Призрак Дома

— Ты кричал, — прохрипел Сфинкс и, поморщившись, прижал граблями красный шарф к ноющему горлу. Я медленно приходил в себя. Восстанавливал дико сбившееся дыхание. Ночью заснул в кресле — шея ужасно затекла и ныла так, будто сейчас отвалится от туловища и вместе с головой покатится под шкаф. Я весь взмок и чувствовал себя кошмарно. Сфинксу, правда, было еще хуже. Бедняга уже недели полторы-две был прикован к постели. Его никак не сдающаяся болезнь изводила и меня самого — я, казалось, прирос к креслу и отходил от него разве что за лекарствами. Отвлечься можно было только на огрызок акварельного рисунка, что лежал на угловом столике рядом с креслом. Интуиция подсказывала, что истинный цвет простыни — белый. Я помнил свой кошмар до последней секунды. Он приходил ко мне каждую ночь — будто заевшая пластинка. Неизменный и каждый раз, как в первый, нагоняющий жуть. Реалистичный настолько, что по-прежнему оставалось ощущение, будто меня держат чужие руки. Часы пробили одиннадцать. Запястье в синих акварельных кляксах, будто Ван Гог писал. Кисть наверняка валяется где-то на полу. Традиция засыпать за рисунком оставалась неизменной изо дня в день. Стабильней мог быть только томно горящий огонек свечи из сна. — Сон плохой, — прошептал я. — Да, всего лишь плохой сон… Сфинкс привычно сощурил глаза. И начал смотреть исподлобья, словно уповал: это выведет меня на чистую воду. Правда, если он чего и добьется, так того, что меня рано или поздно доведут эти его мерзкие номера и я выколю ему глаза к чертовой матери. И пришлю их Слепому. С открыткой. Если это возможно. Но расстраивать больного не хотелось, поэтому я прикусил язык. Да, думал я, напомни еще раз о своем беспокойстве. Будто от этого что-то скорее изменится. Он может засомневаться в существовании Незнакомки — предложить мне отдохнуть или выпить зеленого чая. Но только если застанет меня в хорошем настроении, иначе — не рискнет. Хорошо, что Сфинкс умеет чувствовать мое расположение духа. Люблю, сука, его. Однако Сфинкс перевел взгляд на мою шею и посмотрел на нее, будто увидел в ней причину моих невзгод. И частично был прав — все-таки тяжело засыпать в кресле… — Что у меня там? — едко бросил я, все еще пытаясь отойти. По-моему, после таких снов я чувствую себя уставшим. Лучше недели две посидеть в кресле и вдоволь наслушаться стонов Сфинкса. — Засос? — Амулет. Или талисман?.. Думал, ты не веришь. Переборов вертевшееся на языке «Что ты несешь?», я пощупал шею. Наверное, до меня раза с пятого дошло, что пальцы путаются в шнурке. На нем висел мешочек. Который я точно снимал вечером. От удивления глаза полезли на лоб, и в легких не осталось воздуха. Интересно, чего Сфинкс чувствовал больше — беспокойства или самодовольства. Виват! Наконец-то великий прозорливец и владыка потаенных дум может доказать свою правоту. — Барахолка, — ответил я нарочито спокойным тоном, но меня, как всегда, выдал дрогнувший голос. Одна нотка, один звук — что-нибудь обязательно проскользнет. Это намного хуже, чем всю фразу сказать подобным тоном, честное слово. Сфинкс тут же разгадал удивление. Недоверчивый взгляд так и кричал: «Смотрите все, как я разгадал этого сумасшедшего!» Даже болезнь не притупит его всюду проникающий ум. Я уверен, Сфинкс даже при смерти узнает, о чем подумал его лечащий врач. — Выкинешь? — Нет, — я прыснул от смеха, а внутри у меня зарождалось странное чувство, похожее на злорадство. Жгучее. От которого хотелось поязвить. — Отдам кому-нибудь. Больной попытался разузнать что-то еще, но глубокий кашель оказался сильнее. Такой сильный, что я удивился: как Сфинксу еще не раздирает глотку от боли. Похоже, и в моем горле начало саднить от этого тяжелого кашля. Иногда я сочувствовал Сфинксу и искренне жалел — внезапно для самого себя. Мне оставалось разве что погладить его живот через толстый колючий плед. Показать какую-то заботу, что ли. Сфинкс удивился этому жесту — порыву нежности своего парня. Блевать тянет, как иронично, да? Должен сказать, я понимаю. Потому что сам вообще бы напрягся. — Зачем ты вышел? — спросил я тихо и с горькой улыбкой. — Будто качели тебя спасли… Пока Сфинкс молчал и думал, что ответить, я подал пузырек с лекарством. От него отклеилась этикетка. Знаю я все эти склянки наизусть — по одной только форме узнаю, что внутри. Больной принял сироп дрожащими руками и испуганно пялился то на содержимое, то на меня. И слегка тряс лекарство, рассматривая жидкость за толстыми стеклянными стенками. Если б я не был так вымотан, рассмеялся бы. Иногда кажется, что Сфинкс боится меня — то и дело ждет если не подлянки, то мелкой шалости. Я серьезно могу внушать страх? Разве что свалюсь с коляски на жизненно важные места. И воображение у меня хорошее. Иногда даже слишком. — Хотел бы убить, вколол бы воздух — не антибиотики. Пей давай. Через мгновенье Сфинкс уже слизывал с нижней губы сироп. А потом снова откашлялся. — Нет, ты бы так просто меня не отпустил, — легко усмехнулся он. Кашель снова заглушил его слова. Жестом я сказал, мол, не беспокойся. Улыбнулся и переместил руку выше — к шее, осторожно нырнув пальцами под шарф. — Очень больно? — Лекарство поможет, — отмахнулся Сфинкс. — На вкус, как яблоки. Только сильнее. Как будто… ядовитые, что ли. Я задержал взгляд на его расслабленном лице и подумал грибах — почему-то об опятах. Под моим взглядом Сфинкс съежился, и я чувствовал его напряжение. И снова пузырек приковал внимание больного. Я увидел Сфинкса, каким он был в лучшие времена. Только вот опенок не лез из головы. Я постарался отвести взгляд и, помотав головой, рассеянно улыбался, показывая всем своим выражением лица: всё в порядке. Сфинкс, конечно, не поверил и с громким стуком — по крайней мере громче, чем обычно, — поставил лекарство на тумбочку. Я вздрогнул и поразился способности парня прерывать паузу громкими стуками. Полезная штука, только кого благодарить за нее — Сфинкса или его грабли? — Ты давно звонил отцу? — неожиданно спросил Сфинкс. Я крепко задумался, что ответить, — к правде эта ходячая дотошность пришла бы в любом случае. К правде, которая по вкусу Сфинксу не придется уж точно. К тому же ему в последнее время вообще мало что нравилось из того, что я говорю. Благо это взаимно. — Месяц… — я помотал головой. — Или два?.. Сфинкс — ох, надо было его видеть в этот момент — вложил в выражение лица столько укоризны, сколько не вкладывал в мой адрес никто и никогда. Казалось, еще немного — и с его рта просочится тот самый яд из пузырька. И затопит комнату — от самого пола, через слезшие обои и до голого потолка. Каждая пружинка порванного в нескольких местах матраса, каждый кусочек ткани кресла — все пропитается жгучим ядом, от которого никуда не деться. Сфинкс умеет это делать — показывать осуждение так, что порой действительно чувствуешь себя виноватым. Он трещал с отцом по телефону ежедневно. Не то что я против, на самом деле, даже наоборот: пусть оттягивает его внимание. Главное, чтобы никто не касался вшивыми, натянуто-семейными разговорами меня. Но ведь касается! От постоянных: «Хочешь, я передам трубку Эрику?» — приходится бежать за холст. Если я за полотном что-то и изображаю, то разве что свою занятость. Но родного отца все же не пошлешь. Наши с отцом отношения держатся на тонкой семейной ветке. Даже Сфинкс это знает. Кажется, он это знает намного лучше, чем я сам. И все же лезет и старается примирить. И, главное, взаправду смущается, когда отец оказывает ему больше внимания. — Слушай, так нельзя. Он… — Избавь меня от проповедей, — огрызнулся я, перестав гладить Сфинкса. Однако через секунду извинился и вернул руку обратно. Под ладонью чувствовалось уже расслабленное тело. Повисла неловкая пауза, во время которой я приложил максимум усилий, чтобы не кинуть высокомерный взгляд на Сфинкса. И так болел. Если честно, в чем-то я его понимал: Сфинкс действительно считал меня неблагодарным сыном. Не хотелось его разочаровывать и говорить, что это не так. Не только сейчас — в принципе я не хотел говорить Сфинксу, что у нас произошло с отцом. Не потому что он расскажет или заиграется в психолога. Просто я ни за что не покажу, будто доверяю настолько, что готов возвращаться в самые неприятные эпизоды своей жизни. Но очередной приступ кашля заставил меня снова искренне жалеть Сфинкса. — Знаешь, не к месту, — начал я неуверенно, пытаясь оценить настроение Сфинкса, — но отец мне говорил, что мама умерла от болезни… Приятно сопевший от ласк, Сфинкс замолк и, поправив смятую подушку, постарался лечь удобнее. Я знал: он умеет предчувствовать интересные истории. — Ты когда-нибудь думал, — поинтересовался я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — что случилось с моими ногами?.. Не думал… В Доме было не принято, — я слабо улыбнулся и сжал кулаки. Старался всеми силами не запутаться. Прошло минуты полторы, прежде чем я собрал мысли во что-то цельное: — Отец тогда взял машину у какого-то из тех дружков, что сейчас или под забором, или под землей… Максимум, что он водил в своей жизни, — девок в школьные годы, и то не всегда успешно. Ты же понимаешь, да, что произошло? Сфинкс кивнул и склонил голову набок — он так делает всегда, когда показывает, что готов слушать дальше. Уж в чем, а в этом ему нет равных. В хорошем смысле. Мой парень всегда выслушает, какая бы мерзкая история ни была. Иногда даже приободрить пытается. Я закусил губу и возвратился мыслями в тот вечер с дождливой погодой и скользкой дорогой. Долгое время не хватало духу подвести рассказ к тому, к чему хотелось. — Хорошо, что… — глубоко вздохнув, продолжал я, — все случилось внезапно и быстро. Очнулся я без памяти и без ощущения ног. Понимаешь, я их не чувствовал. Вообще. Ни капли. Помню, как в детстве я смотрел телевизор, и в какой-то передаче прозвучало: «Я не чувствую ног». Я попытался представить. Не получалось, я представлял еще и еще, но никак не мог понять, каково это — не чувствовать ног. И было смешно. Сфинкс, я очнулся и понял, что у меня их будто и нет! Я их, твою мать, действительно не чувствовал, понимаешь?! Тогда смешно уже не было. Мне сказали еще, мол, радуйся, что вот так вот, что не больно. Твари… — Твари? — удивленно переспросил Сфинкс, и я поразился в ответ, неприлично покосившись на его грабли. — Я готов был сделать все, лишь бы почувствовать ноги. Даже если бы это была самая адская боль на свете. Я просил врачей что-то сделать, я молил даже все сверхъестественное, чтобы мне дали ощутить… Хотя бы намек на то, что они есть. Понять, что это не сраные бесполезные отростки, что в них есть кости и по ним течет кровь. Мне казалось, что если я буду концентрироваться на этом и верить, то все будет по-прежнему. Я до конца не осознавал, что всё — здравствуй, инвалидность. Плакал, но не осознавал. Думал, пройдет. Ведь почти любая болезнь лечится, да? Интересно посмотреть, как твои истории, а тем более те, которыми ты делишься с трудом, влияют на слушателя. Слабое утешение, если честно. Чем ближе к концу рассказа, тем тяжелее ком в горле. Как я ненавижу это чувство. И ненавижу историю, которую проматывал про себя в голове миллион раз. Наверное, чаще, чем пытался встать на ноги. По Сфинксу было видно, что мыслями он находился не рядом со мной — где-то в глубинах воображения. Может, он провожал меня до машины. Или смотрел на раздолбанную машину, различал огни «Скорой» вдалеке. Может, он стоял с отцом и наблюдал, как я — в палате — прихожу в ужас. Я еще после разговора на кухне помню, что творится со Сфинксом, когда он уходит в себя. И помню, сколько это может продлиться, если не отвлечь. Поэтому я глубоко вдохнул и, морально приготовившись к финалу, продолжил: — А потом меня спросили, какой сегодня день. Когда я в ужасе и растерянности помотал головой, меня спросили, какой месяц. После — какой год. Ты представляешь? Я не помнил ни-че-го. Только резкий удар — даже не успел почувствовать боль. Сколько времени прошло с аварии, все ли в порядке с мамой — ничего я не помнил. Я видел только сидящего в углу палаты отца и даже не знал, сколько ему лет. Видок был потрепанный. Еще и голова перебинтованная — с красным пятном. Всё, как полагается. — И что он? — ожил Сфинкс. — И что он?.. Мама серьезно заболела накануне. Отец и ее вытянул. А в больнице мне сказал, что у нее случился очень сильный стресс. Он ослабил ее организм, и… с болезнью она не справилась, — я маскировал внутреннее состояние нервными смешками. — Я не знаю, почему поверил. Может, потому что помнил ее... очень впечатлительной. Ее любая мелочь могла из колеи выбить. Но, наверное, я поверил потому, что мелкий был… Мой парень сочувственно молчал, и в эти редкие минуты я был искренне благодарен. Но не мог это выразить: если б кто знал, что творилось внутри! А внутри… Там будто прорвало желудок, и кислота омывала внутренности. И ком в горле становился все ощутимее и ощутимее. — Ты вообще, сука, представляешь, что он нагородил? О том, что она умерла на месте, я узнал не сразу. Он сказал правду, когда сдал меня в Дом. По телефону. Тупая мразь. Если бы он это сделал раньше, клянусь, я бы… я бы… Я сглотнул. Глубоко вздохнул, чтобы подавить позорные рыдания. Молчал, и это молчание будто охлаждало меня изнутри. Моя вспыльчивость когда-нибудь меня погубит. Об этом меня предупреждали все, кому не лень. А кому лень — говорили глазами. В чем-то это действенней. — Брат был у родственников. Ни о чем не узнал, пока не вернулся. А правду не знает до сих пор. Слава богу, для него все кончилось хорошо… Относительно, конечно, — прибавил я мрачно. — Да не закрутит так твой отец… — покачал головой Сфинкс. — Нет… Не верю. — Закрутит, всегда умел, — заявил я и передразнил: — Он о тебе заботится, Эрик! — я указал на колени и едва ли не с криком добавил: — Вот он, вот! Вот результат его заботы! Он обо всех нас позаботится. Я смотрел куда-то вниз и понимал, что не выдержу взгляда Сфинкса. Мои обкусанные пальцы стали гораздо интереснее реакции собеседника. Какой интригующий заусенец, правда?.. Прошло еще минуты полторы, прежде чем я решился от него отстать. Сфинкс лежал ни живой ни мертвый, не зная, что сказать. Надежда, что мои слова порушили его шаблоны хоть немного, слабо заиграла во мне. В этом доме мои слова всегда делятся трижды пополам. Не могу не признать, иногда это правильно. Но Сфинксу не скажешь, что и когда он делает верно, а что и когда — нет. Я одобрительно ему улыбнулся. Вернее, постарался это сделать. Со стороны, наверное, выглядело как желание разжалобить. Мне этого не хотелось, и я без слов развернул коляску и направился к коридору. Правда, уже намного дальше дверного проема, где за коридорным поворотом не было видно Сфинкса, я спросил куда-то в глубину: — А почему ты спросил об отце? Вместо ответа послышались шаркающие шаги. Из комнаты медленно вышел Сфинкс. Все еще придерживал красный шарф и шатался от резкого подъема. По-моему, он не мог даже пройти по прямой. Почти как я: стоит ненадолго принять вертикальное положение — свалишься. — Он звонил вчера. Говорил, что у них там на заводе сокращение, его и поперли… Жаловался так, — Сфинкс сморщился, словно глубокий старик. — Не знает, что делать. Говорит, это у них там массовое — на этой, как ее… — Щетке? — вырвалось у меня. Я пожалел о своих словах прежде, чем успел прикусить язык. Это моя худшая черта. Если новость и вызвала эмоции, то только удивление. Что его никто не уволил раньше. Я подумал о внушающей жуть цепи заводов из сна и понадеялся, что пока еще не параноик. А вот Сфинкс моим словам особенного значения не придал.. Больной бросил удивленный взгляд, но без привычного подозрительного прищура. — Где? — Ерунда, вырвалось, — махнул я рукой: мысли уже уплывали к другой теме. Знаю я старину Циммермана — если у него что-то пошло наперекосяк, то наперекосяк пойдет все остальное. Поиск работы — в том числе. Я думал только брате — единственном члене семьи, на которого мне не плевать с высокой колокольни. Все остальные пусть дохнут с голоду, сколько влезет, — хоть несколько раз. Но я никогда не позволил бы брату нуждаться в чем-то. Это исключено. Абсолютно. — Это, — сказал я, достав с кармана несколько денежных купюр, — не тратить: будет брату. Если он придет и не застанет меня — отдай ты, понял? Как бы он ни отнекивался. — Что — уже? — устало и с ноткой возмущения возразил Сфинкс. Я бросил на своего парня испепеляющий взгляд и приложил много усилий, чтобы не дать ему оплеуху. Благо Сфинкс пожалел и свою, и мою нервную систему: отвел взгляд куда-то в сторону. Рассматривал освещенную часть коридора напротив комнаты, оценивал живописность пучка света на стене. — Лишним не будет, — ответил я, — положи, пожалуйста, деньги в верхнюю книгу на во-о-он той полке. Сфинкс без лишних слов взял у меня деньги и красноречивым взглядом изобразил, на какие пустяки трачу я последние силы. Есть заботы и поважнее — вот как. Не сводя с меня строгих зеленых глаз, он достал какую-то книгу и вложил туда деньги, перед этим бережно разгладив ее страницы. — Ну ладно, ладно, — вздохнул он и решил изучить книгу, — вот, я положил ее в… — Сфинкс замялся. — У нас что, есть учебник ботаники? — Учебник ботаники? — переспросил я, не зная, кого вслух назвать идиотом — Сфинкса или себя. Потому что я тоже не помнил, чтоб у нас завалялось что-нибудь относящееся к естественным наукам. Сфинкс подал мне книгу, и я открыл ее в том месте, где лежали деньги. Уже через секунду я почувствовал под рукой шероховатые страницы — такого плохого качества, что, казалось, они сделаны из газетных листов и порвутся, едва проведешь по ним пальцем. — Плющ обыкновенный, — прочитал я вслух и исподлобья глянул на Сфинкса. Тот взволнованно смотрел в ответ, и легкий испуг не пропал, когда я начал судорожно хватать свою куртку в надежде сдернуть ее с неустойчивой вешалки. — Куда ты? — В аптеку, — сказал я первое, что пришло в голову, когда куртка все-таки слетела прямо мне на макушку. Вместе с оторванным крючком. — В аптеку…

***

— Че, вот так и было? — ржет моя собеседница, и, к счастью, ее коллеги-торговки уже не обращают на меня никакого внимания — после моих регулярных посещений-то. — Ага, — чешу я голову. Да, Габи, так и было. В голове все еще вертятся слова «в аптеку» — настойчиво и давяще. Изредка задевая совесть, но все же не влияя на мое со Сфинксом общение. Точнее, его отсутствие. Это были последние слова, что я сказал своему парню, — тогда, до первого снега, полтора месяца назад. Если не считать приветствий и пожеланий доброй ночи. Не хочу с ним общаться. И с того дня, как я ушел в аптеку, а вернулся домой только под самый-самый вечер, я и не общаюсь. Валю из дома с первым же проблеском рассвета и возвращаюсь далеко за полночь. На улице я тренируюсь. Учусь ходить. Периодически вижусь с братом. Еще раз тренируюсь. И иногда, когда морозный воздух жжет в носу, но жжет так приятно, что, кажется, никогда свободнее не дышится, я чувствую себя свободным. Здесь можно не заботиться о том, что в квартире. Не думать об этом конченом сне. Радостно осознавать, что нос уже закладывает, а в горле постепенно начинает першить. Я могу жить. Ты делаешь, что хочешь; ешь, что хочешь; встречаешься с теми, с кем хочешь; рисуешь, когда хочешь. И, самое главное, при этом не видишь дотошную морду бойфренда. Никогда себя лучше не чувствовал. По-моему, еще со времен первого прибытия в Дом. Осталось только научиться не сравнивать Эрика Циммермана с Курильщиком. Моя полноценная жизнь заканчивается там, где вместе с ночью начинается мучительное существование, — в квартире. Там, где как будто душно двадцать четыре часа в сутки, сколько бы окон ни было открыто; там, где тускло-желтые стены пропитаны ненавистью; там, где изо дня в день Сфинкс ждет меня, как второго пришествия. Мой возлюбленный, кажется, от своей обиды скоро светиться начнет, как от радиации. Вначале с ним было худо. Сфинкс выздоравливал без меня, и что-то появилось в нем гнетущее, словно переродившаяся из задумчивости тоска. Может, он наконец научился умножать дважды два. Может, грустит как раз оттого, что не понимает меня совсем. Стоило видеть его, как только я приходил домой. Если бы меня спросили, как выглядит вселенская обида, когда один человек представляет собой скорбь миллионов, — я бы показал Сфинкса и, клянусь, не ошибся бы. Не скажу, что это меня трогает. Иногда проезжаю мимо комнаты и вижу его — уже не выходящего из задумчивости. В такие моменты меня тешат злорадные мысли: ну и кому теперь нужна психологическая помощь? Потом у Сфинкса благополучно закончился отпуск. Он пошел на работу и стал выносить мозги уже окружающим. И советовать, советовать, советовать… Копаться в чужих проблемах, как в ящике с нижним бельем. Вот он — его удел. Я где-то слышал, что у самых успешных психологов проблемы будь здоров. Так что, может, его случай — еще больше норма, чем мои вещие сны. Этот сон мне еще снится. Каждый, сука, день — почти неизменный, до мурашек жуткий город с не менее жуткой Незнакомкой. Плюща и гриба уже нет. И разговариваю я в начале не с братом, а с отцом, который почему-то лежит в нашей постели и умирает от болезни. Попугай сидит прямо на его длинном термометре. Таком длинном, что край бьется в окно. Я ухожу в город после того, как делаю отцу воздушный укол. Мерзость. — Че-то ты зачастил, Алкоголик, — как бы невзначай замечает Габи. Она не в первый раз пытается что-то из меня выпытать. Отдаю должное ее уму — она додумалась до чего-то меньше, чем за полгода. А я научился не намекать ей на ее недалекость и не называть потаскушкой. Хотя иногда я все же иронизирую в уме, будто назло самому себе. Мой парень — безрукий недопсихолог, а лучшей подружкой становится дешевая шлюха. Я уже открываю рот, чтобы ответить, но Габи распахивает глаза и машет рукой, чуть не задев мой нос: — Тише, я понимаю. Была б гомиком — тоже свалила б от такого. Мерзкая порода! Кстати… Мне интересно всегда было. А он хоть конец свой может в железяках своих держать? И она снова заржала. Габи в своей беспардонности была даже в чем-то прекрасна. Яркая дама. Нет, все же я умею выбирать друзей. — Не наглей, — хмуро отвечаю я, понимая, что готов обсуждать что и кого угодно, но точно не причиндалы Сфинкса. — Ты тут тоже чаще… Что, на второй работе… э-э-э… как у вас это называется? Сокращение? Габи мрачнеет и то и дело бросает взгляды на своих коллег, будто боится их сплетен. Ко мне пару недель назад пришла уверенность, что она так кокетничает и вместе с тем предупреждает: тема ей неприятна. Ее глаза — кажется, с каждым днем все сильнее размалеванные — успевают следить за всем происходящим. Даже на машину проезжающую внимание обратит. — Рыжий, мудак, спалил, — шепчет она, а ее взгляд по-прежнему устремлен куда угодно, но не на меня. И намеренно не договаривает, взглядом показывая, что ждет от меня вопросов. От такого выражения глаз становится неприятно. И холодок пробегает по спине. Нет, что-то тут не так. Если Габи ждет вопросов — значит, она хочет поднять какую-то тему. И то ли что-то передать, то ли что-то вызнать у меня. Не первый день я с ней знаком. — Кому спалил? — Да Черному… долгих лет ему вожачества, — едко бросает Габи и, шипя от боли, дотрагивается до глазницы, утонувшей в фиолетовых тенях. — Думаешь, я просто так косметику перевожу? Вожак у нас наивный, думал, я их на торговле вывожу. А как узнал, что я… ну, что я не завязала, — прибавляет она шепотом, озираясь, — отхреначил. Псина. Закатываю глаза и устало вздыхаю. Но как-то и облегчение пришло — пожалуй, сбылась моя худшая догадка. Как знал, что-то идет не так в последнее время у нас с Габи. Даже интересно становится — разгадать, что ей от меня надо. — Отхреначил? — переспрашиваю я, удивленный очкастой наивной породе. Не могу представить его, бьющего Габи. Да и не хочется представлять его вообще. — А ты че думал, все серьезно! — ржет она. — Что недотрах творит с людьми! Хорошо, у меня нет члена и красных кроссовок, а то я бы с его комнаты не вылеза… — Осторожнее. Я говорю это так, что она мгновенно замолкает и не ведет себя, как хабалка. Нет смысла обижаться на Габи — я говорю это себе всякий раз, когда она пытается отшучиваться. При этом руки вцепляются в коляску так, что кажется, врастают в подлокотники: иначе помимо теней эта потаскуха изведет весь тональник. Ее беспардонность велика настолько же, насколько длинен ее язык. Им, наверное, довольны разве что ее клиенты. — Зачастил ты все-таки, — говорит Габи, неловко прикусывая губу. — Ты намылился куда-то или че? — Намылился, — все еще мрачно отвечаю, — в парк. — В парк, говоришь? — странно тянет Габи. — Хорошо! — это она радость изображает, но, глядя на мою комиссарскую рожу, все-таки сдается: — Да просто я, просто! А то уже почти родные люди… Теряю самообладание и, что-то бросив ей грубоватое, отъезжаю. Даже не стыдно за то, что не попрощался, — иногда хочется плюнуть ей в лицо. А после — себе. Как минимум за собственный круг общения. Три человека, и люблю я только одного. И тот член семьи. Хорошо, что к Габи грязь не прилипает. Не думаю, что буду извиняться. Но она не со зла. Почему-то не пропадает ощущение, что ее кто-то попросил, — ну не станет эта тупая курица по своей инициативе что-то вуалировать! И не просто так она заговорила о Черном. Только боковым зрением я все еще вижу ее взволнованный взгляд, а рукой, кажется, она лезет за чем-то в карман. Но это можно списать на разыгравшееся воображение. В последнее время оно мне слишком тяжело обходится. Вплоть до потери сна. А можно списать на то, что я, как последний дурак, попался на чью-то удочку.

***

По пути в парк заезжаю в первый же попавшийся магазин — им оказывается бакалейная лавка. Колокольчик одним только своим уютным звуком скрашивает пасмурный день — снеговые тучи заволокли весь город. С детства любил подобные магазинчики — когда приходишь, словно оказываешься в другом мире. И сейчас я вернулся в детство — ничто не передаст запах благовоний. Он исходит отовсюду, будто сама лавка дышит им. Коричнево-красные тона напоминают мне Кофейник. Только вместо бара — длинная витрина со всевозможными специями. Некоторые я вижу впервые и нахожу новые банки с каждым новым проездом взад-вперед. Как же уютно! Пусто — продавца нигде не видно. Даже странно. От огромного количества благовоний начинает расплываться в глазах. О том, что лавка работает, говорит лишь старый-старый радиоприемник на полке между двумя банками соли. От него отходит длинная и тонкая, как вязальная спица, антенна. Играет какое-то кантри. Эта атмосфера почти уволакивает меня в сон. Я мог долго еще буравить взглядом табличку «Буду через пять минут», но глаза начинают закрываться сами собой. Кантри — колыбельная. Пусть продавец приходит хоть через несколько часов. Я-то погреться заехал. Здесь до умиления приятно. Я почти впадаю в беспамятство. Когда в глубине головы будильником звенит мысль, что я засыпаю в магазине, музыка уже сменяется. Новая звучит с помехами. Никого, кроме меня, все еще нет — только из глубины магазина, из-за темной двери, видимо, ведущей в подсобки, доносятся всхлипывания. Становится не по себе, и я оглядываюсь. За окнами уже постепенно начинает темнеть. Я вижу, как идет довольно крупный снег. Он контрастирует с огнями проезжающих машин. Прилипаю к стеклу — оно потеет от дыхания. Через стекло проглядываются люди. Там суета, а в лавке я могу побыть в одиночестве. Там холодно, а здесь я обливаюсь потом. Где-то там, в глубине города, Сфинкс пришел с работы и уже безнадежно ждет меня. Всерьез раздумываю над тем, чтобы вообще не появиться дома. Не потому что хочется позлить Сфинкса, нет… Мне всего лишь слишком хорошо вне квартиры. Хоть спи под мостом. И что-то мне подсказывает, что я не появлюсь дома. Не план побега взрастил это чувство — интуиция. Что-то должно было произойти нехорошее. Может, мне так кажется из-за разговора с Габи, который, я уверен, принесет сюрпризы. Всхлипы все еще доносятся из глубины магазина. — Мальчик! От неожиданного оклика я подскакиваю в коляске. Не вскрикиваю, слава богу, но глаза округляются так, что ими можно напугать семейство сов. Неизвестно откуда выплывшая продавщица складывает руки в боки и рассеянно смотрит на меня. На ее голове небрежно повязана косынка. Женщина кажется довольно строгой — и лицо, и поза. Взгляд устремлен куда-то в глубину дверного проема. Всхлипы оттуда еще доносятся и разбавляют звук уже полностью потонувшего в помехах радио. Однако, едва женщина снова переводит взгляд на меня, губы ее трогает легкая извиняющаяся улыбка. — Извините, ради бога! — качает головой женщина, и голос ее такой запыханный, будто она из последних сил пыталась оседлать коня. Безрезультатно. — Все в по… — Почему вы не позвали? — спросила продавщица с искренним интересом, и я только-только заметил, что пятна на ее фартуке такие белоснежные из-за муки, а не из-за настоящего цвета. — Просто, — чешу я голову, отчего-то не зная, что ответить. Может, не отошел от неожиданного появления продавщицы. — У вас тут… — Не объясняйте, не объясняйте! — кричит она, почти повизгивает, а я пытаюсь определить, что это с ней — нервный срыв или всего лишь манера речи. Поймав на себе вопросительный взгляд, я добавляю, что хочу купить кофе на выбор продавщицы. От моих слов она рдеет и принимается плясать вокруг каждой банки, вокруг каждого пакетика и, кажется, даже объясняет историю каждого зерна — я не слушаю. Больше ловлю мерзкие всхлипывания: — А это у меня… — почти смеясь, она готовится нудно и долго повествовать, но замечает мою заинтригованность таинственной дверью и, глубоко вздохнув, меняет тему: — Да попугай у знакомой сдох! В слезы вся. Я б из них супы варила, а не разговаривать учила. Бабы!.. — Попуг?.. — Да попугай, попугай! В щиток, дрянь, попал электрический. Не знаю — умудрился! Посмотрите лучше-ка на эту банку… Я смотрю на банку с очередным сортом кофе, но мыслями погружен в сказанное. Мне начинает нравиться эта женщина. А может, только манера общения — продавщица как-то умеет перебивать так, чтоб я не раздражался, а вовлекался в разговор. И, чувствую, если б не эта приятная женщина — убитая электричеством бедная птица волновала бы меня сейчас больше. И поэтому мысли о массивном клюве, с которого слетает предупреждение не подходить, разбавляются кофейными лекциями хозяйки. — Спасибо, — улыбаюсь я уже с банкой в руках — купил все-таки. Габи до этой продавщицы еще хозяйничать и хозяйничать. — Приходи еще, дорогой! — говорит она и, довольная, ободрительно кивает. — У вас уютно, — признаюсь я. — Прекрасное место! — решительно соглашается женщина. — А раньше жуть была. Вонючий мясной. Такие черепа на витринах стояли, что… Ась? Да, и вам всего доброго…

***

Звук хрустящей ледяной корки ласкает слух. На коляске остаются тонкие дорожки, который я раз в пару минут стряхиваю перчатками. Иногда ребячество пересиливает, и я аккуратно слизываю с перчаток снег. В парк я приехал, когда уже стемнело и комья снега падали вперемешку с легким, едва ощущаемым дождем. Землю не было видно под мокрым белым одеялом. Люди мимо проходили редко. Я съехал с парковой дорожки — здесь отчего-то приятнее тренироваться. Из-за массивных крон деревьев, загораживающих фонарь, виднелся только зажженный в многоэтажках свет. В голову то и дело лезли мысли о том, что придется возвращаться домой — в тепло, к неоконченному рисунку. А потом вспомнился Сфинкс, и я кое-что понял: ни за что. Останусь спать здесь — может, усталость срубит меня, и я повалюсь прямо на снег. Замерзну насмерть, конечно, думал я с легкой улыбкой. Но это по сравнению с тоскливым выражением лица моего бойфренда… так, пирожное. Потом я вспомнил бакалею. Все те запахи, что окутывали меня, пока я спокойно дремал под приятную, согревающую музыку. В таком месте я бы хотел жить. Или хотя бы проводить там большую часть дня. Но вот незадача, я делю убитую в хлам квартиру со Сфинксом и грибком. И заканчиваю под радиошум портрет… или пейзаж… От частых прогулок даже плохо помню, что рисовал, пока сидел с больным. Интересно, есть ли такая болезнь, при которой хочется навсегда оставить дом. С квартирой меня связывают только ночевки, редкие воспоминания и амулет. Он и сейчас висит у меня на шее. Может, он так и останется висеть у меня. Может, его даже похоронят вместе со мной. Тогда он в каком-то смысле выполнит свое предназначение. Кривлюсь и отчего-то присматриваюсь к окутанным мраком деревьям и кустам. Почему-то ты начинаешь их бояться только тогда, когда вспоминаешь о чем-то неприятном или жутком. В любом другом случае воспринимаешь спокойно. А сейчас холодок медленно пробегает от самого низа спины к груди и рассеивается по плечам. И появляется ощущение, что за мной кто-то следит. Не знаю более мерзкого чувства. Снова бросаю взгляд с одного куста на другой — так часто, что в глазах начинает двоиться. Нет, с воображением точно пора что-то делать. Так думаю я, выехав на освещенную фонарем дорогу. Она уже частично очищена от снега, и до меня доносятся откуда-то из глубины парка звуки удара металлической лопаты об асфальт. Легкий страх не проходит. Может, из-за тишины — слышно только работу дворника и проезжающие машины. Собственное дыхание кажется громким. Хруст сухой ветки. Разворачиваю коляску и, конечно, ничего не вижу. С ребяческими болезнетворными шалостями ко мне, видимо, пришел и детский страх — наивный и, главное, ни на чем не основанный. Наверное, меня действительно так легко напугать. Даже делать ничего не нужно — закинуть в парк и ждать, пока какой-нибудь сучок не сломается. Еще один хруст. Еще одна накатившая волна страха. Опершись о скользкие ручки коляски, приподнимаюсь. Так резко, что мгновенно жалею. И шиплю от боли. Холодный воздух свистит через сжатые зубы. В глазах слезы. Медленно разлепляю веки и понимаю, что все расплылось, и растянутыми звездами горят окна соседних домов. Закусываю губу, чтоб не заплакать. Не получается. Иногда я противен сам себе — в такие моменты. Я делал успехи в ходьбе — мог, опираясь на что-то, даже стоять. Изредка удавалось даже сделать пару шагов, но за ними всегда следовало громкое падение и разбитая губа. Солоноватый вкус крови, кажется, уже знаком мне больше любого другого. Всегда — нет, правда всегда — я знал, что делать резкие движения не стоит. И вот он я — стою посреди парка и роняю готовые примерзнуть к щекам слезы на снег. Некоторые попадают на вспотевшие руки. Начавшие соскальзывать с ручек. А коляска по еще не засыпанной песком корке льда начинает отъезжать назад. Сегодня я сам восстал против себя. Отчаянно пытаюсь поймать равновесие, и, естественно, чем больше пытаюсь, тем больше коляска отъезжает назад. Уж не начать ли звать дворника жалостливым: «Помогите!» — чтоб сделать финал дня на «пятерку». А потом приехать в синяках от падения домой и трахнуться со Сфинксом. Заряд энергии на пару месяцев вперед. Боль в позвоночнике на пределе. Рука соскальзывает. Когда я понимаю: закрутил ноги так, что они скоро переломаются, — становится поздно. Равновесие теряется. Я слышу собственный крик. И начинаю падать. А после что-то не дает мне упасть. Страх становится таким сильным, что я ни черта не соображаю. Чувствую только обхват рук, сдавливающих так, что не продохнуть. Они, как во сне, довольно толстые. Шею обжигает тяжелое дыхание. Боюсь шевельнуться. И уже думаю о том, как меня оденут, когда будут класть в гроб. Я стараюсь не дрожать и, на удивление, выходит. Остается только вопрос, поворачивать голову или нет. Я, черт возьми, даже готов увидеть за собой Незнакомку. Только вот сиплый голос опережает мое намерение. — Скучал? И всё. Одно слово — сказанное вроде и с заботой, а вроде и с ехидством. Но такое емкое, что заставило меня завыть в голос. И задрожать едва ли не до конвульсий. И я обхватываю обвившие меня руки. Так сильно, что прирастаю к ним. Только не знаю, что мне сделать сначала — прижаться к ним щекой или переломать к чертовой матери. Но я не повернусь, нет. Не в таком состоянии — хорошо бы сначала унять вой. А он становится все сильнее и сильнее. Затапливает весь парк, все проносящиеся в голове воспоминания. Габи… Как только увижу эту шлюху — вырву все волосы. Сделаю так, что она измажет косметикой всё свое дрянное лицо. Всё сделаю, чтобы она усвоила урок. Нельзя палить меня своим вожакам.