роме похуй

Олег писал заключительный блок пробника, сильно сгорбившись над тетрадью, когда Роман Николаевич уселся на подоконник. Савченко впервые для себя подметил, как хорош был его репетитор: его взгляд был устремлен в какую-то точку, очки спали, а в мешках под глазами можно было проносить кокаин, на его коленях сидел толстый, рыжий кот Олега — Василий (Роману имя показалось очень примитивным, но он ласково называл его Васькой, хотя в их семье, почему-то, принято кота называть по полному имени) — а в зубах мужчина держал сигарету, ежеминутно сбрасывая пепел в какую-то подставку под свечку, которую любезно предложил Олежка, за спиной, за окном уже закончился дождь, так что радуга проходила будто сквозь Сащеко, деревья то и дело стучались в толстое стекло, а очертания их были размыты. И все было так хорошо, так спокойно и прекрасно. Роман посмотрел на свои наручные часы и потушил сигарету, а затем спрыгнул с подоконника совсем. Он взял работы Олега и потрепал того по волосам. — Ты сегодня хорошо поработал, с тобой приятно иметь дело, — подмечает репетитор, грустно улыбаясь и доставая конфету из кармана пиджака, — Спасибо, Олежка. Последняя фраза слетела как-то сама собой, и Роман Николаевич подумал, что пожалеет об этом. Но, впрочем, что сделано, то уже не исправить. А Олег светится будто солнышко, ему такое внимание больше, чем просто «приятно». И именно тогда, сияя от короткой, но такой особой похвалы, Савченко понимает, что испытывает к репетитору нежные чувства. А Роман Николаевич, утешивший себя дешевой, приторно-сладкой карамелькой, ничего и не понял, потому что был слишком погружен в свои собственные проблемы. Домой учитель английского вернулся под полночь. Он снова бродил, как бездомный кот, по узким улочкам, ловил луну взглядом и хотел снова встретить её, ибо она — старая подруга, которая ещё ни разу не предала и не предаст, пока тот жив. Впервые за долгое время мужчина чувствовал себя на самом деле счастливым, вкус какой-то легкой радости застрял посыпкой на его губах. Рома сделал для себя вывод: наконец-то, все налаживается. Он ищет причины поворота Фортуны, цепляясь за каждого дохлого голубя, чёрную кошку или сломанное зеркало, увиденного им за последние дни. Впервые за долгое время учитель лежал на своей вечно не заправленной кровати, сложив руки под голову, потому что так удобно смотреть в потолок, и улыбался, как чеширский кот, только не выдуманной улыбкой, а настоящей такой, искренней. Душа летела куда-то в небеса и неясно было: к радости это или быть печали.

***

А Олег, тем временем, был в глубоких смятениях, потому что вопрос влюбленности в учителя-мужчину не поддается консультации Максима. Конечно, тот пытался его подкалывать, грусть от друга было сложно утаить. — Ну что ты, — возражает одноклассник, — Неужели в Англичанина втюрился? У Савченко аж рука дрогнула, но не от безудержной дрочки, а от нервного тика что ли. — С ума сошёл? — риторический вопрос пиздец к месту. А Максим только улыбается и продолжает пиздеть о чем-то великом с историчкой. Все-таки лучший друг его знает, как облупленного, иначе бы не попал бы так метко, даже в шутку. Кстати, Максим — лучший друг, значит, он поддержит Олега при любом раскладе. Но трепаться о нежном чувстве ещё рано: Савченко не может признаться в этом даже самому себе. Ему до этого не нравились мальчики, только девочки со всеми своими прелестями. Но в такой момент мысленно отсеиваешь все предрассудки: какая разница, кого любить? Если человек хороший, если ты чувствуешь, что вы ебучий инь-ян, то почему нет? Страх быть осужденным в обществе — силён, и порой, даже если ты отойдешь ото всех к объекту своей симпатии, то и он может послать тебя в эротическое путешествие из трёх букв. Но Олежка у нас не тот фрукт: он смелый и скорее переубедит общество встать на его сторону, нежели скинет со своей спины такой груз. Ведь они [люди] проявляют и теряют интерес к чему-то очень быстро, как загораются, так и тухнут. Из школы он шёл понуро и задумчиво, переваривая всё. Парень ждал какого-то знака свыше: да, это было и остается очень тупо, но для личного вердикта это было крайне важно. У подъезда скрипнула деревянная дверь: Олег зашёл в подъезд. Пахло жареной картошкой, клеем и канализацией, но эти запахи уже не заставляют слезы идти из глаз или рукой затыкать нос, теперь это как родной парфюм. Он выдает свое фирменное «мама, я дома» при входе в квартиру, привычно ждёт Василия, ласкающегося у ног, пока он снимает обувь и верхнюю одежду, но кота нет. Дома по-страшному тихо и слышен тихий плач из маминой спальни. Савченко переодевается быстрее обычного, забегает в комнату и видит мать, сидящую, как Алёнушка у пруда на известной картине, только при этом навзрыд плачет. — Мама, что произошло? — он убирает ладони с опухших, мокрых глаз. Женщина шмыгает носом один раз и выдыхает. — Василия собаки разодрали на улице, — и она продолжает хныкать. У мальчишки в сердце что-то кольнуло и пробрало на слезу, но он плакать не привык — купит бухла. Казалось бы, не велика потеря, да только вот Василий с ними всю жизнь, и его смерть сравнима со смертью какого-то близкого друга. Хотелось бы, чтоб у Васьки или Василия было девять жизней.

***

Ромин телефон разрывался от звонков соседки, но он сбрасывал, ибо шёл урок, но та усердно продолжала названивать. В конце концов, после смешков в классе, парень все-таки ответил. — Роман, Роман! — кричала она, впрочем, как обычно, — У нас дом горит! Он подрывается с места, не говоря ничего, забегает лишь к учителю русского, кратко объяснив ситуацию, но та женщина мягкая, понимающая, так что отпускает его с шокированным лицом и неподдельной взволнованностью. К дому он прибегает уже тогда, когда его родной второй этаж полыхает, как знамя. Соседка снова традиционно кричит его имя ровно два ебучих раза, хлопает по плечу и говорит, что компенсацию выплатят, ибо это ошибка коммунальщиков, да только вот когда — неизвестно, они же вечно с этим тянут, Рома не забывает, где живёт. У него теперь в кармане пятьсот рублей, две карамельки и никому ненужные ключи от квартиры, которая полыхает огнем. Люди из всех подъездов повылазили, чтоб на зрелище посмотреть, театры-то нынче платные. Он садится на скамью на детской площадке, спиной к дому, где уже приехали пожарные и усердно тушат всё, слышится рёв сигнала машины скорой помощи, отчаянные вздохи и сплетни бабушек. А у Ромы в носу свербит от запаха гари, а в глазах выступают скупые мужские слёзы, да только Ромка плакать не привык — пойдет выть на луну. Ночь холодная, слишком тёмная, а ещё сегодня полно всяких сборищ в спортивных костюмах, но учителя это не пугает — нож в кармане, как по правилу. Да и если он сдохнет, то ему абсолютно наплевать, понимаете, состояние такое: хочу сдохнуть, но перед этим поспать хорошенько да пожрать, ну и потрахаться бы, для полного лакшери набора. — Ррроман Николаевич, — знакомый тембр приподнимает настроение на нуль целых пять десятых, — А вы чего тут сидите один? Олег тяжело падает на свободное место на покрашенной лавочке. Олегино омбре окутывает будто плед, и Роме бы, как порядочному учителю, примеру для учеников, зачитать мораль о вреде алкоголя, да только вот знаете что? Роме похуй. Он вытягивает бутылку из рук с силой, ибо Савченко думает, что репетитор заберет её насовсем. Но второй лишь отпивает, морщится и отдаёт обратно. — Олежка, у меня квартира сгорела, как спичка армейская, — с усмешкой отвечает Сащеко, — Жить негде, теперь я точно котяра. Хвост трубой. И снова грустно смеется, с хрипотцой. — А у меня кот сдох, — отрубает Савченко и делает большой глоток. Роман Николаевич поднимает свою голову и смотрит на пьющего подростка в свете луны. — Васька? — и Олег головой качает положительно, да только вот нихуя это не утешительно. Роме теперь совсем тошно, ибо кот у ученика совсем ласковый был, комочек счастья, не иначе. Они молчат. Каждый о своем. Молча, передают бутылку из руки в руку. Как на донышке оказывается пустота, то Рома усмехается и бьет указательным и большим пальцами по стеклу. Рома целует Олега. Нежно, отчаянно, ему этот поцелуй сейчас нужен, как пластырь для сердца, который потом износится и оторвется. Он сминает губы ученика, гладит его по спине и резко отцепляется, ударяясь шеей о деревянные палки. — Я вас люблю. У меня был знак, — говорит Савченко, прижавшись спиной к лавке, а учитель лишь пьяно улыбается в ответ.