Surreptitious: Diary

3 сентября 1995 года        Проснувшись с утра пораньше из-за своих соседок по дортуару, я даже не сразу поняла, где нахожусь, а когда вспомнила, мне даже как-то взгрустнулось. Верните меня в мою персональную светлую спальную комнату дома.        Пока я просыпалась (читайте: «возвращалась к жизни») и собиралась на завтрак и следующие за ним занятия, мне выдалась возможность убедиться в том, что по итогам неполных трёх дней мне не нравятся слизеринские подземелья. En général. Холодно, сыровато и постоянно темно – смены времён дня вообще не заметны. Une véritable crypte.        Завтрак и пара Нумерологии прошли без эксцессов, я даже ни с кем не говорила, и мне уже можно было бы настроиться на ничем не примечательный день, как вдруг со мной случилась пара Травологии.        Когда я вошла в теплицу вместе со своими сокурсниками, одной лишь встречи взглядами с профессором Стебль мне хватило, чтобы понять, что от неё ждать ничего хорошего не придётся. Нет, она смотрела на меня не зло, без претензии, но шокировано и с великим любопытством.        Чтобы понять причину её интереса, хватило трёх секунд и простейшей логической цепочки: не понятно, откуда взявшаяся, я выглядела в точности как Эмили Эллейн (ну, excepté les cheveux), а профессор Стебль знала её, поскольку была её деканом на протяжении семи лет, что мама училась в Хогвартсе.        Оба урока прошли спокойно, профессор ни разу не обратилась ко мне (разве что когда делала перекличку), а я ни разу не отвечала на её вопросы и вообще вела себя, как добротная посредственность, и это дало мне повод расслабиться и снова начать думать, что это будет день без событий, однако моим надеждам не суждено было сбыться.        - Мисс Эллейн, продежурьте сегодня, пожалуйста, - обратилась ко мне профессор Стебль, только я навострила лыжи в сторону выхода.        Деваться было некуда, да ещё и появился повод обозвать себя балдой: я додумалась уйти вглубь класса, подальше от учительской кафедры и выхода наружу.        - Конечно, профессор Стебль, - кротко отозвалась я, и оглядев невеликий фронт работ, отправилась приводить рабочие места в порядок.        Поскольку это был вводный урок, мы даже к растениям толком и не притронулись, en conséquence убирать комья земли, листки или обрезки растений мне не пришлось. Только собрать забытые одноклассниками листочки с заметками, которые тут же отправились в мусорку. Как назло, времени это заняло ровно столько, сколько одноклассники покидали теплицу, и в итоге я осталась tête-à-tête с профессором без шанса на мгновенный побег.        - Миллисент, ты дочь Эмили? – несмело, но с удивлением и даже каким-то воодушевлением спросила профессор Стебль.        - Да, профессор, - я остановилась у порога и боролась с желанием выскочить наружу или хотя бы положить руку на дверную ручку.        - С ума сойти! – судя по её лицу, Стебль прикидывала, сколько же было маме, когда я родилась, и своими размышлениями она поделилась: - Раз тебе пятнадцать сейчас… Мерлин, Эмили, должно быть лет восемнадцать было, когда она тебя родила! Почему же ты только сейчас в Хогвартс приехала? И почему ты на Слизерине?        - Я обучалась на дому, профессор. Опережая ваш следующий вопрос, - «и игнорируя все предыдущие», - скажу, что у меня были на то уважительные причины.        Профессор нахмурилась, внимательно меня оглядела и решила сменить тему:        - Скажи, как мама твоя поживает? – голос её зазвучал теплее, чуть ли не ласково. – Я помню её: такая хорошая девочка была, первая красавица на факультете! Общительная, весёлая, добрая. Её все любили, у неё так много друзей было.        А вот тут я чуть не заржала в голос.        Бабушка однажды обмолвилась, что кроме неё на маминых похоронах не было никого. Ни-ко-го. И о маминой судьбе никто никогда не справлялся с момента её окончания школы. Я, конечно, мало что знаю о маминой жизни и о том, как у неё всё было, но что-то подсказывает мне, что грош цена этой вашей дружбе.        - Мама давно мертва, - оборвала я поток ностальгических воспоминаний.        Профессор резко вдохнула и прикрыла рот рукой, в её глазах вспыхнул самый настоящий ужас, словно я на её глазах скинула мандрагору с Астрономической башни.        - Как же так?! Что с ней случилось?        Я промолчала, словно не слышала вопроса, и профессор уловила, что я не хочу об этом говорить.        - А бабушка твоя, Летиция, как? И… твой отец?        - Живут и здравствуют.        «А с моим отцом вы видитесь минимум трижды в день».        Отработанным жестом я взглянула на наручные часы и засуетилась:        - Простите, профессор, мне пора идти: это короткая перемена, урок вот-вот начнётся, а мне ещё идти.        Стоило профессору начать речь с «да, конечно…», как я уже выскочила в предбанник, а после и на улицу, и спешным шагом направилась к замку, надеясь, что профессор останется равнодушна к моей судьбе.        Остаток дня прошёл без сучка без задоринки, хотя я ловила себя на том, что подсознательно сторонюсь преподавателей: не дай бог кто ещё узнает во мне и вспомнит Эмили Эллейн. Мне же надо не привлекать внимание et d'autres choses.        А вечером была первая в этом учебном году тренировка с папой.        Встретились мы недалеко от Выручай-комнаты, и к ней подошли уже вдвоём. Вверяя процесс мне, папа остановился чуть позади меня, пока я проводила пальцами по стене, под которой тут же проявлялись кованные узоры двери в Выручай-комнату. Я открыла дверь и вошла, папа вошёл следом и плотно притворил дверь.        - Привет, я вернулась, - тихо прошептала я комнате.        Сама по себе, Выручай-комната представляла собой тёмное помещение метров десяти квадратных. Если все прочие посетители никогда не смогут увидеть её такой, то создатели комнаты и их потомки были удостоены чести видеть её, pour ainsi dire, négligé. К счастью, среди создателей, чьи имена затерялись в летах, значилось моего совсем-пра-пра-прапрадедушки-Эллейна.       В душе́ не ебу, сколько ещё потомков создателей живут сейчас и догадываются ли они о своих чуть более расширенных возможностях по управлению Выручай-комнатой, однако есть в этом что-то воодушевляющее. Как получение законных дивидендов, знаете. Впрочем, возможности действительно расширены самую малость – видеть комнату в изначальном состоянии и изменять её содержимое по ходу дела без необходимости выходить в коридор. Ну и говорить с ней ещё. Правда разговор только в одну сторону.       - Мне нужно что-то ландшафтное – холмы, луга, пролесок, - комната вокруг нас с папой стала расползаться и потеряла свои очертания, и мы оказались в холмистой зелёной местности. – Общей площадью километров в десять квадратных, - местность продолжала расползаться, а я обратила внимание на небо и погоду: - Пускай будет полдень, облачная погода, градусов восемнадцать по Цельсию.       Дождавшись, пока локация полностью оформится, я, предварительно посовещавшись с папой, наказала:       - Оставайся в таком состоянии час, не меняйся, никого не впускай.       Сбросив мантии под ближайшим деревом, мы с папой приступили к тренировке, и основной темой данной конкретной mon papa выбрал старый добрый Экспеллиармус, не сразу поддавшийся моему укрощению несколько лет тому назад.       После получасовой отработки отдельных элементов мы, как было заведено, провели тренировочную дуэль, во время которой я снова бесила папу своей манерой ведения боя. Вообще-то было принято стоять на месте и совершать минимум передвижений в пространстве, но я носилась как угорелая и предпочитала использовать окружающую обстановку по случаю. Таков был мой стиль – динамичность.       Папу это раздражало в первую очередь потому, что ему приходилось тащиться за мной, преследовать и искать меня, пока я пряталась на секунды ради передышки и продумывания стратегии, уклоняться от запускаемых мной в него предметов. Так-то его дуэльный стиль был совсем другой: минимум телесных движений, невербальность, точные отработанные взмахи волшебной палочкой и поражающая воображение сила заклинаний.       Bien entendu, папа уделал меня, хоть и трескучим провалом я бы своё поражение не назвала. Ну так, повалялась на траве, помяла собой пару кустов, выбила несколько пальцев, заработала синяки и ссадины. Не знаю, откуда у меня этот талант к самотравмированию.       Прежде чем уходить, само собой, нужно было привести меня в божеский вид, чем мы с папой и занялись. Впрочем, врачевал только он, а я сидела и молчала.       - Мной заинтересовалась профессор Стебль, - сообщила я, пока папа сводил мне будущую гематому с плеча.       - Не замечал за тобой талантов в Травологии, - хмыкнул папа.       - Ах если бы от меня что-то зависело! Видишь ли, она признала во мне некую Эмили Эллейн, на которую я, опять же не по своей воле, очень сильно похожа. Она хотела меня расспросить, что да как, но я вовремя успела уйти от ответов и из теплицы, ничего лишнего не выдала.       Папа помолчал в задумчивости, а затем сказал:       - Просто держись от неё подальше, не привлекай внимания. Я бы сказал, Стебль умеренно любопытная, в голову и душу не полезет, пока не пригласишь.       Вняв рекомендациям, я кивнула. Больше мы не говорили.       То, насколько я вымоталась, я поняла только когда увидела свою кроватку в углу нашего тёмного дортуара. Меня едва хватило на принятие душа и ленивую радость тому, что уроки я сделала ещё до ужина. Задёрнув полог, я рухнула в постель, закапываясь в одеяло, и почти сразу же уснула, не слыша щебетаний соседок по комнате.