От Владивостока до Петербурга

      За окном уже стемнело. Мне дико хотелось курить, а остановки, как назло, длились не больше трех минут. Следующая серьезная станция предполагалась через полчаса, поэтому, не выдерживая столь томительного ожидания, я спустилась вниз, усевшись рядом с Лекс, которая, кажется, даже не заметила этого, увлеченная написанием диалога. — Эй, творческий кризис? У тебя полстраницы зачеркнуто, — вежливо поинтересовалась я. — Как заставить персонажа незатейливо намекнуть о своей симпатии? У меня получается как-то вульгарно, не то, что я хочу. — А что плохого в вульгарном намеке с вульгарным подтекстом? — Ты думаешь, это прокатит? — Да я уверена, что это прокатит, мы не в семнадцатом веке живем. Хотя, есть в нем какая-то романтика... — Ты даже не представляешь, какая, — мечтательно улыбнулась писательница, углубляясь в какие-то свои воспоминания, — особенно Питер. Просто чудо, а не город. Хорошо, что я туда наконец-то вернусь. — В Питере много красивых женщин, — включился в разговор Алексей, оторвавшись от своего чудо-девайса. — С которыми тебе не светит, — Лекс усмехнулась. — Почему это? Ты хочешь сказать, я не привлекательный? Ярослава, оцени меня истинно женским взглядом! Как я тебе? — Да симпатичный ты молодой человек, просто не в ту компанию попал. Здесь, к сожалению, всем на тебя насрать. — Ну естественно, я не чета нашей проводнице, да? — Ты же видел, как они друг на друга смотрели, чего дразнишь? Карамелька и так с ума по Мари сходит, не понимаешь, что ли? А природная женская застенчивость в ней борется с непреодолимым желанием прижать мон Вигнетт к стене и... — Хватит! Я сейчас точно с ума сойду! — выпалила я, уткнувшись в "Оливера Твиста". — И нам с этими людьми ехать еще девять суток... Молодежь... — вздохнула Лидия Михайловна, отрываясь от своего кроссворда. — Лидия Михайловна, Вы затрахали причитать по поводу и без повода, — серьезно заметил Лёша, — давайте Вашу личную жизнь обсудим, если так хочется. Или сына вашего! Серёга, как у тебя с женщинами? — Нормально, — равнодушно отозвался тот. — Есть девушка? — Что вы пристали со своими разговорами к моему сыну? Отстаньте от него! Сережа еще не встретил свою одну-единственную, он не то, что вы! — Ты девственник, что ли? — расхохотался парень, едва не свалившись с полки. — Ничего, солнышко, еще восемь лет так поищешь свою одну-единственную, волшебником станешь! — ободряюще заверила Лекс, после чего тоже засмеялась. Серёга не выдержал этого разговора и поспешил уйти к своей полке. — Вы его смущаете такими разговорами! — Его смущает тот факт, что он видел голых женщин только в порнухе, — Алексей продолжал смеяться. — Ну прекрати издеваться, может, он - действительно романтик? — вздохнула Лекс. — Ну, вот, ты, например, можешь быть романтиком. Сколько у тебя было женщин? — Много, — озадаченно протянула писательница, — но не сравнивай нас, это разные вещи. — Зайду-ка я к Мари, — захлопнув книгу, я аккуратно закинула ее на свою полку, поднимаясь на ноги. Времени, судя по моим расчетам, оставалось не так много, и следующая длительная остановка была для меня желаемой не столько из-за возможности подышать свежим воздухом и покурить, сколько пофлиртовать с проводницей. Аккуратно приоткрыв дверь купе, я увидела, возможно, самую милую картину в своей жизни. Мон Вигнетт спала, как ученики спят за партой. Сложив руки и уронив на них голову, она хмурилась, словно ей снилось что-то тревожное. Легонько погладив женщину по плечу, я тихо позвала ее по имени. Мари вздрогнула и, схватив мою руку, резко прижала меня к себе. — Ох, вот Вы какая! — воскликнула я, ухмыляясь своим мыслям. — Ой... Прошу простить, Ярослава Александровна, я просто... Сон плохой приснился. Бывает такое. И она вот так возьмет и отпустит меня? Ну же, чертова женщина, сделай что-нибудь! — Все в порядке, я совсем не против, — томно протянула я, а женщина, наконец, увидела, в какой нелепой позе мы находимся. Она сидела на своем месте, я же - верхом на ней. Глаза мон Вигнетт впивались в меня, словно когти, а дыхание резко сбилось, отчего она, кажется, не могла даже пошевелиться, — и вообще-то хотела предложить покурить вместе, но раз Вы так... Настроены на тактильные ощущения, можно и в таком положении остаться. Мари, казалось, не до конца проснулась и попросту не понимала, что происходит. Я же нагло этим пользовалась, не позволяя своей стеснительности взять верх над желанием сказать что-нибудь эдакое. — Ярослава... — прошептала она. Дыхание обожгло шею, отчего мои руки вцепились в ее плечи, — Ярослава, Вы немного не вовремя, сейчас же станция... Тут люди будут с билетами, и все такое... Мне нужно работать. Послушно слезая с проводницы, я решила, что раз мон Вигнетт так любит дразнить женщин, которые ей нравятся, то я буду делать то же самое. — Покурим? — с улыбкой отозвалась Мари. — Ваша рубашка... — я прикусила нижнюю губу, подойдя вплотную к собеседнице. Видимо, она не заметила, что несколько пуговиц было расстегнуто. Издевательски медленно я застегивала их, иногда поглядывая на хозяйку одежды. Во взгляде мон Вигнетт не было ни капли смущения, только азарт и какой-то пикантный огонек, вынуждающий мое сердце биться быстрее. Закончив, я поправила проводнице воротник, чем вызвала ее широкую улыбку. — Это очень красивый момент. У меня аж сердце сжалось, — заметила женщина, после чего мы направились к выходу. Поезд уже остановился. Подождав, пока Мари разберется с новыми пассажирами, мы отошли чуть в сторону и она раскурила трубку, отдавая ее мне. — Романтичная ночь в компании романтичной проводницы, что может быть роматичнее? — Романтичная ночь в компании романтичной путешественницы, — на лице собеседницы появилась лукавая ухмылка. — Вы мне льстите. — И Вы мне. — Здравствуйте... Мари мон Вигнетт, я к Вам в вагон! — запыхавшийся высокий мужчина с аккуратной бородой и седыми прядями в темно-каштановых волосах протянул билет и паспорт, поправляя очки. — Здравствуйте... — проводница внимательно разглядывала паспорт, одна ее бровь удивленно поползла вверх, — Бонифаций Леонович, прошу, ваши документы. Мужчина поблагодарил Мари и зашел в вагон. — Бонифаций, мать его, Леонович? Что за вагон дурацких имен? — Мое имя тоже кажется Вам дурацким? — женщина улыбнулась. — Нет. Ваше по-французски очаровательно... Как поцелуй. — Как поцелуй? — игриво промурлыкала мон Вигнетт. — Да. Французский. — Так вот Вы какая, Ярослава... — Я еще не такое могу, — улыбнувшись, я вдохнула приятный вишневый дым.       Протиснувшись сквозь армию провожающих вперемешку с пассажирами, я добралась до своего места, обнаружив на боковом сидении Бонифация Леоновича, который, аккуратно устроив чехол с гитарой напротив себя, уже вовсю болтал с Лекс. — А Вы какую музыку играете, Бонифаций? О, Карамелька, знакомься! — Мы, кажется, виделись у вагона. — Да, Вы курили с той очаровательной проводницей. Мое имя уже не секрет, а Ваше? — Ярослава. Рада знакомству! — Взаимно, Ярослава, какими судьбами в Петербург? — Всегда мечтала там побывать! Первым делом пойду на Невский проспект и буду гулять, пока ноги не заболят! — Мечтательница, значит? А я просто путешествую из города в город. Так уж вышло, — улыбнулся Бонифаций, коснувшись музыкального инструмента, — и играю по настроению. Людям нравится, а это главное. — Да-а, — протянула Лекс, — главное - угодить зрителю. Или читателю. Какая разница. — Мне всегда казалось, что главное - угодить себе, разве не так? — смутившись, поинтересовалась я. — Ну, угодишь ты себе, а кушать на что будешь? На свой музыкальный вкус? Творец зависим от того, что любит его аудитория. — Не совсем, — писательница поправила очки, — в начале своего творчества очень важно обозначить границы, в которых тебе самому было бы комфортно, которые тебе лично нравятся. Тогда и творить проще, и единомышленников в аудитории больше, ты их понимаешь и знаешь, что нужно сделать, чтобы им понравилось. — Слышите, творцы хреновы, у меня Маруся спит! — прошипела женщина из соседнего плацкарта. — Ой, бля, начинается... — пробормотала Лекс, но, тем не менее, после этого замолчала, изящно зачеркивая очередную строчку диалога у себя в тетради. — Да, время уже позднее, надо бы поспать, а то я уже двое суток на ногах, — улыбнулся Бонифаций и занялся обустройством своей полки. Понимая, что в ближайшее время поговорить будет не с кем, я забралась к себе, после чего пристально вгляделась в стену.       Спать совершенно не хотелось, поэтому я вскоре уже стояла у купе леди мон Вигнетт. — Мари? Вы еще не спите? Она выглядела взволнованной, читала какие-то бумаги, поэтому мое появление ее слегка обескуражило. — Ах, Ярослава? Не ожидала увидеть Вас в столь поздний час. Не спится? — Да, совершенно. Должно быть, это все из-за того, что я спала днем. И вечером. — Возможно, — проводница усмехнулась, — пришли поболтать? — Вообще, я думала, может у Вас... Есть что-то, что может мне помочь? — О, да, у меня есть то, что Вам поможет... — Мари медленно приближалась ко мне, сокращая расстояние, а я лишь вжалась в стену, не в силах что-то сказать. Оказавшись буквально впритык ко мне, мон Вигнетт подняла руку, не спуская с меня своих темных, дьявольских глаз, — Вам понравится, главное, не бойтесь... Ее губы были так близко, что мое дыхание стало рваным, каким-то хаотичным и безумным. — Вы... Очень обходительна, — прохрипела я, стараясь не упустить возможности любоваться ей еще недолго. — Вы мне льстите. Пожалуйста, — отстранившись от меня, Мари протянула руку, в которой лежала небольшая бутыль без бирки или наклейки, — две капли на стакан воды и проспите до утра, как младенец. Нервно сглотнув, я, нахмурившись, взяла склянку, злобно зыркнув на женщину. — Ну Вы и обманщица! — Это Вы так в стену вжались, а нужный шкафчик был наверху... — Я Вас поняла. Спасибо... — выпалила я, поспешно удаляясь к себе. Ну и скотина же ты, мон Вигнетт! Суккубша! Мегера! Фурия! Стерва! Дьяволица! Чертовка! Афина... — Как-то быстро ты вернулась, — заметила Лекс, не отрываясь от своей тетради. — Ты такая охеренно-проницательная! — прошипела я, наливая в свою кружку воду из бутылки. — Ах, она тебя обломала? — писательница хихикнула, после чего отложила ручку и поднялась со своего места, — пойду проветрюсь, что ли. — Куда ты там проветриваться собралась? Лекс? Она не удостоила меня ответом, удаляясь в сторону тамбура. Остановка же нескоро, да еще и буквально на несколько минут... Странные люди - эти ваши писатели. Сумасшедшие даже!       Выпив стакан со снотворным, я еще несколько минут таращилась в окно, не чувствуя никаких изменений. Может, она мне афродизиак дала, чтобы я здесь Лекс изнасиловала? Хотя, кажется, я ей нравлюсь и все такое... Блин, ужасные мысли, наговариваю на девушку. И на Мари. Но ведь эффекта-то нет! Какое это, к черту, снотворное, если оно не действует? Решив поваляться на полке писательницы, пока та не придет, я задумалась и аккуратно взяла тетрадь Лекс. Там были и стихи, и очерки, и просто какие-то эпизоды, возможно, из ее жизни, только в композиции девятнадцатого века. Да и сам рассказ, который девушка писала, происходил именно в те времена. Пробежавшись по страницам, я поняла, что книга будет о некой Виктории, дочери греческого купца, которая постигает все тонкости аристократического быта в Петербурге. А суть, кажется, сведется к тому, что вместо бесконечных перепихонов с дочками русских князей, женщина, в конце-концов, выберет одну-единственную, с которой уплывет в закат. Лекс, кажется, обожает антураж старого Петербурга и любит этот город всем сердцем. Большая часть всего написанного так или иначе касается культурной столицы России. Вот это мечтательность! Начатый девушкой сюжет оживал в моем воображении, и вот дочь Греции уже несется наперегонки с судьбой за своей любимой, взмывает на драконе в небо, разнеся полгорода, с грохотом обрушивается прямо на дворец, где проходит прием, убивает трех вампиров одной стрелой и, схватив свою светловолосую аристократку за талию, покидает территорию поместья, брутально глядя в никуда. А потом целует Екатерину, очаровательно улыбаясь... Но вместо дерзкой Виктории перед глазами появляется моя проводница, а в ее руках покорно находится моя скромная персона. Где-то заиграла гитара, далеко, почти неслышно, но достаточно для того, чтобы создать атмосферу, располагающую к самому пылкому и яркому признанию в любви. Но Мари медлит, рассеяно бегая взглядом по округе, а я не могу и слова сказать, потому что смущению нет предела. Ну же, скажи, признайся. Я же тут вся такая сижу, значит, жду, а ты... А ты лишь мягко указываешь дракону направление, вообще не замечая того, что происходит вокруг. В какой-то момент, не выдержав резких движений животного, я попросту соскальзываю и начинаю падать вниз, едва успевая осознавать все, что происходит. Так стремительно приближаться к гладкому озеру мне никогда не доводилось, но ощущения непередаваемые. Особенно, когда понимаешь, что сейчас насмерть расхерачишься.       Я вздрогнула и открыла глаза. Обычно, выпивая снотворное, люди не видят снов. Что-то здесь явно было не так. Особенно выделялся тот факт, что я лежала в обнимку с Лекс, которая еще не проснулась, чему-то улыбаясь во сне. Нет бы на мою полку залезть, извращенка чертова... — Доброе утро, Ярослава! Вы были очень тактичны, должен сказать, я ни разу за ночь не проснулся и даже ничего не услышал такого! — радостно сообщил Лёша. — Мы ничего такого не делали! — щеки предательски покраснели, а писательница лишь крепче прижала меня к себе. — Оставь девчонок в покое, парень, — пробасил Бонифаций, тихо поигрывая на гитаре, чтобы настроить ее получше, — думаешь, подружки так не спят в обнимку? Это не только удел любовников, извращуга ты малолетняя. — Дядя Боня, а сколько Вам лет? — рядом с ним нарисовалась Джулия, та самая маленькая девочка, которая, к моему величайшему удивлению, ни разу не пискнула за минувшие сутки. — Много, — отшутился мужчина, а затем начал загибать девочке пальцы по одному, после чего разгибать и снова сгибать. Досчитав таким образом до сорока шести, он улыбнулся, — вот столько мне лет. — Ого! Вы совсем взрослый, дядя Боня! — И ты когда-нибудь тоже будешь такой взрослой. — Хочу быть совсем взрослой! — радостно пропищала девчушка и побежала рассказывать родителям. — Охренеть... Как Лекс вообще умудрилась на этой узкой полке вместиться? — Вы уже прямо тут, у людей на глазах! — возмущенно воскликнула Лидия Михайловна, которая, видимо, проснулась из-за начавшихся в вагоне разговоров и детских визгов. — Да ничего мы не делали! Прекратите во всем видеть пошлость! Найдите уже себе мужчину наконец! — выпалила я, пребывая в ярости от очередного комментария женщины. Еще и Серега приперся проверить, все ли в порядке, только этого индивида тут не хватало. Решив довести попутчицу до белого каления, я взяла руку Лекс в свою и плавно опустила до бедер, а Бонифаций, словно угадав мое намерение, тихонько заиграл "You'd better stop". Увидев экшн, Лидия Михайловна перекрестилась и отвернулась, а я вдруг поняла, что писательница, мирно спавшая все это время, теперь сама водит рукой по намеченному маршруту. Буквально кожей чувствуя ее улыбку, я повернулась к девушке лицом. — Ты бы видела рожу Михаллны, — прошептала я. — Твое лицо мне нравится больше, — она улыбнулась, все еще продолжая гладить меня. — Лекс! Прекрати! Я же не всерьез! — Ой, ну, как скажешь, — писательница сложила руки на груди, — между прочим, это ты заснула на моей полке, да еще и так с моей... Ладонью обошлась. — Ну прости, что сыграла на твоих чувствах, я знаю, что так не делается и это неприлично, но... Ты, вообще-то, могла просто лечь на мою полку, я не виновата, что ты так долго где-то шлялась. — Лечь на твою полку и упустить возможность уснуть с тобой в обнимку? — она усмехнулась своим мыслям все же медленно поднимаясь.       У купе проводницы стояла самая натуральная очередь за кипятком и чаем. — Не толкайтесь, пожалуйста, так и ожоги получить недолго, — вздохнув, заметила Мари, явно недовольная такой дремучей невоспитанностью. Я стояла чуть поодаль, держа в руке две кружки. Впервые Лекс захотела пить, что меня несказанно обрадовало. Девушка была довольно бледной и холодной, ничего не ела. Все это меня беспокоило, в дороге болеть совсем не здорово. Следом за мной разместился высокий и плечистый Бонифаций, собирая на себе почти все женские взгляды. Серебро, мягко украшавшее его длинные, до плеч, волосы, очень гармонично сочеталось с ярко-голубыми глазами, а вечно хмурое лицо, на котором уже появлялись морщины, не теряло своего обаяния. Девушки и женщины, хихикая, перешептывались, неоднозначно переглядываясь между собой. — Ярослава, Бонифаций! Доброе утро, — мягко поздоровалась проводница, одарив нас обворожительной улыбкой. — И Вам доброе утро, — улыбнулся мужчина, низким, бархатистым басом добив прекрасную половину вагона. — И почему я так на женщин не действую... — с легкой досадой протянула я, разочарованно встретившись глазами с Мари. Она для вида еле заметно облизнула губы и подмигнула, отчего в вагоне вдруг стало жарко, даже слишком. В этот же момент Бонифаций, заметив мою растерянность, легонько подтолкнул меня к источнику кипятка и, разумеется, красные щеки и смущенный взгляд сквозь время и пространство были негласно признаны его заслугой. — Бонифаций, научите меня так влиять на женщин, это же невероятно! — воскликнула я, набирая в кружки кипяток. — То есть, такого пристального внимания со стороны Мари недостаточно? — усмехнулся мужчина. — Она просто издевается надо мной, дразнит... — Ой, как будто впервые с женщиной познакомилась, честное слово! Моя меня полтора года водила вокруг да около... Зато мы уже больше двадцати лет вместе. — Ну, я не настолько терпеливый человек, — устало протянула я, мы, наполнив кружки, двигались к себе. — Я верю в судьбу. Она может вырвать нас из лап любой жизненной ситуации и привести людей друг к другу, если так нужно. — Если Вам повезло, то это не значит, что так со всеми. — Можно на ты, я не обижусь, — Бонифаций улыбнулся, и было в его улыбке что-то безумно привлекательное, притягивающее бесповоротно и не дающее смотреть на что-то другое. — Да ты волшебник какой-то не, иначе, от улыбки взгляд не оторвать! — А тебе, Ярослава, точно женщины нравятся? — он смотрел бездонными глазами, словно тщательно изучая то, что так уютно скрывалось за моими. — Да точно, точно... — Да мужика нормального просто не было, вот и все, — буркнул Сергей, они с Лидией Михайловной уже принялись завтракать. — Ну ты, сука, философ, я херею! — воскликнула Лекс с наигранным восторгом. — В смысле? — Попробуй сам пойди и перед каким-нибудь мужчиной булки раздвинь, вдруг все те поиски одной-единственной прекратятся? Меня просто убивает эта абсолютная помойка вместо мозгов у тебя в голове! — злобно прошипела писательница. — Мне природой не положено, — задумчиво протянул парень. — Природой не положено в мозги другим срать своими нравоучениями, собака ты сутулая. Что ты смотришь? Ешь сиди свой творожок и прекрати глазеть на меня! Бонифаций тем временем все так же изучал, казалось, мою душу, иногда щурясь и вглядываясь в призраков, которые очень тихо дрыхли где-то на задворках моего существа. — Может, хватит? — протянула Лекс, слегка хлопнув ладонью мужчину по спине. Он вздрогнул, хмуро уставившись на обидчицу. — Ты чего так треснула больно? — недовольно пробурчал он. — Больно? Да она же еле стукнула, — хихикнула я. — А ты не суди по росту. Кому, как не мужчине знать, что размер - не главное? Рука у меня тяжелая. — Зачем ты меня так пристально разглядывал? — Глаза у тебя интересные. Я смогу сыграть их мелодию на своей гитаре, — протянул мужчина. — Вряд ли ее хорошо будет слышно, потому что я сейчас так точно сдохну от этих визгов и лая. — Чтобы я еще раз куда-то из Питера уехала... — кряхтя, Лекс устроилась на своей полке, вчитываясь в свои записи. У нее явно ничего не получалось, поэтому девушка лишь мотала головой, зажмурившись. — Да заткните вы своих детей! Тут люди еще спят! — послышалось откуда-то справа. — И собаку свою завалите, сил моих нет, я сейчас ей связки вырву! — поддержала писательница, а в вагоне вроде все стихло, но через несколько минут люди начали перешептываться. Не обращая на это внимание, под руками Бонифация струны тихонько запели, освобождая всю печаль и тоску, что затаилась в моих глазах. Даже не зная всей истории, я с уверенностью могла бы сказать, что эта музыка выжигала на душе неизгладимые узоры, возвращая все те чувства, что я когда-то спрятала, предпочитая радоваться мелочам и не задумываться о чем-то грустном. Как будто гитара пересказывала мою историю, вот я наслаждаюсь жизнью с любимой на тот момент женщиной, а вот она мне изменила, после чего я издевалась над собой, полагая, что это целиком и полностью моя вина. Оттенок мелодии стал более пикантным и я поняла, что он каким-то образом разглядел мое отношение к проводнице поезда. Изящная, витиеватая песня струн скакала по нотам, отдавая немного тоской по красивой женской обходительности. Приятное тепло наполнило тело и я невольно заслушалась, открывая простор для фантазий. — Хорошую Вы музыку играете, — протянула внезапно подобревшая Лидия Михайловна.       Небо вскоре стало невероятно хмурым, и первые капли ласково коснулись окон. Лекс посвятила меня в детали сюжета своего нового рассказа, потому что никак не могла продвинуться дальше. — Нужно сделать так, чтобы она... — Лекс вдруг вздрогнула, после чего нахмурилась, — Ух, ёбушки-воробушки, ну и гром! Я хихикнула, приобняв девушку за плечи. — Не переживай, это не страшно. — Да просто неожиданно, — заверила меня писательница, перечитывая вновь и вновь последний не зачеркнутый абзац. — Обожаю грозу, это что-то невероятное. Когда природа вот так мягко намекает нам о том, какие мы беспомощные. — Ты бы еще сказала, что это Зевс херачит молниями по неверным, — собеседница засмеялась, переводя взгляд на меня. — Богов слишком много, чтобы знать наверняка, кто это делает. — Варварство какое вы говорите, мы же христиане, и Бог у нас один, — подал голос Сергей, который до этого был крайне увлечен разгадыванием судоку. — У тебя - один, у кого-то - Один, ни к чему эти рамки, — едко заметила Лекс. — Ага, и пока был Один, жили все в домиках из грязи и били друг друга палками. — А когда наступило православие, это продолжилось, — усмехнулась подошедшая к нашему плацкарту Мари. — Да нет же, у славян появилось все... — Ничего у них не появилось, кроме лицемерных заповедей и идиотского мировоззрения, — усмехнулась проводница, — каждый волен выбирать, во что ему верить, в Перуна или в Бога, какая разница, если это дает человеку силы жить? Фанатичная вера в любую религию не несет в себе ничего хорошего. Сейчас же есть интернет, можно взглянуть на обе стороны медали, почему ты столь категоричен в своих суждениях? Родители так воспитали? Мон Вигнетт словила на себе недоброжелательный взгляд Лидии Михайловны, но в ответ лишь равнодушно сложила руки на груди. — А Вы вообще что тут делаете? — раздраженно спросил Сергей. — Проверяю, все ли хорошо, а то ни детей не слышно, ни этой сраной собаки. Все так грозы испугались? — Здравствуйте, Мари, — смущенно улыбнулась я. Она сделала то же самое, а мне оставалось лишь взглядом коснуться ямочки на щеке проводницы. — Как спалось, вишенка? — поинтересовалась женщина, таким ласковым обращениям моментально вогнав меня в краску. — Хорошо... Сны, правда, дурацкие снились. — Интересно... Расскажешь? — Так, а ну-ка не воруй у меня Карамельку, она мне с рассказом помогает! — возмущенно возразила Лекс. — Я зайду чуть позже, — смущенно ответила я. — Буду ждать, — мон Вигнетт подмигнула, после чего отправилась обратно к себе. — Короче, смотри, они встречаются на приеме у одного говнистого купца... — А в твоем рассказе есть вообще положительные герои-мужчины? — Леша свис с полки, наблюдая за тем, как я мягко сложила голову на плечо писательницы. — Да. Брат главной героини, контрабандист, владелец гостиницы, в которой живет главная героиня, аристократ, помогающий главной героине, потому что у него есть свои причины ненавидеть систему, брат аристократа, его дядя, владелец постоялого двора, один из самых преданных друзей Екатерины, который до конца своих дней обречен на френдзону. Он, конечно, мудак конченый, но герой в целом положительный, еще там появится... — Ладно, я понял, понял, это шутка была такая, вообще-то... — Попробуй научиться шутить для начала, — язвительно заметила Лекс, возвращаясь к своим записям. — Так а что с тем купцом? — Начнем с того, что он - мудак конченый, как и друг Екатерины... — Дядя Боня, а что такое мудак? — Рядом возникла любознательная Джулия, за которой уже выдвинулся экипаж в виде родителей девочки. — Очень плохой человек, — с улыбкой отмахнулся музыкант. — Мама! А дядя Олег - мудак? — Джулия! Это плохое слово, не говори его! Вот чему вы учите детей? — Называть мудаков мудаками, — хмыкнула Лекс. — Дети не должны так выражаться! Это же ругательства! — Вмешалась Лидия Михайловна. — А люди не должны быть мудаками, но они чаще всего ими являются, что поделать, жизнь несправедлива, — заметил Бонифаций, перебирая струны своей гитары. — Нет, Вы, конечно, правы, я понимаю... — мама Джулии расплылась в улыбке, рассматривая физиономию нашего соседа, — но детям рано знать такие слова... — А Вам не рано? — Мужчина поднялся со своего места, вглядываясь в глаза попутчицы, отчего та, видимо, потеряла дар речи. — Ну, я же взрослая женщина уже... Как ни крути, — она податливо хихикнула, после чего сцепила руки в замок. — С Вашими манерами так бестактно заигрывать с незнакомыми мужчинами на глазах у своего мужа я бы с удовольствием запретил Вам вообще разговаривать и появляться на людях. Лучше пусть Джулия научится ругаться, чем кокетничать посреди поезда с престарелыми музыкантами, — Бонифаций рассмеялся, устраиваясь обратно к себе на полку. Лекс, внимательно дослушав пламенную речь, начала аплодировать, пытаясь скрыть усмешку на лице. — В чем-то Вы, Бонифаций, конечно, правы... — протянула Лидия Михайловна. — Ого! Не верю своим ушам! Лидия Михайловна с кем-то согласна! — Вскрикнула писательница, тем не менее, увлекая меня к себе. Не очень удачливая ячейка общества поспешила убраться на свои полки, и больше ничто не отвлекало меня от чудесного мира, созданного Лекс на листах ее любимой тетради.

***

— Что отняло у тебя так много времени? — Мари, кажется, была весьма озадачена таким раскладом. — Лекс попросила помочь ей с рассказом, так что я была, как бы это сказать... Профессиональным советчиком! — Лекс никогда не меняется... Она тебя больше ни с чем не просила помочь? — глаза мон Вигнетт смеялись надо мной и всей этой ситуацией. — Нет. А вот я бы хотела попросить Вас, уважаемая, объяснить, что это я вчера выпила, что мне такие сны сниться начали? Как будто взаправду все происходило! Проводница жестом пригласила сесть рядом, в какой-то момент издевательски похлопав по своим коленям, чем вогнала меня в краску. — Это - авторский рецепт, спать без снов - слишком скучное времяпровождение. Разве тебе не понравилось? — Конечно, блин, не понравилось! Я там, между прочим, думала, что реально коней двину, пока в озеро падала! — Подожди! Ты падала в озеро? — глаза Мари вспыхнули, и она буквально слетела со своего места, встав передо мной на колени. — Ну, да... Мне снилось, что мы летим на драконе, а потом я соскальзываю и падаю в озеро. — Погоди, кто это - мы? — Я и... И ты. Несколько минут она просто прожигала меня взглядом, после чего лукаво улыбнулась. — Наконец-то на ты, я прямо польщена. — Почему тебя так интересуют мои сны? — Ты не рассказывала Лекс? Она напишет охренительно крутой рассказ, основываясь на том, что ты видела! — Мари! Ты можешь мне объяснить, почему ты так возбуждена? Проводница осеклась, поднимаясь на ноги, после чего усмехнулась. — А как себя вести, когда в твоей каморке сидит такая красивая женщина, да еще и злая, как черт? Ты гораздо сексуальнее, когда не следишь за выражениями, знаешь... — Хватит с меня этих идиотских заигрываний! Ты просто невыносима, решила, что даже сейчас можешь вот так взять и дразнить меня, потому что являешься самой красивой и обаятельной проводницей, которую я когда-либо видела? Да это просто... Ее губы крайне грубо прервали мою гневную речь. Настойчиво и безоговорочно, как будто мон Вигнетт только что забрала что-то, принадлежащее ей по праву одного лишь существования. Грубо прижав меня к себе, она продолжила поцелуй, который рисовал на полотне моей души самые красивые узоры, которые только могут существовать в этом мире. Тягучее, сладкое чувство прикосновения к чему-то совершенно иному, ни на что не похожему ощущению, которое внезапно поселилось в грудной клетке, не отпускало ни на секунду. Беспомощно обвив талию женщины руками, я терялась в мире, который она только что мне открыла. Когда проводница поняла, что я отвечаю ей взаимностью, она слегка отстранилась, заглядывая мне в глаза. Я лишь еле заметно улыбнулась, коснувшись ее губ языком. Кажется, этого было достаточно для того, чтобы начать целоваться так, как целуются на родине ее имени. Объятия и губы мон Вигнетт обжигали, а вместе с тем отдавали прямо в сердце ледяным обожанием. В такие моменты понимаешь всю ценность поступков холодных по своей натуре людей. — Подожди... — Мари оторвалась от меня и закрыла дверь, которая отделяла нас от всего остального вагона. — Грозы не боишься? — язвительно поинтересовалась я, когда она вновь притянула меня к себе. — Я гораздо больше боюсь людей, чем природных явлений. — И меня тоже боишься? — Нет, ты меня искушаешь одними своими губами. — А мне казалось, что из нас двоих суккубша тут ты... Гром ненавязчиво заявил о себе, где-то за окном вспыхнула молния, отразившись в глазах мон Вигнетт. — У каждого внутри сидит свой суккуб. Вопрос лишь в том, как с ним договориться. Вот ты, например, договариваешься с попеременным успехом, я заметила... — проводница беспечно улыбнулась. — И как ты определила? Она вдруг толкнула меня к стене, уперев в нее руки и не переставая снимать мою одежду, пока одними лишь глазами. — Ты вечно смущаешься, как маленький котенок, когда я чувствую внутри тебя пламя. Твой суккуб... Решив прервать эту часть увлекательного повествования о суккубах, обхватив шею Мари, я впилась в ее губы. С диким, непреодолимым желанием, способным растопить лед даже своего собственного сердца, я прижималась к ней все теснее, чувствуя, как сильные руки женщины забрали меня в плен своих объятий. — Хм... Ужели договорилась? — Мари прервала поцелуй, расплываясь в пьянящей, довольной улыбке. — Допустим, договорилась. Что будешь делать? — Перестану раздевать тебя глазами. Минута. Всего минута потребовалась, чтобы я осталась без топика и лифчика. Мон Вигнетт ухмыльнулась, скидывая пиджак. — До ближайшей станции еще полчаса, как думаешь, демоница внутри тебя не передумает? — Проводница усмехнулась. — Не передумает, — забыв обо всем на свете, я медленно расстегивала пуговицы на ее рубашке, обжигая шею Мари своим дыханием. — Запомни этот момент, когда ты не сказала мне "нет". И никогда... — она прервала меня, взяв пальцами за подбородок, — Никогда не жалей об этом, вишенка. Я замерла под ее пристальным взглядом, но, быстро опомнившись, все-таки стянула с женщины рубашку, ласково проведя ладонями по ключицам. Мон Вигнетт, кажется, все устраивало, она позволяла любоваться собой, после чего стала изучать мое тело. Ее ледяные прикосновения разжигали меня лучше любого огнемета, мне хотелось лишь одного - не забыть, как дышать.       Она что-то шептала мне на ухо, ласково, нежно и мечтательно, а я лишь тихо стонала, чувствуя ее пальцы в себе. — А мы... Не торопим события? — сквозь рваное дыхание спросила я. — Как-то поздно ты опомнилась, вишенка... — усмехнулась Мари. — Я... Просто... Сдерживаться не было сил, однако леди мон Вигнетт отчего-то приложила к моему рту свободную руку, заговорщически ухмыляясь. — Там Лидия Михайловна стоит, кипяток набирает, тс-с-с... Ее шепот согревал мою кожу, а язык делал молчание практически невыносимым, восстановить дыхание не представлялось возможным, проводница не остановилась, а наоборот ускорила ритм, от чего меня просто можно было выносить вперед ногами прямиком на седьмое небо в Вальгаллу. Как только физиономия соседки по плацкарту испарилась в недрах вагона, я позволила стону сорваться с моих уст. В этот момент Мари накрыла мои губы своими, растягивая этот момент изо всех сил, которых, кажется, было предостаточно. — Боже, ты великолепна... — прошептала я, пытаясь отдышаться, и вместе с тем вжаться в стену еще сильнее. Мон Вигнетт улыбнулась и сделала два шага назад, медленно облизав пальцы. — Присядем? — издевательски спросила проводница. Ее лифчик полетел к рубашке, а я, внезапно открыв в себе второе дыхание, обозначила намек на улыбку, устраиваясь поудобнее на точеных сильных коленях...