая ладонь брюнета осторожно и ласково перебирает светлые пряди, а их обладатель совсем тихонько всхлипывает.       На шум прибежали стражники. Один взгляд на труп и убийцу — и вот Шугу сворачивают, бьют, вытаскивая из камеры. Парня ведут куда-то по пыльным коридорам, освещённым одними тусклыми факелами. Сил сопротивляться нет, как и желания это делать. Щелчки ключей в замочной скважине и скрип железной двери означают, что они на месте. Шугу заталкивают внутрь, грубо надевают на руки оковы и срывают одежду.       Удар в челюсть, затем в и без ​того ноющие от боли ребра, и даже свернуться в калачик, прячась от побоев, нет возможности — руки в железной хватке сведены над головой. Лишь тихий полухрип срывается с губ и тонет в густой тишине камеры. Люди покинули ее, оставив Шугу мучаться от боли, словно дворового пса.       Кажется, все тело парня охватила лихорадка, и он бредил, повторяя одно и то же слово — «сдохни». Счёт времени он потерял, но затекшие руки говорили, что в цепях он провел довольно долго.       Ледяная вода врывается в тихий бред Шуги, вытаскивая его в реальность. Он пытается сфокусироваться на силуэте, что стоит напротив него, но ничего не получается, и блондин болезненно роняет голову себе на грудь. Каждое движение отзывается болью, но эта боль так долго терзает парня, что, кажется, стала с ним одним целым. — Шакал! — грубые пальцы хватают Юнги ща подбородок и заставляют посмотреть на человека, — Как ты посмел, жалкое отродье?! — в ответ только еле слышное мычание, — Отвечай, скотина!       Но Шуга молчит. Пришел хозяин — он сразу понял. Сейчас Юнги для него — не больше, чем провинившийся щенок, который задушил жирного кролика. В каком-то роде так оно и было: он убил гладиатора, который приносил прибыль владельцу своими победами.       Убийство одного гладиатора другим карается. — Двадцать ударов. — звучит приговор.       Палач, стоявший за спиной господина, берет плеть и замахивается первый раз. Щелкок в воздухе — и кнут со свистом опускается на обнажённую спину гладиатора, рассекая кожу в кровь. Блондин выгибается рефлекторно, стараясь уклониться, но не позволяют это сделать оковы. Крик, готовый сорваться с губ, остаётся внутри. Нет, Юнги не будет кричать, не будет стонать от боли. Он никогда и никому не покажет своей слабости. Пусть эти животные думают, что они победили, а он будет сильнее.       Снова удар. И снова сдержанный крик, жгучая боль по всему телу, а на спине точно прибавится шрамов. Парень закусывает губу до крови, чувствуя, как на грязный пол стекает его кровь.       Двадцать ударов тянутся, как вечность. Не осталось сил даже терпеть побои. Тяжелое дыхание стало все тише, хотелось забыться сном и не чувствовать боли. Парень закрывает глаза, где-то внутри уже прощаясь со своей жизнью.       Его тощее тело подхватывают сильные грубые руки и несут снова. Куда — он не знал, да и было уже наплевать. Коротко защемило сердце, что его, Юнги, никто даже не вспомнит, когда он сдохнет в какой-нибудь канаве, не произнесет тихо его имени.       И он сам виноват в этом. В своем старом мире он давно умер, а в новом — нет никакого Юнги. Есть только Шуга, бывший разбойник, нынешний гладиатор, доживающий свои последние часы. — Отнесите его в лазарет и вызовите лекаря. — снова голос хозяина. — Я заплатил за него слишком много, чтобы он так просто сдох.