Дети трёхтысячных

2991 новоземной год. Астрал, 1 число.

***

— Мама, мама, тебе плохо? Я принесу Акву, мамочка! — Маленькая Дана испугалась, когда увидела, как Адель, её мать, схватилась за живот и сжала от боли зубы. Девочка пыталась съесть свой завтрак, но ложка упала из рук, как только она услышала на первом этаже возглас своей матери.       Адель пыталась улыбнуться и что-то сказать Дане, но ничего не вышло, боль прожигала её. Динар отстранённо собирал какие-то вещи. Закрыв синий портфель, он, наконец, взглянул на жену. — Папа! Маме плохо, не стой, ей, наверно, нужна Аква, — Дана испуганно сжимала кулачки и почти кричала. Она знала, что если повысить голос ещё немного, можно нарваться на грубость отца. Однако переживала Дана не за себя, а за маму. Девочка понимала, что, если начнётся ругань, то за это время маме станет ещё хуже. Но Динару было будто всё равно. — Замолчи! Ещё будет мне какая-то мелкая Девятка указывать. Закрой свой рот и уйди прочь, грязнокровная девчонка!       Он грозно посмотрел на Дану и подошёл к жене. Холодно, будто нехотя, помогая ей встать, Динар всё ещё причитал в след отправляющейся по лестнице дочери: — Всё, вот так-то, сиди в своей комнате, а то разошлась! Поговори мне ещё!       Дана, опустив свои ярко-фиолетовые глаза в пол, плелась по белой лестнице. Она подумала, что снова в чём-то провинилась, о чём ей самой нельзя знать. Все её вопросы «Почему?», «За что?» получали ответ: «Ты, несносная, чернокровная Девятка, разве не поняла сама?» Но самой любимой фразой отца было: «Хотя чего взять с глупой Девятки?» Мама никогда не говорила Дане ни о её крови, ни о цвете крови, да и вообще ни о чем особо не говорила, в присутствии Динара только молчала, грустно вздыхая. Если отца не было рядом, Адель говорила дочери, чтобы она немного потерпела, что скоро всё будет ясно и понятно. Но ничего маленькой Дане понятно не было. В её детской голове крутились вопросы. Много вопросов. «Мама всегда смотрит на меня, хоть и всего одним глазом, но по-дружески, по-доброму, а папа двумя — со злостью. Может, ему не нравятся чёрные полосы на моей правой ручке? Или вообще всё чёрное? Как жаль, что я родилась с чёрной кровью. Или папа просто не любит, когда я что-то спрашиваю, или… или…» — размышляла Дана по пути в свою спальню, которую комнатой маленькой девочки назвать трудно. Голые сероватые стены, старая кровать, у которой одна левая ножка сломалась, и всё — больше ничего не стояло на этих 4-х квадратных метрах.       Дана присела на корточки и полезла руками под кровать, достала оттуда красную коробочку. В ней лежал потрёпанный блокнот и деревянные обломки, Дана считала блокнот подарком папы на её день рождения. Двадцать третьего октября этого года она радостно спросила у него: — А правда, что у меня сегодня день рождения? Я посчитала! Мне уже четыре новоземных года! — Ты что, слепая, как твоя мать? Я занят. На, забери это, только не касайся меня, — Динар смахнул на пол тот самый, ненужный ему, блокнот и добавил свои любимые слова, — Хотя чего с тебя взять, с глупой Девятки.       Он высокомерно посмотрел на дочь, которую ни разу не назвал ни по имени, ни просто дочерью. После этого он ещё что-то пробормотал себе под нос, наверно, как всегда, про чёрную кровь, но Дана уже подняла блокнот и пошла к маме, пока отец был занят чтением книги «Всё о высших кровях. От Единиц до Шестёрок».       Тогда, на день рождения, мама подарила Дане деревянный домик с настоящими стеклянными окнами и открывающейся дверью, пытаясь утаить это от Динара. Теперь девочка сидит на голом полу своей комнатушки и со слезами на больших глазах вспоминает ярость Динара, и то, как он выбросил домик с криком, что Девятки не заслуживают каких-то подарков, потому что их кровь — чёрная, а значит, грязная. Потом он ругался на маму, но Дана не запоминала слов, только видела, как Адель виновато смотрит на ноги мужа, придерживаясь за живот. Чуть позже девочка подняла остатки домика и спрятала в коробочку, вместе с блокнотом.       Неловко вытерев ручками глаза, Дана достала домик. Два стекла разбились, а остальные просто треснули. Одна стенка отломилась у основания крыши, а дверь и вовсе отскочила. Но девочка пыталась как-то исправить всё. Она понимала, что от отца помощи — только крики и напоминания о её группе. А маме вообще достанется хуже, если Динар узнает о том, что она починила этот домик или сделала новый.       Дана не боялась отца, она боялась за маму. И пыталась понять, почему всё так, а не иначе? Почему её не любит отец? Она размышляла вслух, спорила сама с собой, пока пыталась собирать поломанный подарок: — Наверно, папа ругается только на нас с мамой, потому что у меня, как и у неё на ручках по четыре пальца. А если папе не нравится число четыре и чёрный цвет? Значит, папа поэтому и кричал на меня в день рождения. Мои полосочки не стираются с руки. Я пыталась. Ладно. А домик он разбил случайно. Точно случайно. А ругался за чёрный цвет и… — Дана почти запуталась в попытках оправдать тиранию отца. Она пыталась его любить, пыталась объяснить себе его жестокое поведение. Но всё тщетно. Она лишь вспоминала мамины слова: «Подожди немного, скоро тебе всё станет ясно и понятно». — Когда же это «скоро»? Скоро, если ты слышишь меня, приходи, пожалуйста. — Дана отложила деревяшки и заплакала. Так тихо, чтобы по приходу родителей отец её не услышал.

***

      Спустя некоторое время малышка взяла себя в свои бледно-голубые ручки и снова хотела приняться за домик, но услышала, как внизу кто-то хлопнул дверью. Тут же собрала все части своего бывшего подарка и со словами: «До завтра, домик, я тебя ещё починю, вот увидишь!» — вздохнула и немедля убрала его в красную коробочку. С тех пор, как Данины родители ушли, прошло часа четыре. «Неужели папа и мама уже вернулись? Быстро прошло время.» — подумала девочка, бесшумно задвигая коробку на своё место — под кроватку. «Думаю, они были в больнице, значит, маме уже должно быть лучше. Очень хочу, чтобы так и было.» — размышляла Дана, осторожно приоткрывая скрипящую дверь, будто боялась кого-то разбудить. Да. Разбудить монстра, который жил в её отце с тех пор, как она родилась. А может, и ещё раньше. За любую глупость — и за эту несчастную скрипучую дверь, и даже за такую мелочь, как чих, кашель и так далее — она получала лекции о том, что недостойна жить тут, что Динар благородно принял её, несмотря на Девятую группу, а «эта несносная чернокровка» смеет ему мешать. Слова ранили малышку, но она была благодарна хоть за то, что папа её не бил. Иногда ей выпадали удары журналом или газетой, но своими белыми руками отец не прикасался к девочке, он будто страшился, что та запачкает его своей чёрной кровью. — Радость моя, вся в папу: ручки белоснежные, глаза янтарные, кровь на запястье светлая! — впервые Дана слышала нежное трепетание в голосе отца, девочка стояла на лестнице и видела, как он держит на руках и разговаривает с маленьким свёртком. С Даниной сестрёнкой.       В голове девочки мелькнула странная мысль. Но она только грустно посмотрела на них и хотела было уйти, как сзади послышался голос, грубый и настойчивый. Дана поняла, что это теперь уже ей, а не сестре: — Подсматривать очень плохо. Если ты это ещё не осознала, иди и сядь в своей комнате, будь там, пока не поймёшь, насколько ты глупа, негодная Девятка. — Бросил Динар, и тут же, по звуку плача младшей дочери отозвался ей тёплым родительским голосом, — Да, детка, мы прогнали грязную Девятку. Не нужно беспокоиться больше. Венера, сейчас мама тебя покормит. Адель, возьми её, но аккуратно! — Наверно, Венера — маленькая сестра Даны — была единственным живым существом, которое по-настоящему любил Динар.       Мама показалась Дане очень измотанной, округлённого живота больше не было, она не взывала от боли, но в её зрячем синеватом глазу читались усталость и… злость? Такое бывает? Дане на секунду почудилось, что Адель злится. «Как мама может злиться, если она добрая и ещё уставшая?» — подумала девочка. Из её глаз текли бирюзовые слёзы, она их вытирала по пути в комнату, но они всё шли и шли, не давая Дане видеть предметы вокруг себя, закрывая всё пеленой.       Уже в комнате она дала волю своему ручью Аквы с солью. Комочек в горле немного пропал, но девочку терзали новые чувства — зависть и ревность, ещё на лестнице у неё ёкнуло что-то внутри, а теперь оно вырывается наружу. Пытается. Но Дана глотает обиду, и оно ненадолго перестаёт колотиться и трепать душу.

***

      Дана успокоилась, она сидела рядом со своей кроваткой, облокотившись на неё спинкой. Голубоватые ручки невольно сжались в кулачок, пока она пыталась справиться с этим, малышка сглотнула и поднялась. Из старого окна с треснутым внизу стеклом и почерневшей рамой лился свет звёзд. Это напомнило Дане о том, что она задумала ещё вчера вечером. Она не знала, сколько сейчас времени. Выйдя из спальни, пытаясь не скрипеть дверью, Дана пошла на кухню на первый этаж, она надеялась, что отца там не будет, ведь она очень хотела есть.       На маленьких зелёных часах, светящихся голографией, горели числа — 18:03. А все надежды маленькой Даны пошли прахом — в кресле сидел Динар с Венерой. Он показывал ей разные шарики из непонятно откуда появившейся коробки — голубые, синие, красные, фиолетовые, все. Кроме чёрных, они одиноко лежали на дне. Маленькая сестрёнка Даны смеялась и тянулась белоснежными ручками к этим шарикам. «У меня таких не было никогда» — промелькнуло у девочке в голове. Но она тут же вспомнила, зачем пришла, когда почувствовала неприятное ощущение в области живота.       При небольшом росте — сто сорок одном сантиметре, масса Даны была вообще маленькой, она весила всего тридцать килограмм, отец не баловал её едой, иногда ругал, если она съест чуть больше своей, и так мизерной, порции завтрака или обеда, ужинать он ей вообще запрещал, говорил, что вычитал в книге «Кровь после Шести» фразу: «Девятой группе лучше есть меньше, желательно отказаться от вечерних перекусов». Адель понимала, что он врёт, ведь это даже звучит абсурдно, поэтому иногда подальше от глаз Динара давала Дане немного запечённой шукары. И всё это несмотря на тот факт, что снаружи дом их семьи выглядел хорошо, внушал уют, как и внутри, особенно в сравнении с соседними домами, их — был по виду лучший.       Вообще, Динар, благодаря своей Пятой крови, смог три года назад получить должность главного врача 81 больницы, так что зарабатывал прилично. Почти сразу после рождения Даны он подумал, что больница ему подходит больше, чем вечные шумные собрания и совещания в комитете по исправлению нынешней ситуации на небольшом кусочке планеты, где они живут, ему попросту нечего было там предложить, на самом деле, он и туда попал лишь из-за своей светлой крови. Но привычка читать книги и слушать от приятелей новости из того комитета — у него осталась. Приятелями для Динара были все, кто рождался с кровью, начиная с Единиц и заканчивая Пятой включительно. Но по Даниному виду нельзя сказать, даже предположить, что она — дочь одного из самых богатых в этом районе фрикла. Худющая девочка в старой, почти каждый день одной и той же одежде, с большими ярко-фиолетовыми глазами, полными печали и надежды, была больше похожа на дочь несчастного Анара, Восьмёрки, который жил в маленьком доме за пару кварталов от дома Динара. — Папа… — Дана рискнула, взяв всю волю кулак, и, приготовившись к лекциям и ругательствам, она продолжала не без дрожи в голосе, — Я, по…по…нимаешь, с утра покуша…ла… а потом… ты и мама… вы… ушли. Я теперь ещё кушать хочу, пожалуйста. Хотя бы сувиту… маленькую. — Ты нас напугала. Возьми сувиту и иди в комнату, чтоб я тебя не видел, — Динар говорил с Даной намного грубее, чем с Венерой, но, чтобы не напугать младшую дочь, счёл лишним кричать. Дана подумала, что он стал в прекрасном расположении духа после того, как родилась Венера, и что так будет продолжаться дальше. Но, если точнее, Динар ликовал после того, как он услышал: «У вас девочка, Пятёрка».       Пока отец не передумал, Дана поспешила найти печенье и залезть с ним на чердак. Из-за невероятного голода девочка не удержалась и, пока Динар не видел, взяла вместо одной сувиты — целых три. Но, слава Солнцу, он был очень занят дочерью.       Проходя мимо дверей в комнаты, которых в доме было в общей сложности пять: гостиная и кабинет отца — на первом этаже; комната мамы и папы, спальня Даны и ещё одна, запретная для глаз Даны, комната — девочка заметила, что именно туда дверь была впервые открыта. Она уже нарушила одно правило, настала пора второму. Почему-то Дана думала, что, если зайти туда, то выпрыгнет монстр, похожий на того, который живёт в отце, и убьёт её. Так что, испугавшись, девочка только немного больше приоткрыла дверь и посмотрела на очень красивую фиолетовую кроватку, которая тут же бросалась в глаза. На стенах были узоры — синие, жёлтые, бирюзовые. Большой стол-тумба стояли рядом с кроватью, почти как в кабинете, только эти были поменьше и не серые, как там, а чисто-белые. Стояло здесь и новое, под стать столу — белое, кресло. Голубой шкаф был ростом точно до потолка, но неширокий. «И ничего чёрного» — с грустью подумала Дана и взглянула на свою правую ручку с тёмными полосами. Оглянувшись, она убедилась, что никто, в частности Динар, за ней не наблюдал, пока она радовалась на новооткрытую комнату. Но стоило ей вернуть дверь в исходное положение, на лестнице возникла мама. — Мама, я… — Дана думала, что Адель тоже может наругать её за нарушение — не входить в ту комнату. Хотя мама никогда не повышала голоса на старшую дочь. Она устало посмотрела вниз по лестнице, Дана снова уловила нотку злости в её взгляде. «Опять мне почудилось, но не может такого быть, это точно почудилось…» — подумала Дана, но Адель перебила её размышления: — Даночка, ты ничего не ела, на, возьми, — и протянула ей, как обычно, кусочек шукары. — Я уже взяла сувиты, мама. — Девочка не могла не обратить внимания на закрывающиеся веки матери и её слабость в голосе. — Дана, я понимаю, что тебе тяжело. Но не поддавайся нападкам отца, всё скоро тебе станет понятно. Ты только подожди. — В который раз Адель говорит это Дане — твердит почти два года, насколько Дана помнит. И все два года девочка пытается понять. Изо всех сил. Старается, но старания выходят боком. На любые вопросы мама лишь улыбается, не больше. — Можно мне на чердак? — Аккуратно только, и чтобы не видел Динар, хотя он занят, — Адель повернулась к двери в спальню и скрылась за ней. Дана предпочла не приставать к маме, пока она в таком состоянии, и зашагала к лестнице на чердак.

***

— Какие звёзды, яркие-яркие, а Венера большая такая, красота. — говорила вслух очарованная видом Дана, сидя на окне чердака. Она впервые видела Венеру так близко. Как-то мама рассказала ей, что эта «встреча» с Венерой очень прекрасна и что, если назвать во время такой «встречи» девочку Венерой, а мальчика — Венер, то их жизнь будет счастливой. Но, к сожалению, бывает такое чудо только на второй и третий месяца в одиннадцать новоземных лет. — Ну и что ты тут делаешь? — Маленькая Дана уже забылась, вглядываясь в каждую звёздочку, и она была занята размышлением сама с собой, так что шагов не услышала. Но грубый голос сзади будто вывел её из этого прекрасного звёздного мира Астрала. — А вы назвали мою сестрёнку Венерой, потому что сегодня «встреча»? — игнорируя вопрос отца, спросила обрадованная своими догадками Дана и спрыгнула с подоконника. — Неужели тебя это волнует? И запомни, Венера не твоя сестрёнка, а моя дочь. — сказал Динар. — Но разве она не может быть моей сестрёнкой и вашей с мамой дочкой? — с надеждой спросила Дана. — Нет. Она не «твоя сестрёнка и не наша с мамой дочка» — передразнил он, — а моя. Моя дочь. Ты поняла? Я хочу, чтобы ты не подходила к ней. Тебе ясно? Ещё мне не хватало, чтобы Девятки приближались к моей чистокровной дочери! — Да, прости, папа. — Дана опустила голову, последний раз взглянув в маленькое оконце на красивейшее небо, и поплелась вниз по лестнице. Динар, будто почувствовав какую-то новую власть, крикнул невпопад: — Прощу я тебя однажды. Увидишь у меня. И закрой свою чернильную руку чем-нибудь, стыдоба. — Он гордо посмотрел, как дверь в комнатушку Даны закрылась. Выглядел он глупо, даже смешно, со стороны: взрослый фрикл восхищается собой за то, что наругал четырёхлетнюю дочь. Но Дана не смеялась.       Закрыв дверь как можно тише, она взяла железный ящик, который стоял рядом с маленькой красной коробочкой, под кроватью. В нём не было ничего особенного: только пара небольших, чуть-чуть дырявых, маечек и штанов, длинная мамина майка, которая служила Дане пижамой каждую ночь, и ботиночки, ставшие давно ей маленькими.       Девочка переоделась и легла в постель. Ножка кроватки хрустнула, но девочку волновало лишь то, что произошло сегодня. — Папа не любит меня. Он любит только мою сестрёнку… то есть, его дочку. — Печально прошептала Дана, не говоря это кому-то определённому. Даже слёзы она не стала стирать. Когда она закрыла глаза, по впалым голубоватым щекам снова потекли ручьи Аквы с солью, попадая на нос и белые губы. Но Дана и пальцем не шевельнула. Минут через 20 она уже была не здесь — не рядом с отцом, который ненавидел, не рядом с мамой, которая говорила загадками, но хоть немного поддерживала, не рядом с новорождённой сестрёнкой. Дана изо всех сил старалась попасть к тем звёздам и Венере, которые завораживали её.