Призрак Дома

Младший брат Курильщика любопытствует, неужели все происходящее — сон? Они сидят в белоснежной ротонде. В ее центре — голый деревянный стол. Братья активно обсуждают попугая. Ярко-золотая и с синими полосками, птица сидит на макушке Курильщика и время от времени громко кряхтит: «Не подходи — убьет!» Кряхтит с апломбом, подзывая каждого попавшего в поле бокового зрения подойти. — Как это определить? — спрашивает Курильщик брата. Тот водит рукой по таким же каштановым волосам, по-семейному тепло улыбается — и молчит. Несмотря на улыбку, его карие глаза печальны. Курильщик третий раз говорит брату, что тот похож на отца. Но птица больше привлекает внимание брата, чем слова Курильщика. Попугай, в очередной раз протяжно закричав: «Убье-о-о-от!», — перелетает на белую ограду. Ее оплетает темно-зеленый плющ. Попугай стучит по растению увесистым клювом, но из раза в раз попадает по камню. Стука нет. Однако в уши заливается далекое, звучащее за невысоким цветущим холмом кантри. — Посмотри на руки. Если они будут расплывчаты — значит, это сон. Курильщик смотрит на руки и видит расплывшееся пятно. Пальцы — кажется, их больше, чем нужно, — искривлены и смотрятся как отражение сквозь запотевшее зеркало. Курильщик долго изучает висящую в пространстве кляксу, где должны быть изящные кисти, а после одаряет брата радушным взглядом. — Всё в порядке, — улыбается Курильщик, — это не сон. Едва сказав это, Курильщик устремляется вон. В последний момент было слышно, как попугай оторвал часть плюща, — птица уже хлопала крыльями, когда Курильщик ступил за ротонду. Сейчас он, босой, стоит на шишковатой, покрытой гравием дороге и чувствует ногой только мягкий, будто расплавленный асфальт, — но не обжигается и не вязнет. Прямо из дороги прорастают стебельки растений и обвиваются вокруг лодыжек — Курильщик идет не туда, об этом говорит каждая крапивная колючка. Тогда он разворачивается. Город вырастает незаметно, а за спиной, где мгновенье назад был брат, остается пустая улица, по которой ветром тянет с характерным газетным звуком несколько страниц со статьями. Перед взором вырастает Щетка — длинная, как кишка, цепь сросшихся заводов. Труб так много, что они полностью закрывают сильно разветвленную крышу. Они сплетаются и растут высоко в небо. Если задрать голову, можно увидеть, как на их кончиках пульсируют облачка дыма. Небо города снов всегда серое. Курильщик идет вперед, к Щетке. За ее массивной оградой начинается пригород, в котором живут дружелюбные собаки. Пригород здесь такой же, как наяву, но Курильщик едва ли понимает это. Он идет, постепенно справляясь с надоедливой флорой, и вокруг его длинных и ходячих ног кружат журнальные вырезки. Как только Курильщик приседает, чтобы поднять пару страниц, город начинает шататься. Ветер усиливается, а вдали показывается глянцево-красная машина. Ее корпус ярче каждого дышащего пылью дома — сухой ветер волочит по дороге пыльный туман. Подняться будет сложно. Поэтому Курильщик сосредотачивается и мигом хватает листок. Символы на нем расплываются, но интуитивно, будто из ниоткуда, в голове пролетает заголовок: «Фазан вылетел из гнезда». Передний план иллюстрации не разобрать из-за залезающих танцующих букв, но на картинке можно заметить молнию. Такую, как изображают на предупреждающих значках. Но в черно-белом небе. Прогулка продолжается. Над опустевшим пригородом висит смог. Дорога здесь растрескавшаяся, и из нее сочится бесцветная трава. Ближе к обочине, где завеса пыли не дает рассмотреть Расчески, растут фиолетовые опята. Курильщик подходит к ним и срывает один — гриб пахнет чищеным яблоком, но выглядит несъедобно. Опенок ядовит. Курильщик кидает его в завесу пыли, и, едва гриб ее касается, она тает. Из редких кварталов, хаотично рассыпанных за Щеткой, выходит дорога из выцветше-коричневых ковров. На коврах раскиданы книги — настолько старые, что желтизна страниц видна даже с нескольких метров. Композицию дополняют картины — горы и горы старых полотен, настолько ужасных, что они не нашли покупателя даже на блошином рынке. «Странно, — думает Курильщик. — Габи работает в глубине массива». Курильщик смотрит вдаль и видит, как из тумана складываются очертания треугольной крыши какого-то здания — оно где-то там, за Расческами, и стоит поодаль их — будто сторонится. Если напрячь зрение, можно увидеть три неравномерных ряда окон и пристройку, которая по виду намного моложе. Здание трехэтажное и невольно привлекает взор. А после — мысли. «В глубине массива», — эти слова застывают на холодных губах Курильщика. Он, не отводя взгляда от величавого одинокого здания, сворачивает и идет по дороге из ковра. На уши давит тишина. Ни машины. Чем дальше Курильщик заходит в город, тем больше примечает товаров: через пару кварталов он видит сваленные возле угла обшарпанного здания мотки обоев. На них выцвели даже блестки. Еще через несколько кварталов — старые ободранные торшеры. Курильщику запоминается один — необычайно широкий с проеденной дырой, через которую видно проржавевшую спицу. Среди всего увиденного хлама выделяется одно-единственное кресло, которое на вид старше не только товаров-соседей, но и всего города. Оно кажется лишним и инородным. Возможно, оно старше самого города снов. — Выбросить бы, — шепчет Курильщик, и шепот слышится громким на фоне неестественного затишья. Щетка тянется параллельно ковру, по которому идет Курильщик. По ней легко держать ориентир, если не задумываться о выплывшем из тумана трехэтажном здании. Когда о нем думаешь, возникает чувство, будто еще немного — и непременно выйдешь к нему, куда бы ни пошел. Ясно: Курильщик идет в другую сторону — тем более в город. Но что-то все равно сбивает. Щетка все еще тянется… Так продолжается недолго — пока улица не начинает петлять. Курильщик проходит поворот за поворотом и временами замечает одни и те же витрины магазинов (ему показалось, что в одном из них продают черепа до странного огромных птиц). Когда приходит осознание, что утомительный путь несколько минут — или часов? — назад замкнулся в круг, перед лицом оказывается тесное скопление жилых многоэтажек. До этого их не было. Скрежет. Он льется в ноющие уши Курильщика и будто разрезает их изнутри. Даже оставшиеся далеко позади Расчески слышат этот скрежет. Кажется, еще пара секунд — и от звуковой волны жилой массив начнет рушится. Но он стоит на месте, пока Курильщик что есть силы прижимает свои расплывающиеся ладони к ушам и кричит: толку — никакого. Скрежет доносится из самого сердца скопления домов — оттуда, где, по законам логики, должен быть двор. После раздумий Курильщик решается идти на звук и радостно отмечает, что каждый шаг будто делает тяжелый скрип на пару децибел тише. Когда Курильщик проходит через первый дом и видит двор, звук отдаляется в его центр и становится едва слышным. Приходится напрячься, чтобы найти источник звука. Им оказываются до жути знакомые качели, окруженные бурьяном — им поросла вся детская площадка. Качели скрипят и скрипят, и Курильщику кажется, будто оттуда доносится мужской смех — истеричный и прерывистый. Он тем сильнее, чем выше раскачиваются качели. В нем звучит безысходность. Ноги становятся ватными. Сам Курильщик не уверен, что хочет подойти ближе и увидеть качающегося. Может, отчасти потому, что знает, кого увидит. Он даже не удивляется, когда в глаза бросаются привычные синие волосы. Одежда Незнакомки никогда не меняется. Всегда на лице девушки мало эмоций, и кожа — бледная-бледная и без морщин — выглядит вечно холодной. Незнакомка раскачивается по нарастающей и не обращает внимания на зависшего в ожидании Курильщика. Вернее, делает вид, что не замечает; но больше не провоцирует смехом — всё, попался. — Где мы? — спрашивает Курильщик. — Где мы? — вторит Незнакомка уже своим, не мужским голосом — настойчиво и с насмешкой. Курильщик осматривается. Странное чувство дежавю терзает его. Картина высокой серой многоэтажки со старыми окнами в деревянной оправе, уже отпечатана в памяти. И сейчас Курильщик будто видит продолжение прошлого сна. В глаза бросается одно-единственное окно — оно выглядит самым темным, и оттуда слышится тиканье часов. Это тиканье успокаивало бы, только вот на стекле видны жуткие белые отпечатки ладоней. Много накладывающихся друг на друга отпечатков. Кто-то хочет сбежать оттуда — так яростно и безнадежно, что нет ни одного квадратного сантиметра без пятен. Остальные окна чистые и блестящие, как новые. — И зачем мы здесь? — хмурится Курильщик, поеживаясь. Незнакомка разворачивается. И, кажется, тоже с интересом оглядывает двор. Смотрит на какую-нибудь форточку и, убеждаясь, что в ней видна только огромная повисшая над городом снов туча, переводит взгляд на следующую. Ничего не меняется. Город останавливается. — Здесь все началось, — говорит Незнакомка, задумчиво кивая. — Здесь, да… — И после долгого молчания добавляет: — Знаешь, есть вещи, которые мне тоже интересны. Курильщик потупляет глаза в раздумьях. И рассматривает окружение еще раз. Та же многоэтажка. Та же детская площадка с теми же заросшими каруселями. Та же Незнакомка. Поменялось только одно: Курильщик уже не чувствует страшное омерзение от вида старой детской площадки, а ведь оно преследовало его при каждом взгляде в окно уже около года. — Почему небо тут всегда серое? Незнакомка впервые за долгое время (или за несколько снов) легко улыбается, будто ждала этого вопроса давно. Она подходит на несколько шагов ближе — так, что Курильщик опять чувствует мучивший его несколько дней запах. Но теперь он кажется приятнее и не отталкивает, а заставляет принюхаться, как будто мимо прошел человек с приятным запахом духов. — Я не знаю, — просто говорит она. Смешок проскальзывает на лице Курильщика. Это опять какая-то проверка, думается, или что-то в этом роде. После запинки последует объяснение. Или очень умная и проникновенная мысль. Обязательно. Незнакомка угадывает в лице собеседника недоверие, ее улыбка пропадает, а выражение лица становится серьезным. — Я правда не знаю. Мы у тебя в голове. В голове снова мелькает залапанное окно в отпечатках ладоней. И расплывчатая рука. Курильщик наконец осознал неестественность всего происходящего. Он не думал об этом, и сейчас, когда Незнакомка делает намеки, все становится ясно. Осознание сна так кружит голову и наполняет эмоциями, что Курильщик начинает чувствовать, как окружающее пространство становится неустойчивым и начинает таять. Он чувствует свои закрытые веки и видит, как начинает расплываться дым, плывущий от трубы Щетки. Еще немного — и… Брат говорил: чтобы удержать сон, нужно сесть. — Мы во сне! — удивленно кричит Курильщик и чувствует, как растения, пытаясь удерживать его, сплелись в ногах. Они не колются. — Почему?.. — Потому что здесь можно увидеть то, чего не увидишь наяву, — отвечает Незнакомка до того, как слышит вопрос. — Сечешь? — она хмыкает. — Здесь даже можно угадать вопросы. — Значит, — недоверчиво начинает Курильщик и легко проводит сухим языком по губам, — ты можешь влезть ко мне в голову и сказать, почему это гребаное небо всегда серое? Стойкое ощущение прозрачного сна начинает стягиваться и уходить туда, откуда оно пришло. Небо становится насыщенно-серым, а растения в ногах успокаиваются и прячутся обратно в землю. Выражение лица спящего снова становится спокойным, и едва ли он может вспомнить, что сказал несколько секунд назад. Курильщика одолевает странное чувство — погружение в сон после его осознания. — Как думаешь, почему так пасмурно? — любопытствует Курильщик, уверенный в том, что не задавал этот вопрос раньше. — Где мы? — повторяет Незнакомка старый вопрос. Курильщик чувствует себя дураком и оглядывается на свой дом. Даже смотрит на грязное окно своей ужасной квартиры. А еще он никогда не подумал бы, что такой простой вопрос может так нехило раздражать. — Возле моего дома. — Незнакомка качает головой и снова и снова, всякий раз по-разному переплетает пальцы рук, давая понять каждым неаккуратным и до неприличия вычурным движением — «Мысли глубже». Увидев беспомощность в глазах собеседника, Незнакомка тяжело вздыхает, собираясь объяснить то, что любой другой понял бы на его месте моментально. Она склоняет голову на бок, а привычно-хищные татуировки-звери на запястьях, как показалось, на мгновенье шевельнулись. — Мы в Наружности, — просто говорит Незнакомка. — Это не обо всем говорит тебе? Курильщик снова потупляет взор и одновременно старается не думать о том, что это выражение лица — самое популярное в последнее время. Но внезапно заливается смехом — пронзительным и звонким. Хохот Курильщика доносится до самых отдаленных уголков города снов — даже в закоулки, куда, наверное, заворачивает ковровая дорожка, обставленная картинами и ненужными вещами. Смех льется и льется — город снов опасно замер в ожидании. — Что ты можешь знать о Наружности? — высокомерно спрашивает Курильщик, отсмеявшись. Незнакомка закрывает глаза и расслабляет лицо. Готовится к долгому и серьезному разговору, думает Курильщик, и снова ежится от какого-то странного внезапно наплывшего чувства. Его собеседница глубоко дышит, но не выглядит при этом раздраженной или нетерпеливой. Это уже давно восхищает Курильщика — такое терпение, и в то же время ему иногда, временами, становится завидно. У него никогда не будет такой выдержки. — А что можешь знать о Наружности ты? — говорит Незнакомка таким тоном, будто ее слова доставляют ей невероятное удовольствие — словно сделались в один момент приятными на вкус. — Многое, да… Наружность всегда сера, Курильщик. Она неизведанная. Она нестабильная. Она страшная и пугающе-необъятная. Осмотрись. Что ты видишь? Ты видишь двор, который ненавидишь. Ты видишь дом, который ненавидишь. Ты чувствуешь в нем того, кого ненавидишь. Даже один взгляд на окно с какими-то пятнами заставляет тебя воображать, будто это человеческие ладони. Ладони человека, который хочет убежать, но не может. Страшно, да? Этот ужас начал красться в тебя еще тогда, когда ты проходил мимо магазина с черепами кошек. Да, это были кошки. И ты к ним приходил раз за разом и мечтал только об одном — как бы смотаться поскорее. Наружность путает. Что я могу знать о Наружности? — передразнивает она и добавляет: — Я в некотором, абсурдном смысле и есть Наружность. Благодаря мне она появилась и жива в сказках до сих пор. А вот понимаешь ли по-настоящему ты, что такое Наружность, — вопрос. Курильщика одолевают сомнения. Бывает, ему кажется, что его собеседница сумасшедшая. А сейчас он думает о том, что он боится. Боится города снов. Что он наступает на пятки и вовлекает в себя, делая частью себя. Он оставляет намеки о себе всегда, где бы Курильщик ни находился. Он научился понимать эти намеки и за немногое время понял… понял, что боится. И не того пафоса, не того описания, что нагородила Незнакомка. Но, с другой стороны… Это просто не могло быть правдой для Курильщика, который вырос и продолжает жить в Наружности. Который сохранил в себе ее даже находясь в Доме. Поэтому он чувствовал себя до ужаса некомфортно в том месте — не верил в байки и вел себя как махровый скептик. — Но… но… — Курильщик пытается одновременно совладать и с нервными смешками, и с заиканием, — это мой мир. Я его знаю, как никто, он же… он же… — Пугает тебя — это место, — заканчивает Незнакомка. — Знаешь, в чем секрет? Всё просто: Наружность для каждого своя… — Она замолкает, выдерживает паузу. Долгую-долгую паузу. А после с губ срывается нарочито-удивленное: — Это что, солнце?.. Курильщик, не успевший окончательно впасть в ступор от слов собеседницы, так резко поднимает глаза к небу, что на несколько секунд все плывет перед глазами. А потом он видит… Видит пучок света, пробивающийся сквозь, казалось бы, плотный слой дождливо-кучевой хмари. Он освещает крыши далеких небоскребов, которые отражают свет. Сияние бьет прямо в глаза, но Курильщик и не подумал их прикрыть. Здесь и там лучи копьями пробивают серое одеяло, окутывающее город снов. Свет становится все насыщеннее и насыщеннее, и не щуриться становится трудно. Солнечный диск начинает проявляться сквозь редеющий смог. Курильщик отворачивается и снова видит уже ярко-желтое солнечное пятно. И куда бы ни повернулся — оно за ним. От боли все-таки приходится закрыть глаза, но все равно видно блики. Курильщик сжимает веки сильнее и давит на них руками, не понимая, что этим делает хуже. Не удержав равновесие, он падает и бьется о деревянный пол. Несколько секунд растягиваются в минуты. Даже с закрытыми глазами чувствуется, что свет медленно начинает рассеиваться. Курильщик разлепляет веки. Прогнившие изнутри балки скрипят под тяжестью тела. По помещению разлетелся звук треснувшего дерева. Не видно даже собственного носа. Ветер. Он гуляет за стенами и продирается через них гулкими завываниями. Кажется, в нескольких метрах от Курильщика бушует гроза. Если бы не застенный шум — Курильщик сошел бы с ума. Почему-то кажется, это какая-то старая комната. Каждое движение создает необычайно-громкий шорох. Под рукой угадывается что-то бархатное, по размерам похожее на лист бумаги. Рядом — потрескивание тонкой фольги. Курильщик, наполовину потонувший в каких-то листах разных размеров, понимает, что не может встать. Комната пугающе дышит ветром, и потолок рискует осыпаться при следующем порыве. В паре метров от Курильщика раздается скрип, а за ним — медленные и тяжелые, словно крадущиеся, шаги. Здесь есть кто-то (или что-то) еще. Этот факт заполняет все мысли. Темнота притупляет рассудок, а звук шатания балок этой комнаты мешает рассуждать. «Здесь. Кто-то. Есть». Страх ледяной коркой опоясывает Курильщика, который не уверен, что ему ничего не угрожает. Ему хочется спрятаться, но, скованный сном, он при каждой попытке падает обратно в ворох газетных страниц. Они узнаваемы по ощущению тонкой, легко рвущейся с характерным звуком бумаги. Рядом зажигается свеча. Чиркает зажигалка. Так резко, что Курильщик вскрикивает. На него смотрят знакомые пронзительные глаза Незнакомки. Свеча стоит на ветхих книгах. Легкий прозрачный дым поднимается к самому потолку, минуя угрожающие балки, и заставляет невесомую паутину подрагивать. После он выветривается через еле различимые щели — прямо в грозу, в волнующийся город снов. Курильщик осматривается. Везде, куда бы он ни кинул взгляд, нагромождены кипы бумаг — все исписанные странным языком, из бог знает чего сделанными чернилами. А все, что стоит вертикально, хотя бы отдаленно напоминая часть стены, изрисовано знаками и мелкими, почти не различимыми рисунками. Их так много, что они наползают друг на друга, — некоторые перечеркнуты жирными кляксами. — Ты все-таки попал сюда, — смеется Незнакомка так тихо, что ветер почти заглушил ее. Курильщик вспоминает образ трехэтажного здания, едва видимый за пеленой тумана. И мгновенно все понимает. Даже удивительно, как к нему приходит осознание — быстро, и все кажется однозначным, словно других вариантов и быть не могло. — Почему чердак? — спрашивает Курильщик. — Не четвертая, не Перекресток или еще что-нибудь, почему — чердак? — Ох, дорогой, — почти шепчет Незнакомка и проводит ладонью над огнем свечи, — это — очень интересное место. Незнакомка смотрит на балки и переводит взгляд с них на рассыпанные в нескольких шагах от тумбы со свечой шахматы. Жизнь их не щадила, фигуры потрепанные, у некоторых не хватает деталей. Ветер с особо громким завыванием передвигает одну фигурку, пострадавшую от времени больше всего: от нее осталось только основание и короткий, завершающийся зубчатым спилом столбик. Пешка. Очередная пешка. — Знаешь, сколько здесь было рождено заговоров? — восхищенно вздыхает Незнакомка. — Когда-то ходили слухи, что если прийти сюда в грозу — как сейчас, — то услышишь тихие переговоры предателей. Курильщик тяжело дышит, но старается затаиться так сильно, как только может. Звуки ветра начинают успокаивать. Возникает ощущение безопасности. Незнакомка сует деревяшку в огонь, и та начинает тлеть. Обуглившаяся часть красиво поблескивает красным. Гроза бушует за стенами. Здесь не опасно. Конечно, никаких разговоров об убийстве очередного вожака не слышно. Очередная старая байка. Но Курильщик не может не признать, что она — жуткая. И пусть от этого внутри закипает злость к самому себе — подумать только, испуган тем, что несколько лет снесено… Наверное… — Не бойся, — просит Незнакомка, в очередной раз угадав эмоции собеседника. — Здесь еще никого не покалечили и не убили. Место для заговоров — самое безопасное место Дома! — она смеется, и кажется, с ноткой грусти. — А скольких убили вне этого места? — раздраженно бросает Курильщик. — Достаточно, ты прав, — задумывается собеседница, — достаточно, чтобы всех предателей и заговорщиков разложить на шахматной доске. Как тех покоцанных пешек, — Незнакомка снова тянет, и Курильщик отмечает, что эти паузы его раздражают ничуть не меньше, чем сама девушка во время первой встречи. — Вопрос в том, сколько человек убило, а не скольких. Если мыслить так… Смертью здесь пахло, и не раз. Кстати, а этот твой друг… твой, похоже, единственный друг… любил это место. Курильщик в сомнениях сжимает губы и старается по лицу Незнакомки угадать, что она хочет этим сказать. Может, он просто привык искать тайный смысл в ее словах, а сейчас пытается переварить услышанное: Черный — и проводит время на чердаке. Вдруг он тоже решал, кого убить? Планировал до мелочей. Тренировался метать ножи. Заводил летучих мышей. Пока в голову лезут оправдания, Курильщик вспоминает Самую Длинную. И становится неприятно. Так неприятно, что почти жжется где-то внутри от осознания того, что Черный достиг вожачества каким-то грязным путем — среди хламья представляя людей пешками. — Все мы не идеальны, — говорит Незнакомка. — Даже он. Даже ты. Поражаюсь твоей храбрости, дорогой. Хм… Или это глупость? — Это шутка, — грубо бросает Курильщик, интуитивно понимая, о чем идет речь. — И всё же, и всё же… Средь бела дня, в таком людном месте, как Перекресток, предложить такую авантюру! Даже странно: у Дома столько ушей, а на следующее утро ты не проснулся с ножом в горле, — Незнакомка искренне смеется, будто ей было искренне любопытно посмотреть на Курильщика с перерезанной глоткой. — Благо некоторые этот путь уже прошли… Даже забытый богом и всеми летучими мышами мира Помпей начинал отсюда — с чердака. Забавно, нет, правда забавно! Курильщик замолкает и пытается представить, как он смотрелся со стороны, сидя с Черным. «Когда-нибудь я все равно убью эту слепую гадину», — шипел его друг, аккуратно трогая незажившую ссадину и поправляя слабо затянутый ошейник. Курильщик в ответ на это только улыбался и прикладывал к ране лед, шепча что-то успокаивающее. Он долго обдумывал слова и пытался сформулировать их в голове. «Один — не убил бы», — ответил Курильщик, видимо, так выразительно сверкая глазами, что Черный все мгновенно понял. В его вожаческом взгляде читалось уважение и легкий страх. Они сидели вдвоем и обсуждали, что и с кем можно сделать. У Курильщика как у художника, оказалось, с воображением было все в порядке. Сейчас подобные разговоры вселяют ужас, но тогда они казались интересными и забавными. И, конечно же, невоплотимыми. «Ты хочешь быть вожаком всего Дома?» — возбужденно шептал Курильщик. Дурак. Влюбленный дурак. — Он был хорош, — вспоминает Незнакомка. — Пока его не заперли в вашей стае. Учти, Курильщик, один из самых страшных людей — тот, кто может и хочет многое, но ограничен кем-то… И пусть твое окружение это тоже учтет, — добавляет она, выделяя последнее предложение и делая странное выражение лица. Курильщику под ним становится неуютно. — Он тоже двигал людей, как пешки… Слушай, дорогой… Может, — она усмехается, — он двигал и тобой? Курильщик мигом меняется в лице. Сжав челюсти, он пытается дотянуться до тощей шейки Незнакомки и ее сраного вонючего ошейника. И если бы он дотянулся, если бы ему удалось, видит бог, от ее мерзкой рожи не осталось бы ничего — и никакой авторитет не стал бы преградой. Преграда другая. Ворох листьев, в котором Курильщик тонет тем глубже, чем больше цедит сквозь зубы проклятия. Курильщик так барахтается около полуминуты, потом становится видно — он приходит в себя. Безумие в глазах медленно утихает. Дыхание успокаивается. Незнакомка смотрит с интересом — сощурившись и на удивление без насмешки. Смотрит долго, после чего говорит: — Прости мое любопытство. Не хотела тебя задеть, правда. Всё еще не пойму, чего в тебе больше, — храбрости или глупости. Ты знаешь, я думаю, это ненависть… Я бы на твоем месте научилась ее сдерживать и применять где нужно. Молчание по-прежнему висит в отсыревшем воздухе чердака. Кажется, темнота вокруг становится гуще — ее развеивает только свеча, и ее пламя отражается в сверкающих злобой глазах Курильщика. Он сжимает зубы, чтобы проклятия не сорвались с его языка. Видно, чего ему стоит заткнуться. — Удивительно… И вот — мы сидим на чердаке, в некотором смысле тоже двигаем людей, которые когда-то были под нами, — томно говорит Незнакомка. — И здесь так же, как несколько лет назад, пахнет смертью, — она делает очередную мерзкую паузу. — От тебя. Курильщик не понимает, как реагировать. Он трясет головой, пожимает плечами и испуганно шепчет: — Что?.. Что ты несешь? — У тебя очень красивый амулет, — неожиданно говорит Незнакомка. Она тянется своими длинными, такими же синими, как волосы, ногтями к шее Курильщика. Тому от прикосновения становится холодно. К тому же он был уверен, что его личного амулета с собой не было. Незнакомка сняла амулет, зацепив нос собеседника. Курильщик никогда не задавался вопросом, что внутри. Он просто нашел этот мешочек и носил с собой, как безделушку. Лишь недавно безделушка стала использоваться для заговоров, в которые не верил его хозяин. Поэтому амулет если что и делал, так это впитывал в себя его слезы и тихий злобный шепот. — Ты знаешь, откуда он? — неожиданно серьезно спрашивает Незнакомка. — Он валялся за перекресточным диваном, — все так же испуганно шепчет Курильщик. — Я знаю, где он валялся, — собеседница хмыкает и сразу же продолжает: — А еще я знаю на что он заговоре-о-он, — Незнакомка тянет последний слог и вертит в руках мешок, как бы всем видом показывая, что тянет интригу. — Острый. Он заговорен на смерть. — На смерть? — уточняет Курильщик. Старается выдать сарказм, а получается нервное хихиканье. — На одну смерть, — повторяет Незнакомка и медленно кладет амулет в руки Курильщику. — Используй его с умом, дорогой. Курильщик изучает амулет с недоверием, щупает его и исследует каждую нитку. Внутри мешочка что-то хрустит, как чипсы, но при этом оно явно не желает, чтобы его освободили. Невольно вспоминается легкая тошнота, которая подступала к горлу как раз тогда, когда Курильщик пытался изучить содержимое. Тем не менее тот и не отрицает, что воображение у него богатое. — Допустим, это так, — неуверенно тянет Курильщик дрожащим голосом. — Тогда почему он не действует? — А как он подействует? — Незнакомка искренне удивляется и даже тяжело кашляет едко-серым дымом, чуть не уронив внезапно появившуюся сигарету. — Смерть приходит только к тому, кому этот амулет был подарен или подложен. — М-м-м… приходит? — Приходит. В течение двух-трех месяцев. Грандиозная штука — забирает жизнь так же внезапно, как и дарит. — Как заговоренный на смерть амулет может подарить жизнь? Курильщик, задавая этот вопрос, чувствует себя круглым идиотом. Такое ощущение, что этот разговор — выдуманный. Поделка, которая вот-вот растает. Еще немного — и проберет искренний звенящий смех. Такой звенящий, что город снов мгновенно рухнет. Конечно, никакая безделушка не может забрать жизнь, а Курильщик через некоторое время проснется и забудет разговор. Ведь все это происходит во сне. В ужасно неприятном сне. — Если амулет забрать обратно, то он прекратит наступление смерти, как бы она ни была близка, — пожимает плечами Незнакомка и кидает неприязненный взгляд на мешочек: ужасное, ужасное правило! — Кто это сделал? — неожиданно серьезно и твердо спрашивает Курильщик, всем своим видом демонстрируя вызов — этой мерзопакостной легенде о вещи, которая способна убить человека. — Конченый идиот? — Идиотка, — поправляет Незнакомка. — Из прошлого выпуска была. Пафосная, как три манды. Рожа курьей жопкой. Шляпка с вуалью, как сейчас помню. Ходячее проклятие. Во всех смыслах. Из лагеря Угробища Мавра. Слышал про такого? Курильщик старается вспомнить, о ком идет речь. Имя вертится на языке и никак не может воскресить в памяти своего хозяина. На ум приходит только то, что с этим именем связано что-то неприятное, — только одно слово «заговор». — Лэри! — Курильщика неожиданно осеняет. — Он мне сказал, что я еще мал — знать такие вещи. — Так и сказал? Впрочем, трусы любят запугивать других. Они только так и выживают… Мавр… Интересный человек. — Да ну, — приподнимает одну бровь Курильщик. — Да, если честно, не очень. Зато Угробищем его прозвали как раз после того, как девка из его лагеря сделала амулет, — пояснила Незнакомка и с удовольствием отметила, что ее собеседник заинтересованно придвинулся чуть ближе. — Она крутила шашни с главным врагом своего вожака. Как думаешь, против кого из них был амулет? — девушка усмехается. — Предательство своего вожака — такое смыть с себя трудно. Но ее парень в ту ночь был убит. Не знаю, совпадение это или нет. — И где же сейчас Мавр? — Там же, где большинство достойнейших людей Дома. Курильщик тяжело выдыхает и опять задумывается о том, что несколько лет назад чуть не свело его с ума. Особенно — о произносимом с особой интонацией слове «там». Только так. Ни звуком больше, ни звуком меньше. И при этом всегда понятно, что обсуждается. Остается только хмыкать и, плохо скрывая раздражение, в сотый раз перечитывать «Блюм». Еще скучнее. Эта тема, признаться, надоела Курильщику, не успев развиться, — с того самого момента, как он услышал сказку о василисках и жабах-повитухах. Она надоедала ему каждый день, когда он задумывался о тех, кого называют спящими. В каждом медвежонке скользило это наполненное загадочностью «там», «не здесь» и прочие производные на мотив того, чего нельзя называть. — Не веришь, — вздыхает Незнакомка. — Твое нормально состояние — мне не верить. Хотя почему нет! Скажи мне, — просит Незнакомка, как-то странно и одновременно серьезно понижая тон. — Я внушаю страх? — Нет, — честно признается Курильщик, а потом мимолетом, будто случайно догадывается, к чему клонит его собеседница. — Можно вопрос? — Задавай, — с горечью произносит Незнакомка. — Только на этот раз додумаешься сам. — Зачем ты приходишь ко мне? Курильщик спрашивает это тихо, боясь выдать интонацией тревогу. Слишком часто он задумывался над этим — и никаких разумных объяснений. И в итоге сделал вывод, что не стоит привязывать Дом к логике и чему-то разумному. В конце концов, не просто так все неразумные стали спящими. Все без исключения. Незнакомка медлит и оглядывает Курильщика неуверенно — говорит всем видом о дилемме, мол, раскрыть карты или нет. А если раскрыть — как много. Она глубоко затягивается, и на секунду кончик ее сигареты тлеет ярче свечи, которая уже догорает в живописных восковых потеках. — Мы похожи, — наконец, отвечает она после длительного молчания. — У нас забрали то, что принадлежит нам. Частично — по вине одного и того же человека. Вопрос о личности этого человека уже вертится на языке, когда Курильщику невольно приходится его прикусить. А глаза его в одно мгновенье делаются круглыми и лезут на лоб: на одной из балок в двух шагах от Незнакомки проявился какой-то темный узор. Пламя издыхающей свечи освещало его недостаточно сильно. Благодаря странной неведомой силе, внезапно накатившей на Курильщика, тот встает с вороха газетных листов и, прекрасно удерживая равновесие, медленно подходит к этой балке. Чем ближе она — тем ярче узор на ней горит черным. Он по-прежнему расплывчатый, но с каждым шагом проявляется все отчетливее, пока Курильщик и вовсе не узнает в нем правильный треугольник. Курильщик подходит почти вплотную к узору, когда ноги с резкой болью отказывают, и их хозяин с криком теряет равновесие. В последнюю секунду его хватают мускулистые руки Незнакомки, странно похожие на мужские.