Surreptitious: Diary

16 января 1996 года       День выдался колоритным, что тут скажешь, и особенно – хоть и не выгодно – он выделялся на фоне последних дней, прошедших с начала учёбы. За четыре дня в Хогвартсе я успела вдрызг рассориться с папой, причём не без папиного же содействия.       В прошедшую пятницу, par exemple мы оперативно свернули наши с ним тренировки. Оперативно и эффектно. Сначала хорошенько отделали друг друга (мне особенно досталось, поскольку мой отец, злой и колдующий в полную силу – это не тот, с кем я могу тягаться на равных, какой бы талантливой ни числилась), потом, когда я уже не могла по-человечески отражать его атаки, папа обозвал меня бесталанной и необучаемой идиоткой. В ответ на это я рявкнула, что он тоже не учитель мечты, открыла дверь Выручай-комнаты с ноги и унеслась тёмными коридорами вниз, в слизеринские подземелья.       Думая об этом сейчас, я искренне благодарю своё подсознание, не обратившее внимания на мою ярость и самостоятельно сделавшее ту самую дверь поддающейся лихому открыванию с ноги. Да она даже не наружу открывается! Если бы не усилие подсознания, думается мне, несчастные пальцы моей левой ноги болели бы дольше, чем день. Потому что они не приспособлены к пинанию добротной деревянной двери многих килограмм веса.       С субботы всё моё общение с отцом ограничивается переругиваниями при каждом удобном случае.       Но вернёмся к сегодняшнему дню.       Отсидев пару Заклинаний, мы с Драко, отклонившись от траектории наших дражайших одноклассников, поплелись вниз на Трансфигурацию, попутно болтая о цветах и прочей non-sens. И совершенно внезапно, волей случая и Пивза, нам выдалась возможность станцевать вальс на балконе над главным вестибюлем, в окружении толпы.       Мы эту возможность не упустили. И это было действительно здорово. Я даже почувствовала себя живой.       Но мой отец не был бы моим отцом, если бы не выполнял какой-то план по обламыванию чужого веселья.       Собственно, нам с Драко он и не препятствовал, даже дождался, пока мы сами закончим, но сразу же после папа разогнал зрителей, назначил мне наказание по старой памяти (я-то боялась, он все предыдущие отменит), причём назначил в такой форме, что, как мне показалось, это едва уловимое заискивание к примирению.       До конца уроков, отвлекаясь только на, собственно, сами уроки, я старательно продумывала примирение с папой, если, конечно, выдастся такая возможность. Мой отец в достаточной мере сложный человек, чтобы любой разговор с ним продумывать до мелочей, дабы не усугубить ситуацию.       После уроков, привычно перекусив на кухне, я привычно засела в библиотеке, полностью посвятив себя учёбе. В связи с моим скорым возвращением в родную школу бо́льший упор я делала на старые добрые математику с химией и географией, с неким трепетом предвкушая момент возвращения на привычные мне уроки, никак не связанные с колдовством.       C'est intéressant, насколько сложно будет вливаться в ритм жизни, от которого я уже отвыкла? Проводить в школе всего шесть-семь часов в день, а готовиться к урокам, есть и спать дома. С ума сойти, как прекрасно это звучит.       А вот как только я добралась до слизеринских подземелий, всё снова стало хреново и поначалу непонятно.       Началось всё с моего отца, стремительно передвигавшегося по коридору, по которому шла я. Инстинктивно я отпрыгнула в сторону, чтобы дать папе унестись наверх по каким-то его делам, но папа, как оказалось, искал меня:       - Вот ты где! – зло прошипел он, схватил меня за шкирку и быстрым шагом направился обратно в глубь подземелий, волоча меня за собой.       Едва успевая шагать с достаточной скоростью, шокированная, я только хотела напомнить, что до назначенной мне отработки осталось ещё несколько часов, но папа не дал мне и рта раскрыть:       - Ты зачем проклятье наложила, идиотка? – голос отца всё сильнее смахивал на парселтанг, а я решительно ничего не понимала.       Мы уже были у входа в слизеринскую гостиную. Отец рявкнул пароль, вошёл и протащил меня через полупустую гостиную к – сюрприз-сюрприз – девичьим спальням, потом неласково втолкнул меня в тот самый дортуар, в котором я жила вот уже полгода как. Картина моим глазам предстала занятная, и tout de suite всё стало понятно. Пэнси Паркинсон сидела на краю своей кровати, подавшись вперёд, руки её были прижаты к груди, а лицо – залито слезами, она тихонько подвывала. Вокруг столпились мадам Помфри, Дамблдор (а почему они Фаджа со Скримджером сразу не позвали, а?) и Дафна с Миллисент-которая-не-я. А немного поодаль валялась моя записная книжка с самой важной информацией, которую я всегда держала под проклятием.       Оттолкнув соседок по дортуару, я нависла над Пэнси, рывком потянула её руки на себя, выдернула палочку из волос и сняла проклятие. Вien sûr, любопытную суку без наказания оставлять не следовало, но было видно, что ей изрядно досталось: на кистях рук не осталось ни одного живого места – всё было усыпано жуткими волдырями, которые раньше, чем за ночь, не сойдут, да ещё и болеть будут сильно.       - Мисс Эллейн, потрудитесь объяснить, зачем вы наложили столь серьёзное проклятие на вещь, находящуюся в открытом доступе? – строго отчеканил отец.       - Быть может, сначала дадим слово Пэнси? – предложила я спокойно, а затем посмотрела на неё: – Она поведает нам, зачем полезла в мою прикроватную тумбочку, и зачем ей вдруг понадобилась моя записная книжка.       - Она нашла блокнот у твоей кровати, - вступилась за подругу Дафна; они с Миллисент-не-мной сели рядом с трясущейся Пэнси и обняли её за плечи.       - Мисс Паркинсон нашла блокнот у вашей кровати, мисс Эллейн, - с жаром повторила мадам Помфри, которую, кажется, больше всего возмущало происходящее.       - А мисс Паркинсон может предоставить воспоминания? – я пристально вгляделась в лицо школьной медсестры. – Я за собой садистских наклонностей не замечала, и моя записная книжка, хоть и защищённая проклятьем, всегда находилась либо в самом тёмном углу моей тумбочки, либо непосредственно со мной.       Самой очевидной причиной того, что Пэнси решила устроить шмон в моих вещах, была, конечно же ревность к Драко. И тут ей так кстати попался на глаза мой блокнот, походящий на личный дневник. Не знаю, что Пэнси собиралась в нём вычитать, но clairement была в её поступке отчаянная надежда отыскать нечто, способное скомпрометировать мою персону в глазах младшего Малфоя, а ещё, желательно, и остального Слизерина. D'ailleurs, в последнем смысла было немного: я и так в лицах своих товарищей по факультету persona non grata. А вот присутствовали ли при шмоне Дафна с Миллисент-которая-вширь-как-две-меня – это уже другой вопрос.       - Итак, мисс Эллейн, стандартному заклинанию для запирания какой-либо дверцы вы предпочли проклятие, способное нанести тяжкое телесное повреждение, и всё для того, чтобы защитить свою записную книжку, - констатировал папа с явным намерением начать меня отчитывать.       Я ответила ему с напускной невинностью:       - Я думала, в Слизерине все так делают.       - Лучше бы вы подумали о том, - папины глаза угрожающе сузились, - что может повлечь за собой подобные защитные меры, и как это может отразиться на вашей биографии.       Мне стало весело:       - Ну всё, пишите в Азкабан, чтобы готовили камеру, вызывайте мракоборцев, а пока мы будем их ждать можно пригласить профессора Амбридж, дабы она проверила остальные мои вещи на наличие проклятий, способных нанести тяжкие телесные повреждения.       - Мисс Эллейн, - с теми же инквизиторскими нотками попытался прервать мой поток остроумия отец, но меня было уже не так просто остановить:       - Профессор Дамблдор, - обратилась я к директору, которому, казалось, слегка плевать на происходящее, - скажите, пожалуйста, как Верховный чародей Визенгамота, на сколько лет тесного общения с азкабанскими стражами тянет моя попытка защитить частную собственность?       Отец был готов продолжить нападки на меня, но Дамблдор предупредил его намерение неопределённым жестом и обратился к поскуливающей от боли Пэнси:       - Мисс Паркинсон, я хотел бы переговорить с вами. Зайдёте ко мне завтра перед началом уроков. Мисс Эллейн, вы можете быть свободны.       - Но сэр, - в один голос возмутились и папа, и мадам Помфри. После секундного колебания ведьма уступила моему отцу: - Я декан Слизерина, и я сам хотел бы провести воспитательную беседу со своими подопечными. В особенности с мисс Эллейн, поскольку она…       - Я директор этой школы, и, по моему мнению, воспитательную беседу необходимо провести с мисс Паркинсон, - Дамблдор говорил холодно, и тон его был беспрекословен. Ко мне он обратился уже чуть более мягко: - Идите, Миллисент.       - Спасибо, сэр, - тихо ответила я, кивая, после чего легко подхватила с пола свою проклятую записную книжку, забросила её в сумку, так и болтавшуюся у меня на плече, и направилась к выходу. Напоследок я обернулась и уведомила мадам Помфри: - Волдыри сойдут сами, настоятельно не советую вам использовать какие-либо мази или настойки.       Хотелось добавить, что это только усугубило бы ситуацию и вообще мои проклятия не лыком шиты, но, осознавая, что сейчас не время для хвастовства, я коротко распрощалась со взрослыми и направилась прочь.       Запала моего хватило только для того, чтобы добраться до кухни, где меня приветливо встретили эльфы. Они же усадили меня за уже родной мне столик в углу и подали ужин: я понимала, что не хочу показываться на глаза дражайшим сокурсникам и вообще.       На кухне я просидела почти до самого отбоя. Пролистала записную книжку, чтобы убедиться, что содержимое стоит столь серьёзной защиты. Повторила уроки. Решила полсотни уравнений по алгебре.       К моему возвращению гостиная Слизерина опустела, только в дальнем углу у массивных книжных шкафов сидела небольшая компания семикурсников.       Пэнси в спальне не было: видать, мадам Помфри увела её страдать в больничное крыло. Оставшиеся две соседки по дортуару волчьими взглядами пытались заставить меня чувствовать себя неуютно.       - Не смотрите на меня так, я не самовозгорающаяся, - безразлично сказала я им, после того, как сбросила сумку на кровать и залезла в комод за банными принадлежностями.       - Психопатка, - негромко, но с заметным осуждением сказала мне Миллисент-не-я.       Я спокойно обернулась, напустив на себя максимально хладнокровно-зловещий вид (merci à mon papa), и мерно проговорила:       - И на правах «психопатки» же уведомлю вас: чем дальше вы будете держаться от меня и моих вещей, тем целее останетесь. Если донесёте эту мысль до сознания Пэнси тоже, я буду весьма признательна.       Они ничего не ответили, и взгляды их не стали менее волчьими, но я с преисполненным безразличия видом ушла в ванную.       Уснула я поздно, прежде созерцав изумрудный полог своей кровати несколько часов и размышляя о жизни и всём, что в ней в последнее время творится. 17 января 1996 года       Коротко о сегодняшнем дне: я всё-таки втащила Драко Малфою.       В общем-то это была самая обычная среда, рисковавшая ничем не запомниться, но вот вечером Драко позвал меня потусить на Астрономической башне (уроков там сегодня не проводилось, а ночное январское небо было на удивление ясным), что и стало отправным пунктом для случившихся далее разговору и событию.       Поначалу этот самый разговор был рядовым для двух начитанных и симпатичных друг другу подростков, оставшихся наедине, но потом Драко вдруг понадобилось доебаться до меня.       Сначала он аккуратно попытался разузнать, что я сделала с Пэнси. Моим соседкам по дортуару, догадываюсь, запретили болтать о вчерашнем инциденте, но вот нелестными намёками о моей персоне они разбрасывались направо и налево.       Я уклончиво и без малейшей подробности сообщила Драко о проведённом Пэнси шмоне, на что Драко так же уклончиво попытался донести до меня, что Пэнси на самом деле добрейшей души человек, Миллисент-это-она-номер-два-а-не-я и Дафна тоже, и вообще лучше бы мне дружить с ними, а не со всякой, по его мнению, грязнокровной шушерой. Под «грязнокровной шушерой» в данном контексте подразумевались мои гриффиндорские друзья.       Я закономерно поинтересовалась, каким процентом чистоты крови нужно обладать, чтобы быть адекватным и приятным в общении человеком. Драко столь же закономерно расписал мне все необходимые для этого критерии, главными из которых были «не гриффиндорцы» и «обязательно слизеринцы». По пути он успел пройтись по личности Дамблдора, и это стало той самой последней каплей.       Хоть я ещё кое-как могла закрывать уши на нелестные высказывания Драко о моих первых в жизни друзьях, но, сука, я никогда никому не позволю оскорблять Дамблдора в моём присутствии. Слишком уж велико моё уважение к этому человеку, слишком уж он мне дорог, слишком уж многим я ему обязана.       Дамблдор вернул мне отца, а точнее заставил папу перестать делать вид, что он никакого ко мне отношения не имеет. Дамблдор всегда относился ко мне с теплотой, какой я не получала от родных людей, и научил меня очень, очень многому. Благодаря Дамблдору мне есть, чем заняться, и есть конкретные перспективы на будущее, у меня есть собственное место в магическом обществе.       Я никогда никому не позволю оскорблять Дамблдора в моём присутствии.       Сложно мне было понять и тогда, и даже сейчас, как я решила перейти от спокойной словесной баталии к рукоприкладству, но случилось всё быстро: я, стоявшая к Малфою в пол-оборота, с разворота прописала ему exactement в нос. Мысли в моём сознании вспыхивали и гасли одна за другой: «Так тебе и надо, мудак», «Ох ты ж нихуя себе», «Я всё-таки ему уебала», «Как я вообще умудрилась попасть?», «Блядь, рука» et ainsi de suite.       Малфой отшатнулся, глядя на меня ошалело и машинально прикрывая нос рукой. В полутьме я увидела блестящую чёрную струйку крови, стёкшую из-под белоснежной Малфоевской руки по такому же белоснежному Малфоевскому лицу.       - Забавно, когда человек, у которого нет друзей, осуждает чужую дружбу, - произнесла я холодно, взглянув Драко в глаза, а затем выудила из кармашка сумки, которую я не успела сбросить по возвращении из библиотеки, пачку салфеток и бросила её в Малфоя. – Хотя нет, в твоём случае это лишь вызывает жалость.       Стоило бы добавить что-то типа «Не приближайся ко мне», но я этого не сделала. Взмахом головы откинула распущенные волосы за спину, dans le tempo de valse покинула Астрономическую башню и устремилась к Слизеринским подземельям.       Конечно же, когда я была уже близка ко входу в гостиную, мне подвернулся отец, привычно ищущий повод ко мне прицепиться, что он и сделал, холодно и ядовито напомнив мне о том, что меня ждут нечищеные котлы.       - Я только что сломала нос Малфою, у меня ужасно болит рука и вообще я не в духе, - ответила я, не останавливаясь, когда проходила мимо папы.       - Стоять! – донеслось до меня обращение папы в приказном тоне, но я уже успела назвать пароль и, не оглядываясь, вломилась в гостиную.       Маленьким тайфунчиком появившись в родимом дортуаре, я сбросила сумку, подхватила полотенце и скрылась в ванной комнате. Deja vu.       Было ещё не так поздно, и поэтому практически все душевые кабинки были свободны. Выбрав самую дальнюю от входа, я завалилась туда, задёргивая тяжёлый изумрудный полог, и сбросила все вещи в предбаннике.       Я сидела на полу душевой кабинки под прохладными струями воды, подтянув колени к груди и прижимая правую кисть к холодной малахитовой плитке. Она, кисть, зверски болела от столь не нежной встречи с Малфоевским носом и даже едва заметно припухла.       Хотелось бы сказать, что давно я уже не была в таком плохом настроении, но это было бы ложью, поскольку в последний раз мне было так хреново не далее как вчера.       Я сидела так, пока совсем не замёрзла, гадая, когда же уже закончится эта поебень и я вернусь домой.