Surreptitious: Diary

18 января 1996 года       Вот лучше бы эти партизаны сделали бы себе метки типа как у Пожирателей смерти, чем использовали для связи зачарованные галеоны. А то, блядь, палево.       День вплоть до окончания занятий был абсолютно ничем – по меркам последнего времени – непримечательным: ненависть товарищей-слизеринцев, ругань с папой при каждом удобном случае, тоскливые уроки. Как только прозвенел звонок с последней пары, с Трансфигурации, я направилась прямиком в библиотеку, по пути решив заскочить в cabinet de toilette.       Когда я вошла, тут не было никого, и это были дивные минуты тишины и покоя для занятий своими делами. Когда же я уже оправляла на себе одежду, до меня донёсся звук открываемой двери и тихие торопливые шаги мимо кабинок к высокому узкому окну с пёстрым витражом. Было в этом что-то настораживающее.       Действовала я под стать своей неизвестной оппонентке: не производя ни единого лишнего или громкого звука, я сняла с крючка сумку и покинула кабинку, дверь которой даже не скрипнула.       Еn général, это оказалась Пэнси.       Она вздрогнула и воровато оглянулась на меня, когда я показалась из своего укрытия, но, вмиг установив мою личность, Паркинсон удостоила меня фирменного уничтожающе-презрительного взгляда и повернулась спиной ко мне, лицом к окну. В руках у Пэнси было что-то, что она изучала тщательно, притом стараясь не дать мне увидеть, что же в её руках.       Аu début я решила, что мне плевать, что же так завлекло внимание моей соседки по дортуару: мало ли, ещё в чью-нибудь тумбочку залезла. Но потом, мо́я руки, я взглянула на Пэнси через отражение в зеркале, и поняла, что нихуя мне не плевать: то, что Паркинсон держала в руках и внимательно изучало, блеснуло золотым свечением, и точно так же блеснула в моём мозгу догадка о том, чем же это может оказаться.       Как же людей расслабляет то, что я использую палочку вместо заколки: Пэнси даже не заметила, что я мягко выдернула палочку из волос, и у неё не было ни мгновения, чтобы попытаться увернуться от моего невербального Конфундуса, что я выпустила в спину Пэнси.       О том, почему я приучила себя применять заклинания невербально: что бы после моего заклинания ни произошло, мою причастность к делу будет крайне сложно доказать. А времена сейчас такие, что une fois самыми частыми моими заклинаниями станут боевые и, возможно, непростительные, и тут нужно быть крайне осторожной.       Только когда заклинание настигло мою черноволосую любопытную цель, я поняла, что, peu probable, стоило пускать сразу Империус, да и вообще как-то это не по-пацански – бросаться заклинаниями в спину, но тут же разум успокоил совесть: пусть это и не зачарованный галеон Отряда Дамблдора у Паркинсон в руке (это ведь могло быть и золотое украшение, и обычная монета), но лучше перебдеть, чем недобдеть.       Пэнси вздрогнула и застыла на месте, её руки бессильно повисли, как у тряпичной куклы, однако тонкие пальчики удержали галеон. Я бросила закрывающее заклинание на дверь, мысленно извиняясь перед другими ученицами, а потом прошла к Паркинсон и встала прямо перед ней.       Взгляд карих глаз казался стеклянным, моргала Пэнси редко, да и вообще не шевелилась. Конфундус я бросила максимально сильный.       Одного взгляда на галеон хватило, чтобы понять, что он из той самой партии новоиспечённой фальшивомонетчицы Грейнджер. Наложенные на галеон Протеевы чары были так сильны, что я могла ощущать их присутствие кожей. На ребре золотой монеты были выгравированы сегодняшняя дата и время – без четверти шесть вечера.       Гарри Поттер en effet редкостный везунчик: не окажись я сейчас здесь, на сегодняшнем занятии он бы принимал посетителей с министерской сукой Амбридж во главе.       Долго думать мне было некогда, да и с конкретными действиями лучше было не затягивать. Орудовала я быстро: забросила зачарованную монету в сумку, выудила оттуда настоящий галеон и сунула в руку Пэнси, потом подчистила оппонентке память Обливейтом, вернулась на своё место у раковины, и только потом сняла Конфундус.       Когда Пэнси окончательно очнулась и оглянулась на меня, я, абстрагировавшись от мира, демонстративно завязывала волосы в хвостик, чтобы выставить на всеобщее обозрение эти совершенно замечательные серёжки-редиски, что Полумна прислала мне на Рождество.       Чтобы не привлекать внимания, мне нужно было уходить, и я отказала себе в удовольствии понаблюдать за тем, как Пэнси беспомощно вертит в руках мой галеон, будучи абсолютно уверенной, что что-то с ним должно быть не так.       Для пущей эффектности я решила заглянуть на подпольную тусу сопротивленцев непосредственно в разгар оной, посему и планы мои не изменились – я пошла в библиотеку готовить уроки и заниматься самообразованием.       Увлеклась. Едва не опоздала. Избежала настойчивого приглашения поделиться опытом по части тёмной магии, чтобы не шокировать ребяток тем, что у меня есть огромные перспективы однажды сделать карьеру у Волан-де-Морта при моих-то обширных познаниях. Поболтала с народом. Откланялась.       Ну это если en résumé.       Потом я спустилась в подземелья, по-быстрому переоделась в повседневную одежду и потопала на назначенную когда-то там отцом отработку. Зря я это сделала.       Вообще, всё начиналось достаточно миролюбиво, но потом мы снова поругались. Знаете, бывают такие ссоры, после которых можно смело больше никогда не общаться с человеком, и то была одна из таких ссор (справедливости ради стоит заметить, что у нас с папой подобные случаются едва ли не через одну).       Нет, ничего нового я о себе не услышала, ничего нового не высказала в ответ, но сегодня всё было хуже, сильнее, обиднее, больнее, и, практически выбежав из отцовского кабинета, я шла, не разбирая дороги, пока не очутилась у дверей Выручай-комнаты.       Облегчением было обнаружить, что Отряд уже разбрёлся, и комната была пуста и готова к переменам.       D'ailleurs, менять что-то у меня не было никаких сил. Я вошла в тёмную комнатушку и, отойдя совсем недалеко от двери, просто сползла по каменной стене на каменный пол, подтянула колени к груди. Хотелось выть и плакать от всего напряжения, в котором я существовала последнюю неделю, но в лучших традициях себя я просто долго-долго смотрела в темноту, пока не почувствовала слегка позабытое, но такое родное чувство психологического анабиоза: покой, безразличие и холод.       Пришло осознание грустной истины: на самом деле у меня нет ни семьи, ни друзей – никого, кому бы я со спокойной душой могла пожаловаться на жизнь.       Господи, надеюсь, кому-нибудь когда-нибудь будет на меня не плевать.       Больше всего мне хотелось остаться здесь, в тёмной Выручай-комнате, в полном одиночестве, но я пересилила себя – уговорила подняться и выйти.       Я едва успела вернуться в дортуар до отбоя. 22 января 1996 года       День сегодня выдался странный и даже отчасти невероятный. И хороший ещё, да. Началось всё с того, что я уже не впервые завтракала с гриффиндорцами, и это было так здорово: ни тебе полных презрения взглядов, ни напряжённого молчания, ни попыток инсинуации. Мероприятие мне нравилось почти так же, как и приёмы пищи на кухне в компании славных домовых эльфов.       Сразу после парной Травологии было Зельеваренье, и в честь хорошего настроения я настроилась на миролюбивый лад, чтобы не погрызться с папой с утра пораньше.       Но вот папа решил доебаться до меня через каких-то десять минут урока. Темой он избрал мою манеру шинкования ингредиентов, как-то упустив из виду, что он сам, собственно, меня этому обучал, о чём я ему и напомнила. Вполне миролюбиво.       Но когда нам с папой миролюбивые настроения и присутствие свидетелей мешало поругаться на ровном месте?       Ну вот выбесил он меня, что я ещё могла бы сказать. Выбесил настолько, что ему пришлось меня выгнать из класса, прежде тонкими намёками пройдясь по моей якобы тупости, глупости и непроходимому идиотизму. Я в ответ назвала отца предсказуемым с намёком на отсутствие фантазии.       Ушла я эффектно: сыпанула аконитового порошка в ещё не дошедший до кондиции раствор на основе драконьей крови, убедилась в том, что реакция – ядовито-лиловый пар – имеет место быть и выскочила из кабинета, захлопнув за собой дверь avec toute sa force. Reine de drame.       Поскольку из полутора часов я отсидела каких-то двадцать минут, нужно было думать, куда пристроить себя.       Самыми популярными вариантами в этом вопросе у меня были кухня и библиотека (что характеризует меня, как личность), но решилась я на визит к Дамблдору, визит, который всё никак не могла осмелиться нанести ещё с того вечера, когда Пэнси повстречалась с моим проклятым блокнотом.       Профессор был у себя и удивился, когда я заглянула к нему посреди первого урока.       - Почему ты не на уроке? – поинтересовался Дамблдор обеспокоенно, сразу как позволил мне войти.       - Отец выгнал меня с занятия. Мы снова поругались       Профессор устало вздохнул:       - Зачем?       - Как зачем? – притворно удивилась я, присаживаясь на любимый подоконник. – В рамках нашей специальной олимпиады.       Дамблдор внимательно посмотрел на меня, покачал головой и, отведя взгляд куда-то на стеллажи, громко подумал: «Послал же Мерлин помощников». Я с трудом поборола желание расхохотаться.       Мы сидели в полной тишине несколько минут, думая каждый о своём, а потом я озвучила мысль, которая и была cause première моего визита:       - Простите меня, профессор Дамблдор, - голос мой действительно звучал виновато, с заметным сожалением.       Профессор посмотрел на меня удивлённо, и пришлось пояснять:       - Я создавала меньше проблем, когда обитала в своём маленьком мирке и была далека от Хогвартса. Я не хотела, чтобы всё так вышло с записной книжкой, с моим переводом, с папой, да и вообще…       - Всё в порядке, Милли, - мягко прервал Дамблдор mon repentir. – По твоей вине не случилось ничего плохого или непоправимого, более того, от твоего пребывания здесь мы извлекли максимально много пользы. И твоё возвращение в Лондон как раз вовремя: ты нужна Ордену больше, чем Хогвартсу.       Я мягко улыбнулась и кивнула в знак признательности.       - Будешь чай? – спросил у меня Дамблдор немного погодя.       Я не раздумывала. Пятью минутами спустя забавный свободный домовик Добби, носивший разномастные шапки, носки и часто беседовавший со мной во время моих визитов на кухню, подал нам с профессором изумительный жасминовый чай. Дамблдор подал к нашему незапланированному чаепитию припасённое печенье с миндалём.       Как же это было замечательно – просто беседовать с профессором на темы, мало касающиеся суровых хогвартских будней. Я уже стала забывать, как мне бывает уютно во время таких посиделок.       - Как у тебя с легиллименцией? – поинтересовался Дамблдор посреди чаепития, когда я скармливала опавшие с печений кусочки миндаля Фоуксу с рук.       - Замечательно, профессор. Иногда мне даже удаётся пробраться к вам в голову, когда вы задумываетесь или забываетесь.       Дамблдор мягко усмехнулся.       - Заметила хотя бы малейшие перемены или сложности в чтении мыслей Гарри?       - Нет, сэр. Он не так давно и не так часто занимается окклюменцией, чтобы были заметные результаты.       - И как ему сами занятия?       - Гарри или моему отцу? – спросила я с усмешкой для проформы, и тут же продолжила: - Ужасно не нравятся. Обоим, догадываюсь, хотя с папой я сей момент не обсуждала.       - Это не очень хорошо, - Дамблдор нахмурился, внимательно изучил ободок фарфоровой чашки, а затем поднял взгляд своих ясно-голубых глаз на меня: - Не могла бы ты, если выдастся возможность, убедить Гарри в том, что ему стоит учиться окклюменции именно у твоего отца? С Северусом я поговорю сам.       - А если возможность не выдастся, подстроить её самой, причём в кратчайшие сроки? – я улыбнулась. – Без проблем, профессор, дайте мне сутки.       - Всё-таки мне будет тебя недоставать как посредника во влиянии на Гарри и его друзей, - Дамблдор улыбнулся.       - Рада, что смогла принести хоть какую-то пользу. А по поводу окклюменции… Дело ведь не только в ней самой, я правильно понимаю?       Была у меня одна теория, что Дамблдор устроил всё так, чтобы прекратить вражду между моим отцом и Гарри. Ну или хотя бы понизить градус оной.       - Да, отчасти, - Дамблдор отвлечённо кивнул, но пояснять ничего не стал.       У Дамблдора я конкретно засиделась, и проболтала не только Зельеваренье, но и остававшуюся до обеда Нумерологию.       В связи с данным мною словом закрепить треугольник из папы, Гарри и окклюменции и ограниченным временем (со дня на день меня отзовут в Лондон), я проработала план действий сразу же, как покинула директорский кабинет.       Схема получилась предельно простой, благо что обстоятельства располагали. Только вот нужно было оперативно мириться с отцом, чтобы он меня раньше времени не выгнал сегодня с отработки, на которую даже не ждал.       Разыграла я всё как по нотам, хоть основные действия – активное (само-) склонение Гарри к упорному посещению занятий окклюменцией – пришлось оставить на завтра. Сегодня я подготовила почву для этого, гарантию, что он станет меня слушать и последует моему совету. И à la fois виртуозно и окончательно обелила себя в глазах честного народа, представленного Гермионой, Роном и Гарри. Конфликт с Малфоем пришёлся как раз кстати.       По итогам сегодняшнего дня ситуация заметно улучшилась: перемирие с отцом (слава ошибкам учеников в зельевареньи, над которыми можно стебаться вечно – это сближает), повышенный градус доверия со стороны моих славных друзей-гриффиндорцев и впервые за долгое время хорошее настроение перед сном.       Кажется, поговорить с Дамблдором нужно было раньше, c'est tout. Может, удалось бы избежать многой фигни.