Падать далеко

По пути домой, сжимая в своей руке руку Рихарда, пытаюсь обдумать план отступления на случай, если родители не поверят в версию о его плохом самочувствии. Как назло, никакие варианты в голову не приходят, и я вынуждена лишь надеяться на то, что в моих бесстыжих глазах никто не увидит, что я лгу. Ну не смогу же я сказать правду, а-ля «мам, я вчера прибежала к нему, он меня поцеловал, и оказалось, что он меня любит, да и я, кстати, уже давно люблю его; потом мы спали в обнимку в его кровати и всё утро пролежали в том же положении». У меня язык не повернётся сказать хотя бы то, что я видела его с голым торсом. И не один раз. Рано или поздно, родители всё равно узнают, что между нами что-то есть. Кто-нибудь случайно заикнётся об этом или нас застукают за чем-нибудь, что посторонним лучше не видеть… Неважно каким образом и когда наша с Рихардом тайна станет явью. Я абсолютно уверена в одном: когда секрет раскроется, мне лучше бежать подальше от родителей — хоть на дне океана прятаться, — иначе, чувствую, не поздоровится мне. А вот и дом… Мы остановились недалеко от крыльца, где-то за пять-шесть шагов от него. Честно говоря, не хочу подниматься, даже боюсь. Боюсь, что мне не поверят и начнут вытягивать из меня правду, которую родителям, мне кажется, знать сейчас не обязательно. Меньше знаешь — крепче спишь, а сон — неотъемлемая часть нашей жизни, ещё от него зависит наше здоровье, а здоровье родителей — превыше всего, так что… да, я порой несу бред. — Можно я совсем чуть-чуть нарушу нашу традицию? — засмотревшись на губы Рихарда, спрашиваю я. — Как? — будто не понимает, о чём я, хотя его взгляд говорит за него. — Как-как… Приподнимаюсь на носочки, чтобы стать хоть на пару сантиметров выше, и обвиваю руками его торс. Рихард уже сам, чуть наклонив голову, прильнул к моим губам, положив руки мне на шею и лаская щёку одним большим пальцем. Невольно начинаю поглаживать рукой его спину через тонкую ткань белой футболки, которая почему-то особенно нравится мне, и стараюсь прижаться к нему ещё сильнее, несмотря на то что между нами уже никакого пространства не осталось. Не имею ни малейшего понятия, сколько времени мы так простояли, наслаждаясь вкусом губ друг друга, но как бы мне ни хотелось прерывать поцелуй, Рихард первый сделал это. Так целовались, будто в последний раз в жизни видимся. — Чёрт… — тихо выругался он, взглянув куда-то наверх и снова опустив голову. — Что? — недоумённо спросила я и попыталась обернуться, чтобы увидеть, что там такое случилось, но, конечно, ничего не вышло, ибо он слишком крепко держит меня. — Что случилось? — У тебя проблемы, — он вздохнул. — В каком смысле… «проблемы»? — уже догадываясь, о чём он говорит, спросила я. Не дожидаясь ответа, я всё-таки обернулась, подняла голову и взглядом отыскала окно нашей квартиры. Там со скрещенными на груди руками стоит моя мама. Я хоть и не вижу чётко её лицо, но пятой точкой чую, что испытывает она далеко не радость. Меня будто облили ледяной водой, мои ладони мгновенно вспотели. — Идём, — уверенно сказал Рихард и, взяв меня за руку, зашагал к крыльцу. Я лишь покорно последовала за ним, предвкушая надвигающийся очередной скандал с родителями. Истерически мысленно задаюсь вопросом: «Что делать?» Не замечаю, как мы поднимаемся на нужный этаж и останавливаемся напротив знакомой двери. Рихард не успевает нажать на звонок, как вдруг дверь перед нами распахивается, и с порога на нас с притворным спокойствием смотрит моя мама. Этот взгляд я очень легко могу отличить от её настоящего спокойствия. И, о боги, лучше никому не знать, что на самом деле скрывает эта её маска. Моё сердце отбивает бешеный ритм. Голос пропал, и я ничего не могу произнести — даже элементарного «привет».

***

Уже целых полчаса я сижу в свой комнате, еле сдерживаясь, чтобы не начать грызть ногти от волнения. Рихард с моей мамой сидят, если я не ошибаюсь, на кухне и разговаривают. Он, перед тем как оставить меня лежать на этой кровати, обещал, прошептав мне на ухо, что никаких ссор с родителями не будет. Боюсь представить, что такого он наговорит, чтобы меня не ругали; но что бы он ни сказал, я всей душой надеюсь, что мама прислушается, поймёт и оставит нас в покое, хотя вероятность этого крайне мала. Проходит ещё пара минут, которые тянутся как пара часов. Сердце уже бьётся где-то в районе горла от такого волнения. Я себе не нахожу места в этой комнате, а выйти отсюда смелости не хватит. За всё это время только под кроватью не лежала и за шкаф не залезала. Надо было еду с собой взять, чтоб заедать переживание. Наконец за дверью слышны приближающиеся шаги. Мама ходит не так (за столько лет я уже по шагам могу понять, кто из домашних подходит) — значит, Рихард идёт сюда; но мне всё равно страшно пошевелиться, поэтому сижу на подоконнике, прислонившись виском к холодному несмотря на жаркий день стеклу. Хоть бы всё было хорошо… — Ну и зачем ты туда залезла? — мужской голос прозвучал со стороны двери. Поворачиваю голову в сторону источника звука. На моём лице расцветает улыбка при виде этой довольной физиономии. Любимой довольной физиономии. И всё волнение как рукой сняло. — Ты ведь уже не такая маленькая — подоконник может не выдержать твоего веса, — он весело усмехнулся, подойдя ближе ко мне. — Выдерживает, как видишь. А вот под твоим… весом точно рухнет, — я спрыгнула на пол и оказалась стоящей впритык к Рихарду. — Это намёк? — он, вскинув бровь и сложив руки на груди, смотрит на меня сверху вниз с той же лучезарной улыбкой. — Это комплимент, — приподнимаюсь на носочки и быстро целую его в щёку. — Зад-то у тебя о-го-го — побольше моего. Последнюю фразу я произнесла шёпотом, чтоб мама за стенкой случайно не услышала, а то за такие комплименты мне могут такое выписать… — А ты уже глаз успела на него положить? — он засмеялся. — Да я на всего тебя ещё почти год назад оба глаза положила. — Ах да, я же тогда при тебе майку снял. Помню твоё лицо… — Вот не надо тут про моё лицо. Ну удивилась чуток, ну захотелось тебя… ой, — краснея, я зажала себе рот ладонью, ибо поняла, что уже сказала лишнего. «Простите, вырвалось», как иногда говорит мой папа. — Я хотела сказать… точнее, не хотела… — снова заговорила я, опустив руку. Такими темпами скоро заикой стану. — Я имела в виду… обнять… да, обнять тебя захотелось, вот, — заключила я с крутящейся в голове мыслью, что последние мои слова прозвучали весьма и весьма неубедительно. — О, теперь я знаю, какой подарок тебе сделать на день рождения! — радостно произнёс Рихард. — Я даже знать не хочу, как ты будешь преподносить его, — я поджала губы, всё ещё с пылающими щеками смотря в упор на свои носки с нарисованными голубыми — чёрт знает, почему именно такого цвета — мишками. — Это будет сюрприз, — он загадочно улыбается, прикусив нижнюю губу. Прошу, не делай так. Выглядишь слишком… сексуально. Я очень боюсь не сдержаться — а ведь за стеной мама.

***

Теперь я наедине с ней. Рихард ушёл. Мне опять стало страшно. Я и без того, если честно, боюсь оставаться с мамой наедине в квартире, а после того, что она теперь знает о наших с ним отношениях, это весьма и весьма взрывоопасно, знаете ли. Лишний раз посмотреть на неё неудобно — я уже не говорю о том, чтоб пересечься с ней взглядами или, более того, сказать что-нибудь, будь то ей адресовано или кому-то ещё, шёпотом или вслух… Даже несмотря на то что Рихард поговорил с ней. Нет, я, пожалуй, лучше отсижусь до прихода папы в своей комнате без единого звука ради своей же безопасности. К тому же, не горю желанием портить отношения с родителями — ведь информация при первом удобном (и неудобном тоже) случает дойдёт и до отца — перед своим праздником. Восемнадцать лет. Шаг во взрослую жизнь. Какой ужас. Время течёт неумолимо медленно. Но моё ожидание непонятно чего в гордом одиночестве с книгой в руках прерывается неожиданным визитом мамы. — Случилось что-то, мам? — спросила я с долей удивления в голосе, потому что ко мне в комнату крайне редко заходят без моей просьбы. Она, будто ожидая чего-то, пару секунд смотрела на меня, стоя в дверном проёме. По её лицу очевидно, что она хочет что-то сказать мне. Она напряжена, взволнована. Но чем? Что такое ей надо сообщить. — Никакого праздника тебе. Звони друзьям и отменяй всё, — твёрдым голосом произнесла она, ничуть не колеблясь. — Что? — почти беззвучно спрашиваю я, не веря своим ушам. В ответ последовало молчание. Я не ослышалась? — И ещё, — она продолжает тем же тоном, проигнорировав моё недоумение и не став повторять сказанное, — ты под домашним арестом. Телефон отключишь и отдашь мне. Что сейчас было? Вот это. Может, мне показалось то, что мне тут говорят про отмену праздника и домашний арест? Может, у меня галлюцинации? Совсем крыша съехала. — Ты не слышала? Звони или пиши всем, кого ты приглашала, и отменяй. Я жду. Быстро! Последнее слово она выкрикнула, словно ей очень долго хотелось крикнуть — и вот наконец предоставилась такая возможность. Всё ещё не понимая, что происходит и в чём я успела провиниться, не выходя даже за пределы своей комнаты, я с опущенной головой и дрожащими руками и на ватных ногах выполняю «приказания»: путающимися пальцами отправляю только одно сообщение всем сразу, отключаю телефон и отдаю его маме, с горечью понимая, что надо было ещё и Рихарда предупредить. И всё же. Что происходит? С чего вдруг такое наказание? Я ровным счётом ничего не понимаю.