Дети трёхтысячных

3000 новоземной год. Август, 21 число.

***

— Говорят, у тебя две дочери, Динар! — Ага, и одна, ходят слухи, Девятка! Это правда? — Как же это произошло? Дана спускалась с утра по лестнице и услышала голоса, так что предпочла сесть на ступеньку и скрыться за периллой. — Нет, это неправда. Кому вы верите? Этим глупым работникам больницы? Или, может, частым прохожим — несносным Восьмёркам? — Динар смеялся, будто его друзья пошутили самым лучшим образом. — Тогда, кхм… Что ты скажешь на бумаги твоей старшей дочери и группу в них? — Действительно. Вы правы, у меня две дочери, но вы что-то напутали, кажется, — Динар спокойно отрицал всё, что говорили другие мужчины, и продолжал смеяться. — Её, вроде, Даниэла зовут… Или… — сказал самый полный из присутствующих и задумался над чем-то. На его одежде, словно специально, были вырезы. Прямо на запястье. Но Дана сквозь перилла заметила, что такие вырезы есть у всех. Такое ощущение, что они изо всех сил пытались выставить на показ свою кровь. Хотя, наверно, так оно и было. Ведь им есть, чем гордиться. В «дырках» на одежде кожа исполосована у всех светлым алым цветом. У одного, самого молодого, кажется, даже совсем чуть старше Даны, рука была скрыта. Он отстранённо лежал головой на столе, девочка разглядела только длинные ухоженные чернильные волосы. Его кожа была такой же бежево-розоватой, как и у худого мужчины, который со вздохом посмотрел на него, и заговорил с высокомерием в полузакрытых глазах: — Динар, неужто ты думаешь, мы потерпим в своих рядах лжеца? — Да, вот! Точно, её Дана называли! Я прав? — спустя пару минут раздумий громко объявил полный мужчина. От этого имени лёгкую и спокойную улыбку на лице отца девочки заменила перекошенная гримаса. — Она не моя дочь! Я понятия не имею, кто она и от кого! — Он резко встал, стол еле выдержал, а стул с ужасным грохотом упал, но не заглушил крик Динара. — Адель, негодяйка, нагуляла её! А я просто принял всё, как есть! Мне стало жаль, и я простил измену и Девятку жене. Моя родная дочь только Венера! Моя… Моя Пятёрка! Я заботился о приёмной, как о родной.       Все начали переглядываться с округлёнными глазами, кроме, конечно, того парня. А Динар поднял стул и сел, скрестив на столе пальцы рук, будто ничего не было. — Это благородно, Динар. Что же ты молчал? — О таких вещах не рассказывают. — В фальшивом смущении отвернулся отец. И увидел на себе пристальный серьёзный взгляд больших ярко-фиолетовых глаз.       Дана спустилась по лестнице, будто ничего не слышала. Она поняла, что после такой прекрасной сказки о том, какой Динар любящий отец, даже для «неродной» дочери, он не будет пытаться пререкаться и кричать на неё. Хотя она была возмущена, решила не оправдываться. А только подыграть. — Привет, папа. — Она улыбнулась и обняла его правой рукой. Кажется, она почувствовала дрожь от сдержанной злости в руках отца.       Девочка пошла на кухню к тумбам и камерам. Довольная собой, она специально порезалась, пока резала синего окуня. И не стала сдерживать слезу. С поддельным плачем в голосе, она побежала к «папе». — Я хотела отрезать окуня. Но поранилась. — Она утёрла лицо левой рукой глаза. Демонстрируя порез Динару, она почти испачкала его чёрной кровью. Он, кажется, понял, чего дочь добивается. У него задёргался глаз, но, решив, что ещё не проиграл, сказал мягким голосом: — Иди лучше к маме, она поможет тебе перевязать ранку. Я немного занят. Ничего опасного здесь нет, так что… — Но ты главный врач больницы! А мама может что-то напутать! Я хочу, чтобы ты помог мне.

***

      Пока на виду у всех Динар неумело крутил повязку вокруг ранки, Дана будто случайно, зацепила его испачканной в кровь левой рукой. Ей хотелось сломать отца.       Когда она уходила вверх по лестнице, якобы в комнату, села снова на ступеньку, и начала есть окуня. Раньше к отцу приходили его друзья, но никогда они не вели разговор о Дане или Венере. А теперь, хоть Динар и продержался с виду, Дана знала — внутри он почти переломан, и ей от этого было хорошо. — Знаешь, она-то похожа на тебя, вроде. Волосами, например. Ты уверен, что она не… — Сказал худой мужчина. — Вам кажется, Лоренс, многие так говорили.       Но Лоренс с сомнением посмотрел на Динара, и всё же промолчал.

***

      В спальне Дана сидела с книгой в руке. Это была история, она её взяла со стола в кухне ещё в начале месяца, книга принадлежала Венере, так как она уже ходит в школу «Для высших», но пропажу так и не заметила.       Хотя Дана и не умеет толком читать, некоторые слова ей почти непонятны. Она с удовольствием рассматривает картинки и разные схемы. Где-то в конце первой половины книги расположились две графы с фотографиями, под одной было написано «человек», под другой — «фрикл».       Для девочки слово «человек» — новое, но она догадалась, что это он… или оно… изображено на фото. А фриклы выглядели чуть иначе, по сравнению с теми, которых она привыкла так называть.       В графе «Человек» было несколько существ с разной кожей, но не такой различной, как во второй рамке. От бежевого до тёмного, у всех изображённых по два глаза несильно разнообразных по цвету — зеленоватые, голубые и карие. Губы, нос — почти те же, что и у современных фриклов. Волосы на вид мягковаты, но Дана ведь не могла их пощупать. Да и они по цвету, как и глаза, особо не различались. Выделялись только от светлого, как у мамы, до рыжеватого и, в конце концов, тёмного-тёмного, как у Даны и её отца.       Под рамкой «фриклы» красовались всего три фото, когда под «человеком» — целых пять, но как сильно они отличались! В первой — вроде, девушка с белой кожей, почти как у Динара, только чуть сероватая, с грубыми локонами тёмных синих волос, огромными, больше Даниных, глазами непонятного цвета — то ли карий, то ли чёрный. Губы девушки очень тонкие, а нос немного отличается от «человеческого» — не так выпирает и на нём отсутствуют крылья. Второй — парень, три глаза — два большие, один поменьше и чуть выше, как у Джонатана… Впрочем, и кожа у этого фрикла тоже фиолетовая. На несколько секунд Дана закусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться, прошло почти два года, но как забыть друга?       Третьей оказалась тоже девушка — со светлой голубой кожей, сиреневыми глазами, такими же грубыми, короткими красными волосами. Рассматривать её детально Дана не стала, всё перекрывали пеленой слёзы. Она положила книгу на край кровати и отвернулась к стене. Разглаживая руками выпирающие узоры, девочка тихо всхлипывала.

***

      Несмотря на тягостные воспоминания, Дана не стала долго мучить себя слезами. Тем более, что Джонатан проявил себя. Зачем ей друг, который, хоть и Восьмёрка, помешан на крови? Но одно она поняла с тех пор — фриклы любой группы ненавидят Девяток, даже если их кровь близка к чёрному. Девочка не могла понять, в чём разница кровей, но и не пыталась спрашивать. Она знала наверняка, что любят её только мама и… всё. Венера очень изменила своё отношение к сестре за четыре с лишним года, так что кроме мамы, которая особо ничего не могла сделать, у Даны никого не было.       Спустя пару минут она услышала голоса и, когда они умолкли, за дверью звучали возгласы Динара, он топтался у двери дочери: — Как так-то?! Ты что, не понимаешь, что творишь? А если б ты меня чем-нибудь заразила?! Глупая Девятка.       Войти в спальню Даны он не решался. Как и касаться двери в неё. — Сам виноват. — Буркнула под нос Дана, но сказала более громко: Ты сказал, что заботишься о неродной дочери, я и решила, что тебе понравится моя работа. Все теперь видят, какой ты герой, папа. — Заткнись! — Динар не нашёл, что сказать ещё, так что мямля что-то про группу и чёрную кровь, удалился от порога комнаты Даны. Затем девочка слышала, как он зашёл в душевую и на всю мощь открыл кран, что Аква плеснула с шумом. — И всё-таки я победила. Но… Что если он прав? Если мама Семёрка, а отец — Пятёрка, то почему у меня Девятая группа? И почему все так её не любят, хотя, кроме себя, я не знаю не одного фрикла с чёрной кровью, может, это и правда заразная болезнь? Джонатан отреагировал тогда моментально, он коснулся моей крови, не брезгая, но отказался от нашей дружбы из-за группы, хотя мы достаточно близки — Восьмая и Девятая… Или всё намного сложнее? — Дана возилась с давно починенным домиком и, как всегда, говорила сама с собой. Её терзали вопросы. Впервые она не могла объяснить себе происходящего. И спросить ей было не у кого. — Значит, мама соврала. Скоро не приходит. Мне ничего не ясно. Всё становится только запутаннее и непонятнее.