Elysa

POV Elysa

      В глазах горят огоньки, а сердцебиение ускоряется. Что-то трепыхается внутри, словно неистово просясь наружу, в жажде ответа что это за место. Я была настроена пройти всё что угодно, чтобы ощутить себя по-настоящему свободной. Как утихомирить те бушующие внутри водопады безостановочно льющихся волнения и трепета? Казалось, что мир вокруг уверенно продвигается вперед, а я остаюсь позади. Конечно, иногда лучше не торопиться. Нагнать мир шанс есть всегда. А вот если ты будешь спешить и действовать безрассудно — можешь потерять еще больше времени. Этим я и утешала себя, считая каждую секунду, но лишь бы скоротать время. Все это время, пожалуй, меня порывает скорее бежать и действовать. В безуспешных попытках хоть немного утихомирить бушующие через край эмоции я отвернулась к окну и, стараясь дышать ровно и размеренно, вслушивалась в тишину, в которой пыталась найти успокоение. Сейчас это именно то, что мне нужно. Я хочу это отпустить хотя бы на время. Хочу почувствовать, что мое сердце свободно, что нет никаких проблем. И… Я просто хочу красок, хочу увеличить яркость и контраст моей жизни, хочу увидеть жизнь сквозь призму розовых очков. Я просто нуждаюсь в этом. Желание растет внутри до тех пор, пока мне не начинает казаться, что оно вот-вот взорвется, преодолевая даже ту грань, которую я считала последним выносимым пределом.       «Ещё совсем чуть-чуть», — говорила сама себе. Внутри с каждой минутой росло странное чувство не то нервозности, не то предвкушения. У меня не осталось дыхания. Ни воздуха, ни легких, чтобы вдохнуть его. И это больно слегка. Желание задевает слишком живое, слишком чуткое, слишком ранимое и открытое, болезненное. Только всепоглощающее желание. Каждая благоразумная, осознанная мысль внутри борется с порывом, изо всех сил пытаясь успокоить дыхание, замедлить торопливое, неровное сердцебиение. Это больше, чем я могу вынести. В любом случае этого будет предостаточно. Но теперь всё было в порядке. Странное тепло в груди вызывало беспокойство, но это было приятно.       Сердце моё порой волнуется, готово выпрыгнуть из груди и кричать на весь свет о том, что свободно и неизменно. Голова моя забита, мысли смешаны и неоднозначны. Почему я что-то испытываю? Пусть внутри меня и было волнение из-за некоторых обстоятельств, но не было трепета, который не покидает моей грудной клетки теперь. Можно было бы это считать уже достижением? Определенно. Оно хоть и не такое большое, но это уже результат, что я больше не сомневаюсь в своих поступках, и это дает большой стимул к продолжению. Достигнуть больших побед, стоящих перед собой, а иначе нельзя. Они приходят в жизнь неожиданно, без предупреждения и очень часто тогда, когда ты не готов. Как очередной стимул для дальнейших. У меня в голове редко живет последовательность таких достижений. Как правило, это какие-то яркие и эмоциональные куски, которые невозможно выбросить из головы, просто потому что они часть жизни. И они должны произойти, обязательно произойти, даже как бы вы ни старались этого избежать.       Радость переполнила мое сердце. Меня порывает пробежаться там от старого дуба-долгожителя до невзрачной травинки. Вдохнуть застывший воздух и, наконец, полностью отдаться столь долгожданному чувству абсолютной дикости. Стать ближе к привычкам, к своему естеству, всего лишь на несколько ночей снова обрести себя, только для того, чтобы суметь еще долгое время удерживать свое внутреннее Я в тугой узде. Я чувствую себя необыкновенно свободной и мне казалось, что я могу облететь весь свет в поисках того единственного места, где я смогу также чувствовать себя свободной и не ощущать себя лишней. Я просто спокойна, так как знаю, что теперь всё имеет смысл.       Когда время не имеет значения, тебе ничего не нужно, кроме свободы. Кроме самой жизни.

***

      — Так, все на месте?! Поторопитесь! — чуть ли не в самое ухо кричит вожатый герр Петерсон, когда мы стояли у входа в автобус, который и будет нашим транспортом туда и обратно. Находились мы сейчас у школьного крыльца с багажом вещей и принадлежностей для ночевки в лесу. Парочка сопровождающих и некоторые мальчики из класса загружали вещи в багажник автобуса, кто-то стоял позади с родителями, а другие в своей компании, веселясь и что-то обсуждая, а кого-то это все вовсе не устраивало. Ну, а мы втроем также стояли: Эдди со списком в руках, проверяющий присутствующих и отмечая их. Я же помогаю ему найти тех или иных, заглядывая в листок, а Гвен говорила по телефону с мамой, закатывая глаза и все никак не попрощавшись.       — Таак, я так понимаю, что этой четверки не будет… — подводил итоги Эдди, смотря на меня. — Остальные на месте, как не странно!       — Ну, возможно, это даже и хорошо. От Каулитца отдохну.       — Леманн, все на месте?! — от неожиданного появления господина Петерсона между нами мы оба вздрогнули и увернулись в стороны. Что-то мне подсказывает, что эти громкие возгласы будут еще продолжаться и не раз так появляться. Эдвард подтвердил и указал на то, что можно отправляться. — Так, ребята, все заходим в автобус, не толкаемся, занимаем места и… Ждем дальнейших указаний! Давайте-давайте! Поторопитесь, отъезд ровно в два!       — Да-да, мам, все взяла, — приближалась подруга, изображая взрыв одной рукой. Я стояла рядом с ней и наблюдала. — Мы уже заходим, ты же сама слышала!.. Да… Нет… Хорошо, я позвоню, — она глубоко вдохнула. — Как только моя стопа взойдет на территорию леса, я сразу должна тебе позвонить… — она прикрыла ладонью телефон и шепнула мне: — Подыграй мне, — от незнания что делать я сказала то, что первым пришло в голову:       — Фишер! Ты опоздала занять места! Будешь стоять теперь! — слегка громче, дабы все донеслось до ее мамы через трубку, я наклонилась чуть ближе. Подруга наигранно возмутилась:       — Вот слышишь, мам! Из-за тебя я… — она замолчала, хмуря брови и заглядывая в телефон, потом на меня. — Бросила, наспех попрощавшись. Дай пять! — выдохнув и улыбнувшись ей, я дала ей пятерку. Мы шли к дверям в автобус, она продолжила, оборачиваясь с хитрым лицом: — А ты быстро соображаешь, Эли-и-за.       Ну теперь я поняла, почему. Она быстро увернулась от моей попытки ударить ее и быстро забежала в автобус, смеясь в голос. Элиза. Я вдруг остановилась у дверей и нерешительно оглянулась, теребя лямки рюкзака: пусто. Чего я жду, оглядываясь назад? А может кого? С чего вдруг я надеюсь, что он будет тут с нами, с людьми, которые в принципе его раздражают? Странные мысли вдруг пришли в голову, но такие понятные и простые, естественные. Почему они раньше не приходили в голову? Подумала о чем-то не вовремя и совсем о другом.       — Займите все свои места! — оставалось десять минут до отъезда. Я зашла в автобус, разглядывая рыжую макушку и, увидев ее, направилась в конец автобуса. Гвен уже успела занять место у окна, перекидываясь словами с Эдди, сидевший позади.       — Когда будем возвращаться, я буду сидеть у окна, Фишер, — обратилась я к ней, указав пальцем, а затем закинув рюкзак на верхнюю полку. Она пожала плечами. — Эд, сколько продлится путь?       — Чуть больше трех часов, — мы выдохнули. Все по указанию заняли места, но как обычно происходила какая-то возня. Оглядев вокруг себя другие места и заметив правые соседние свободными, мне пришла в голову мысль, что там можно прилечь, но все представления разрушило следующее: кожаная куртка, которую так небрежно кинули на эти места. Я подняла глаза и весьма удивилась, когда застала возвышающегося Тома Каулитца надо мной, а за ним и Билла, Георга, Густава. Последние заняли места чуть впереди, а братья за ними и параллельно с нами. И это точно насмешка судьбы, когда Билл занял место у окна, а старший в полуметре от меня. Лицо его, как я заметила, было недовольным и заспанным. Я ткнула локтем Фишер, которая проследовала за моим взглядом, предварительно айкнув.       — Ну надо же, какие тут люди! А вы чего вдруг здесь, Билл? Эй, Томат, NatGeo, что ли, отключили?       — И тебе привет, Гвен, — выглядывая из-за брата, произнес Билл. — Ну, в основном это я настаивал.       — Что же тебя вдохновило? — тут уже интерес вызвался у меня. Тут его перебивает Том:       — Ну как же что? Вдохнуть свежий лесной воздух и посмотреть на это все, что в не силах передать камера! — он уперся локтем об сидение и посмотрел восхищенными глазами. Билл цокнул, отодвигая его левой рукой.       — Том, ведешь себя как…       — Идиот, — закончила я, под поменявшееся лицо Тома, Билл засмеялся и продолжил:       — Просто мы действительно не проводим время за городом, торча в студии или бегая на интервью, а тут такая возможность. Не шикарная, конечно, но с другой стороны, когда мы еще сможем.       — Это хорошо. С вашей-то загруженностью вы…       — Да-да. Может хватит уже любезничать тут? Я дико спать хочу и не собираюсь все это слушать, — Том, бесцеремонно перебив нас, накинул капюшон и откинулся на спинку закрыв глаза. Я стиснула зубы и чуть ближе наклонилась:       — Кошмарных снов тебе, Том Каулитц, — неоткуда появившаяся смелость заставила сделать это впервые: я схватила шнурки его безмерной толстовки и натянула, дернув резко вниз. Результат, конечно, не заставил себя ждать. Края быстро натянулись и сошлись около носа. Он быстро чертыхнулся, а мои руки автоматически отдернулись от него. Билл и Гвен прыснули со смеху, я же быстро отвернулась к Гвен, хохоча вместе с ней.       — Кто, блять, это сделал?! — ему никто не отвечал. Я старалась сохранить умеренное лицо, делая вид, что нашариваю в карманах, Гвен с Биллом не скрывали свой смех. Том оглядывался по сторонам, поправляя капюшон. — Это ты, Андерсон? Ты только что…       — Том, это не она. Я это сделал! Я, — тут же подхватил Билл, сдерживая смешок. — Просто… Удобный момент попался, и я не смог не сделать этого. Сори! — нахмурившийся Том, нашептывал что-то, метая взгляд в нашу сторону, и доставал наушники из кармана. Все занялись своими делами: кто-то также предпочел послушать музыку, кто-то беседовал, другие смотрели в окна, а я же отдалась чтению книги, мысленно представляя как мы окажемся там и что нас ожидает.

***

      Ближе к вечеру мы прибыли в лес. Ветер трепал ветви деревьев, наполняя приятными звуками осени, которые не испортят ни голоса людей, ни шум машин. Солнце потихоньку скользило за горизонт, окрашивая багрянцем лес. Здесь и дышится гораздо легче. Воздух более насыщен кислородом и обогащен ароматами леса. В легкие проникал прохладный, влажный ночной воздух, приносивший с собой сладкий запах сырой земли, заставляя покрываться рядом мелких мурашек. Полной грудью я вдохнула свежий, ясный воздух, блаженно прикрыв глаза.       Побродив немного по лесу, мы нашли небольшую поляну, где и решили сделать привал. Все принялись раскладывать вещи и строить палатки, собирать сухие ветки и разводить костер. С Фишер мы решили помочь со сборкой веток, отойдя чуть дальше от привала, ближе к лесу. Земля здесь сырая, и, дабы не провалиться под какую-нибудь яму, мы пополняли запасы, осторожно ступая шаг за шагом. Постоянно спотыкаясь и неуклюже поскальзываясь, Гвен проявляла свое недовольство, то и дело вздыхая, вскрикивая свои боли и жалуясь на запачканные кроссовки:       — Ай, больно, — я повернулась к ней, выдыхая:       — Какая боль… Гвен, тебе кто-нибудь говорил, какая ты вселенская боль? — недовольно поджав губы, она схватила веточку и кинула в меня. Увернувшись от дальнейших нападений, я отбежала от нее на несколько метров и оглянулась вокруг, невольно задумавшись и любуясь окружающей картиной. Губы растянула улыбка, а самочувствие стало расслабленным. Я решила немного прогуляться, так же находясь в поле зрения Гвен, но просто в одиночестве. Отбросив в сторону раздумья, я продолжила свой путь, устремившись в сторону заходящего солнца.       Иногда побыть одному даже полезно: хорошая возможность разобраться в себе, своих чувствах, понять самого себя. В тишине можно найти много ответов, когда ты остаешься с ней один на один, когда ничего вокруг не может потревожить диалог души и разума. Думаю, одиночество в какой-то мере должно быть, люди нуждаются в капельке одиночества и это нормально. Но когда она становится длиной в жизнь, можно и с ума сойти. А в поисках себя в конце концов себя потерять, проводя слишком много времени в копаниях, появится большой риск во всем запутаться, вместо того, чтобы найти нужные ответы. Мне кажется, что именно это со мной и происходило тогда.       Меня всегда тревожило что-то подобное, потому что мое одиночество длилось уж очень долго, иногда у меня было такое впечатление, что так будет всегда. Даже тогда, когда у меня вроде бы и есть семья и друзья. Я перестаю себя понимать. Чем больше думаю, тем меньше я понимаю, чем больше вопросов, тем меньше ответов. Не знаю, может быть, я в тупике? Однако в той ли реальности я находилась? После всего того, что мне пришлось увидеть и пережить, я даже не сомневалась, что здесь возможно что угодно. Но самое невероятное заключалось в том, что несмотря на новую резкую перемену я все еще чувствовала, что я — это я. Что какая-то часть прошлого во мне все еще таится, где-то там на задворках души, и я знала, что оно не исчезнет, его не забыть, не выбросить из головы. Оно будет преследовать по пятам в течение всей моей жизни. Кардинально изменить себя, конечно же, было бы не в моих силах. Неуверенность сменилась на интерес, страх — на удивление. Но какие-то части всегда будут следовать за мной, как бы я от них не отбивалась и как бы не старалась восполнить другими.

***

      — С одной стороны, возможно, это хорошо, что мы тут, — со стороны послышался знакомый голос. Я обернулась поглядеть на появившегося собеседника, который неплохо начал тему о здешнем прибытии. Но более притянуло то, что одобрительный отзыв.       По правую сторону стоял Билл, укутанный в плед, присаживаясь рядом у костра, напротив которого я и сидела одна, все так же думая и размышляя обо всем. Он присел рядом со мной, я улыбнувшись, заговорила: расспрашивала о городе, из которого они приехали, о его огнях, о музыке и жизни, о работе и увлечениях. Потом разговор закрутился в обычном русле. Он начал вспоминать свои странствия, свои мечты о том, чтобы стать знаменитым. Как все было для них однотипно, скучно, лживо и серо, когда поведал историю о разводе родителей. Что после этого мир потерял свои краски, а они потеряли самих себя в этом водовороте событий и людей, однотипных дней и медленных минут.       — Я хотел забыть это. Забыть весь тот день, который на корню изменил меня и мою жизнь. Нам надо было уйти. Мы так больше не могли с Томом. Находить выход и уходить от этого всего. Мы просто нуждались в этом, как рыба в воде. Я внушал сам себе, что музыка — лучшее решение в этой ситуации. Были уверены, что это все изменит. И, черт возьми, это замечательно.       Рассказала я и о себе: о том, как с детства мечтала о свободе и приключениях, деликатно обходя больную тему. Я усмехнулась: такими смешными теперь казались мне мои мечты. Воспоминания оказались на редкость «живыми». Теперь они стали объёмными, широкими и всеобъемлющими. Далее тема пребывания сюда вновь вернулась:       — Тут в такие моменты, когда не спешишь вроде, можно задуматься о многом, — он водил веткой по костру и с виду был спокоен. Глядя на тлеющие угли, я подкладываю ветки в костёр. Они стали весело потрескивать.       — Как видишь, такая возможность выпадает нечасто, — смотря на язычки пламени невидящим взглядом, я задумалась: — Посмотри. Посмотри на людские города, раскинувшиеся до самого края земли, здания, рвущиеся в небо, заслоняющие небеса и звезды от наших глаз. А лес воспринимается уже совсем по-другому.       — Что ты имеешь в виду?       — Не просто деревьями, Билл, а чем-то громадным и даже немного пугающим. Верхушки покачиваются листвой где-то высоко над головой, будто успокаивая все тревоги, а у меня создается такое впечатление, что я совсем-совсем одна. Не только в лесу, но и в мире. Довольно странное чувство. Чувство мне нравится своей… Незнакомостью. Природа вообще была чем-то далеким для меня, не хочется возвращаться к привычным звукам машин и виду серых высоток.       — Пожалуй, тут ты права… — тут он как-то резво посмотрел на меня, сверкая глазами. — Знаешь, мне как-то все не выдавался случай поговорить с тобой, кто-то обязательно присутствовал рядом, а на такие темы сложно найти компромисс, нежели когда вдвоем. И… с тобой приятно. Говорить и слушать. Я заметил, что у тебя чувственные мысли, а это означает, что ты часто размышляешь и излагаешь так, как считаешь нужным. Я ценю это в людях. И может быть, я что-нибудь приму к сведению, не знаю… Мне интересно во что ты веришь в этом мире? В чем ты на сегодня уверена?       — Билл, ты что в поисках вдохновения для стихов? — он посмеялся и все же ожидал моего ответа. А в моей голове стали всплывать воспоминания. — Ты спрашиваешь во что же верю… Не знаю с чего и начать… Я верю в судьбу, от которой не уйти, и она рано или поздно тебя настигнет. Что чувства сильнее разума и им не прикажешь. В то, что мурашки появляются далеко не ко всем, а только лишь тогда, когда человек затрагивает в тебе что-то глубоко и неважно реагирую ли я на голос, взгляд или просто в моем подсознании возникает его образ. Я верю, что если человек предаст мое доверие, то во мне сломается что-то, порвется нить, и я уже не смогу на него смотреть так, как раньше. Я верю в молчание, которое может быть красноречивее слов, — он кивал моментами, в его глазах отражался огонь от костра. Я грустно улыбнулась, продолжая: — Я верю и надеюсь, что когда я закрою глаза, человек останется со мной, несмотря на мои сильные и слабые стороны, недостатки и ошибки. Что время не повернуть вспять, оно не подвластно, и что все когда-то проходит. Будь то книга, дружба, любовь или жизнь… — непрошенные воспоминания, гулкой болью отдающиеся в душе, ворвались снова в подсознание, освежив память и заставив раны вновь кровоточить. Словно поскреблись о ментальные щиты, вызвав отвратительные ощущения и желание сморщиться, заставив поджать губы и упереться взглядом вниз. Поднимая голову и выдохнув, я возвратила взор на костер. — И поэтому нужно дорожить тем, что у нас есть, ценить моменты, каждую секунду, каждое мгновение. С детства я старалась ценить каждую минуту жизни и наслаждаться. Простые вещи и слова. Ведь всё оно, оно не вечно. И вообще не навсегда. Это мое главное жизненное кредо.       — Живи секундой… — подвел итог он, глянув на меня. А мне лишь оставалось тогда согласиться с ним, положив голову на его плечо.       Просидели мы так недолго. Была уже глубокая ночь. Луна то и дело пряталась в почти серых облаках, а холод пробирался в спину. Потушив костер, мы двинулись в направлениях своих палаток, располагавшиеся чуть поодаль.       — Элайза, честно сказать, я не ожидал от тебя такой эмпатии. Это довольно редкая способность — понимать. В особенности меня! — мы посмеялись, и мне стало приятно от его слов. — У нас довольно хорошо совпадает мировоззрение и то, что ты подтвердила: ценить каждую секунду, меня просто сразило наповал! Требую нашего сеанса повторно.       — Хорошо, герр Каулитц! Вы уверены, что хотите продолжить? — вливаясь в игру, мы старались прикидываться как можно дольше.       — Абсолютно. Когда мы сможем продолжить?       — На моих плечах, к сожалению, имеется еще один Каулитц, у которого прогресса к более темпераментному отношению совсем не замечается. Будет сложно с двумя сразу.       — Ох, как ты ловко намекнула! Сдаюсь, — он поднял ладони в сдающимся виде, и я засмеялась. Мы шли не торопясь, наша ходьба была скорее чисто символической, только для того, чтобы занять себя. — Кстати, если бы не он, я бы сидел сейчас в палатке.       — Вот как? Он послал тебя ко мне?       — Послал. Вот только не к тебе, а в задницу. Мне доставляет странное удовольствие говорить ему вещи, которые говорить бы не следовало, хотя и знаю, что потом буду жалеть об этом. Ну мы там полаялись, как обычно. И я ушел. Потом увидел тебя у костра и решил составить кампанию. И не пожалел, — мы уже подошли к палаткам, остановившись, он глубоко вздыхает. — Нет, правда, очень рад, что смог поговорить с тобой. Ты была открыта и без сомнения на своих убеждениях, что я ценю. И правду сказать, люди, которых я ценю — верные люди. Я думаю, ты была честна со мной. За долгое время я не говорил на подобные темы с девушкой. Даже не знаю, Эл, — он усмехнулся. — Мне кажется, есть что-то завораживающее в тебе, неразгаданное. Теперь я понимаю этого дурачка.       — Кого? — меня вдруг удивило его сказанное. Он загадочно улыбнулся и потянулся, зевнув и посмотрев на небо.       — Мне нравится ночь. Это больше, чем просто время суток. Это иной мир. Отличный от того, где мы обитаем днем. Мы и сами отличны от тех, кем являемся днем. — обратив взор на меня с улыбкой, он отходил шаг за шагом, — Спокойной ночи, Элайза…       Совсем запутавшись с последних сказанных его слов, я просто пожала плечами и направилась к себе. Бросив взгляд на небо, затянутое густыми серыми тучами, я вздохнула.       «Я думаю, ты была честна со мной.»       Мое сердце разрывалось от стыда и горя. Перед кем виновата? Перед собой. Слишком много времени ушло на иллюзии. Они разрушили столько возможностей. Я молчала, когда стоило сказать важное, болтала без умолку, чтобы не говорить важного. О своих чувствах только себе. Брала на себя большую ответственность. Я наконец полностью осознаю, что я сделала и кем я стала, почувствовав боль, страх и горечь от того, что так непростительно исковеркала свою жизнь. Я не хочу встречаться со своим прошлым лицом к лицу снова. Я боюсь вспомнить и жить этими моментами, отчего безуспешно пытаюсь убежать не оглядываясь, далеко-далеко. Мне не нужно это. Я ненавижу свои воспоминания за эту бесконечную непонятность и боль на душе.        Губы словно немеют. Я стараюсь унять нервную дрожь и давку совести, разыгравшиеся после разговора с Биллом. А где моя честность? У меня не осталось ни малейшего понятия о ней и морали и я не могу больше терпеть мою правду. Возможно, мне удастся её ещё склеить. В этот раз я должна пересилить себя, перестать себя ненавидеть за то, что я так слаба перед глазами страха и болезни. Я не могу позволить себе утаить это от Гвен. Я не смогу. И именно сейчас я не выдерживаю. Моя чаша терпения уже выходит за грани. Я знаю, какую боль это принесет нам обеим, но я должна признаться, возможно, потеряв всякую надежду. Но моя колючая совесть диктует мне свои законы. И еще сильнее, чем она есть во мне все это время, я просто не вынесу.       Я постараюсь не грустить и не думать о несбывшемся. Я найду смелость признаться ей во всем и только тогда мне будет спокойно с ней. Но почему я так уверена, что она поступит так, как я таю на это надежды?       Есть моменты, которые невозможно выбросить из головы.       Вспоминаю нашу первую встречу, при это закрывая ладонями свое лицо.       Есть люди, от которых невозможно полностью избавиться, потому что с ними есть что-то общее.       Я боюсь ее потерять и хочу знать, что она всегда будет рядом со мной.       Так страшно, а вдруг она уйдет?       Прочь эти мысли. Все в моих руках, черт возьми. Будь честной перед собой. Нельзя поддаваться страху и нужно понять одну простую истину: мы сами творцы своей судьбы. В конечном итоге, я сама создаю свою жизнь. Я решаю, на что тратить свои силы — на созидание или на разрушение, на любовь или на ненависть, на увлечения или на скуку. Я даю себе установку на позитив или на негатив… Я не буду сваливать свои неудачи на то, что «так уж вышло» или «не судьба». Я иду по дороге жизни сейчас, так что в любой момент могу свернуть с неё и выбрать любую из тысяч других. Все зависит от того, насколько сложен будет путь к счастью. И смогу ли я его пройти до конца, опираясь на ее дружеское плечо?       Вопрос, который будет меня мучить предстоящую ночь и не даст мне сна. Зайдя в нашу палатку, я застала мирно сопящую Гвен, которая так любезно постелила и мне рядышком. Присев чуть ближе к ней, я понимаю, что сегодня нам не предстоит этот разговор. И сейчас мне стоит действительно хорошенько подумать, как мне правильно открыться перед ней, совладая с эмоциями и не сгоряча, дабы сохранить нашу дружбу, в которой и очень нуждаюсь в дальнейшем.