Surreptitious: Diary

      Бабушка не приедет на Рождество. Она позвонила вчера и сказала об этом, и предложила мне приехать к ней в Париж. Но для меня Рождество дома, в Лондоне – это традиция, которую я не намерена нарушать, поэтому я отказалась. Бабушка не настаивала: всё равно на Новый год я приеду.       Итог: я праздную Рождество одна. Что-то с моей жизнью определённо не так.       Сегодняшнее утро началось с долгого валяния в постели, душа и традиционной помывки головы, после чего я сама приготовила себе завтрак: Мария hier après-midi уехала с семьёй на все праздники. Это был первый раз, когда я искренне позавидовала своей экономке-сквибу: у меня есть всё, чего нет у неё, но в одном она меня сделала – у неё есть семья, достаточно большая и дружная, que je sache, а вот у меня вообще не сложилось.       У меня появилась было вчера идея отправиться встречать Рождество в Хогвартс, к Дамблдору, Минни и папе, а заодно ещё и к друзьям, но потом узнала, что и отец, и мои дорогие друзья будут отсутствовать (папа будет в Малфой-мэноре с Пожирателями, друзья – в «Норе» Уизли), поэтому я отказалась от этой затеи.       После завтрака я потупила в телевизор немного, посмотрела клипы на MTV, а потом собралась и сходила в супермаркет, честно отстояла в очередях и закупила себе еды на оставшиеся до отъезда в Париж три дня. По возвращении домой позвонила в три самых любимых лондонских ресторана с разной кухней и заказала себе кучу еды на Рождественский ужин, которую доставят в пять.       На часах было начало двенадцатого, когда я осталась без дел. Логичным было бы поработать на благо Ордена, борьбы с Волан-де-Мортом или поучиться, но мой мозг запротестовал и заявил: по праздникам я не работаю. На том и порешили, и я принялась искать креативные способы бездельничать.       Свелось всё к тому, что я принялась слоняться по дому, comme un fantôme. Не поднялась я только на мансарду, поскольку часть моего текущего рабочего процесса сосредоточилась там, и я рисковала всё-таки сесть за работу.       В итоге, после всех скитаний, я оказалась перед дверью в мамину комнату. Я бывала там лишь один раз, мне лет восемь было, и из праздного любопытства я тогда просто заглядывала во все пустующие комнаты, подразумевающиеся гостевыми.       На всякий случай проверив, не обвешана ли дверь какими заклинаниями, я аккуратно положила ладонь на дверную ручку и нажала на неё. Она поддалась, и я, только заглянув внутрь, поняла, что за прошедшие восемь лет убранство комнаты переменилось.       Восьмилетняя, я была удивлена обнаружить комнату, внутри которой всё выглядело так, будто в ней живут и сейчас: шторы были распахнуты, расшитое богатым узором покрывало – примято, книжные полки были уставлены книгами, на столе лежал разномастный учебных хлам, стены были увешаны, а поверхности – уставлены фотографиями в рамках. Как мне показалось, в комнате было даже уютнее, чем в моей собственной спальне: если там всё было в холодных серых и белых оттенках, то тут белый сочетался с ванильным и кремовым.       Тихонько прикрыв за собой дверь, я вошла, и без труда своим внимательным детским взором смогла определить, что раньше тут жила моя мама. Я помню, как меня захлестнула волна удивления и благоговения. О маме я по той поре знала только то, что моё появление на свет стало причиной её смерти, и что она была очень хорошим человеком, donc мне было интересно узнать хоть что-нибудь о её жизни.       Я помню старые пергаменты, исписанные изящным витиеватым почерком, тетради, несколько старых глянцевых журналов – всё это лежало так, будто хозяйка комнаты вышла всего на пару минут и вот-вот вернётся. Мне очень нравилось это ощущать, потому что я понимала, что нет, мама уже никогда сюда не вернётся. Не пролистает лежащий на тумбочке Vogue, не дочитает книжку, брошенную на середине, не будет прихорашиваться, сидя за немного захламлённым трюмо, не понаблюдает за обстановкой на тихой улице Мейфера, не будет разглядывать себя в зеркало.       Нет, этого никогда не случится, думала я. Мама покинула эту комнату восемь с лишним лет тому назад, и уже никогда не вернулась, и уже никогда не вернётся.       Я прошла в ванную комнату, где увидела стоящие на полочках косметические средства и лежащие чуть ниже, свёрнутые в рулоны полотенца.       Но самым интересным открытием стала гардеробная, наполненная красивой и дорогой одеждой, обувью, сумками, украшениями. Тогда же я обратила внимание на этот зависший в воздухе аромат дорогого парфюма. Запах был ненавязчивым, нежным и сладким. Я помню, как тогда замерло моё сердце: впервые в жизни я чувствовала запах своей мамы.       Порассматривав вдоволь содержимое гардеробной комнаты, я вернулась в спальню, и моё внимание привлёк пастельно-голубой свитер, висящий на спинке стула перед рабочим столом. Я помню, как мои маленькие пальчики касались нежной кашемировой пряжи, а я смотрела на них, как зачарованная, и вдыхала этот прекрасный запах духов.       Я пыталась их найти позднее в магазинах, и, учитывая фамильные предпочтения, с особым усердием изучала парфюм от Chanel, но все мои попытки были тщетны. - ВОН! УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!       Я не успела испугаться или хотя бы обернуться, не успела понять, что это бабушка кричит, как она схватила меня за шкирку и буквально вышвырнула в коридор, отчего я больно ушибла колени о пол. Рывком подскочив на ноги, я в ужасе вжалась в стенку напротив маминой двери.       Бабушка вышла следом и громко захлопнула за собой дверь, а затем приблизилась ко мне. Я помню, как она больно ухватила меня за подбородок длинными и тонкими пальцами, приблизилась к моему лицу, помню гнев в её голубых глазах, и помню, как она, глядя мне в глаза, чётко произнесла:       - Не смей даже приближаться к этой двери.       Я испуганно закивала, даже не пытаясь высвободиться, но бабушка через секунду сама меня отпустила.       - Вернись в свою комнату, - сказала она мне приказным тоном.       Просить дважды не пришлось, и я la tête la première бросилась в заданном направлении.       По возвращении к себе я, ужасно напуганная, в шоке, долго сидела на полу, подтянув колени к груди и прислонившись спиной к изножью кровати. Понять что-либо в бабушкиной реакции на моё любопытство относительно маминой комнаты и маминых вещей я не смогла, но позже я свыклась с мыслью, что бабушка просто не хочет, чтобы я нарушила что-то в оставшейся от моей мамы атмосфере.       За прошедшие с того дня восемь лет я ни разу не приблизилась к маминой комнате.       Но сегодня, попав внутрь, я была глубоко шокирована, обнаружив, что от маминых вещей не осталось ничего. Ни-че-го.       Явно похожая на помешанную в тот момент, я металась по комнате, по ванне, по гардеробу, изучала все ящики и закоулки, пытаясь словить ту призрачную ниточку, связывавшую меня с мамой, ниточку, в существование которой я так верила все эти годы. Но её не было: гардеробная, рабочий стол, книжные полки, шкафчик в ванной, прикроватная тумбочка, трюмо были пусты, свитер со спинки стула исчез, на стенах вместо фотографий висела серия картин, и даже покрывало с вышивкой было заменено на обычное однотонное.       Я прижалась спиной к двери, ведущей в коридор, и в попытках успокоиться внимательно прислушалась к царившему в комнате запаху. Ударом для меня было понять, что запах маминых духов исчез, как исчезли и все её вещи. Теперь это была обычная спальная комната, ничем не отличающаяся от остальных спальных в доме.       С судорожным вздохом я выскочила прочь из комнаты. Я ощущала эту удушающую обиду на бабушку: мало того, что она приватизировала право скорбеть по своей дочери, так ещё и лишила меня всех возможностей узнать хоть что-нибудь о моей маме и о её недолгой жизни.       Сomme toujours, я вернулась к себе, в своё красивое, но кажущееся необжитым убежище, в свою комнату. Я бессильно рухнула на кровать и уставилась в потолок, в который раз чувствуя себя совершенно разбитой. Восемь лет я тешила себя надеждой, что у меня всегда есть возможность коснуться маминой жизни, которой я её лишила, вдохнуть мамин запах, чёрт возьми, а сейчас обнаружила, что эта возможность была устранена il y a beau temps. Сомневаться в том, что бабушка позаботилась о надёжнейшем сокрытии маминых вещей, не приходилось, зная её.       На самом деле проблема была не только в том, что я ничего толком не знаю о маме, но ещё в том, что я никак не могу её понять. Не могу сама прийти к ответам на многие вопросы. Информации слишком мало, и мне остаётся только гадать на кофейной гуще.       Аinsi, мои родители познакомились где-то во времена своих последних курсов. Учились не только на разных факультетах, но и на разных курсах – мама на полтора года младше папы. Увлечения и образ проведения свободного времени у них не совпадали никак, так что я не имею ни малейшего понятия, что подтолкнуло их к знакомству, где, когда и при каких условиях оно состоялось.       С тех пор они, évidemment, общались время от времени. Отец окончил школу в 1978 году и сразу же пошёл в Пожиратели смерти, так что с год они не виделись: мама окончила Хогвартс только в 1979. После встречи возобновились и продолжались минимум год, как я могу судить по дате своего рождения. Или им хватило одного единственного раза?       Главный вопрос: почему, собственно, моя мать давала (дала) моему отцу? Не стоило бы мне предаваться подобным размышлениям, bien sûr, но я же тут решила разбираться в ситуации.       Если смотреть объективно, мой отец не привлекателен внешне. Вообще. Совсем. Сказать, что у него тяжёлый характер – это ещё польстить: раздражительный, нервный, вечно озлобленный язвительный аскетик с пренебрежительным отношением к собственному внешнему виду и склонностью к затворничеству. Похвастаться родословной, связями или состоянием банковского счёта он точно не мог, puisque, если кратко, был нищим полукровкой из неблагополучной семьи. Вряд ли мой отец предстал перед моей матерью эдаким сказочным романтиком и тем самым покорил её, хотя бы потому что не моя мама была и остаётся любовью всей его жизни, ох не она. Папа уже в школе изучал Тёмную магию, а все пуффендуйцы традиционно ратуют против неё. Папа стал Пожирателем смерти в восемнадцать лет, чёрт возьми, и быстро продвигался вверх по иерархии слуг Волан-де-Морта несмотря на своё происхождение.       Моя мать была очень красивой и статной девушкой, как я могу судить по унаследованному от неё лицу и телосложению (la modestie). Она принадлежала к богатой и стариной династии чистокровных волшебников-нейтралов, которые сочетали занятия магической наукой с ведением бизнеса и общественной жизни в магловском мире. Мalheureusement, у меня слишком мало информации, чтобы объективно оценивать маму как личность, но по отзывам она сочетала в себе качества очень хорошего человека и хреновой волшебницы. Хорошо ладила с товарищами по факультету, однако это не помогло обзавестись ей хоть одним настоящим другом.       И вот же угораздило её связаться с моим отцом! Судя по всему, привлёк он её либо умом, либо способностями (хотя едва ли эти его качества могли заинтересовать её с селекционной точки зрения: не похоже, чтобы мама вообще подходила к вопросу с этой стороны), либо…душой? Так или иначе, мама нашла поводы поддерживать связь с папой.       Моей фантазии не хватает на то, чтобы придумать адекватное объяснение тому, как дело у них дошло до секса. Возможность изнасилования я, впрочем, не отрицаю, но и в серьёзный расчёт не беру: у меня и так стойкое сожаление о собственном существовании, так что подтверждение этой мерзкой догадки меня бы добило. Да и не складывается что-то в таком случае.       Но самое интересное начинается дальше. В какой-то момент мама понимает, что беременна, сообщает об этом отцу, и он прямым текстом отказывается от признания отцовства и воспитания будущей меня. Они обрывают друг с другом связь и больше никогда не пересекаются.       На тот момент моей матери восемнадцать лет, на дворе разгар Первой магической войны, к тому же ужасные времена для Эллейнов, а она забеременела от моего отца, помимо всего выше о нём перечисленного поддерживающего в войне сторону, целью которой является истребление всех маглорожденных волшебников во имя чистой волшебной крови.       Главный вопрос на этом моменте: почему она не сделала аборт? Это же было бы самым верным в её ситуации. Или не успела до двенадцати (или сколько там максимальный срок?) недель? Или, или, или, или… И как ей удалось уговорить бабушку не избавляться от меня в самом начале, при том, что она сразу честно сказала ей, кто мой отец? Ничего не понимаю.       Учитывая положительные отзывы о характере и личности мамы, сомневаюсь, что решение сохранить мне жизнь она приняла с мыслью типа «Ха-ха, просто хочу посмотреть, как ты с этим жить будешь». Мне ведь просто невероятно повезло: я взяла у своих родителей лучшее – мамину внешность и папины ум и способности. Случись распределение ген наоборот, всё было бы ещё хреновей, чем сейчас.       Я не могу понять свою мать, и у меня нет ни единой возможности разобраться в её личности и мотивах, благодаря которым я сейчас живу. Я застряла в безвестности, оставалась снедаемой удушающим чувством вины перед мамой, которой стоила жизни, и сожалением о собственном существовании. Понятия не имею, какие могут быть выходы из этой ситуации.       Придя в себя, я осознала, что в ситуацию в принципе можно и не входить, и отвлекла свой терзаемый предположениями разум на занятия домашним заданием на каникулы.       Время меж тем было уже к вечеру, и в пять часов один за другим были доставлены мои заказы – какое-то невероятное количество суши, множество блюд итальянской кухни и праздничный ужин в лучших английских традициях. Мне будет чем заняться в ближайшие сутки.       Я не стала подавать себе ужин на стол, и устроилась в гостиной на диване, перед телевизором. После просмотра повтора рождественской речи Королевы я послонялась по каналам, а затем соорудила себе бесхитростную подборку фильмов – обе части «Одного дома», «Римские каникулы», «Сабрина» и под конец «Завтрак у Тиффани», который я досмотрела часам к четырём утра.       Что ж, такого Рождества у меня ещё не было: я же просто провалялась перед телевизором в обнимку с едой часов десять, вставая только за тем, чтобы принести/унести посуду, налить попить или сходить aux toilettes. На праздник это было мало похоже, bien sûr, но мне было хорошо. Даже не смотря на тяжёлую голову, воспалённые глаза и отчётливое как никогда осознание собственного одиночества.       Под конец празднества я отнесла посуду и оставшуюся еду на кухню, прибрала в гостиной, а затем укуталась в плед и села на пол перед рождественской елью, обхватывая себя руками. Крохотные жёлтые огоньки гирлянд мерцали в темноте комнаты, а я зачарованно смотрела на них и гадала, будет ли у меня когда-нибудь семья, чтобы праздновать Рождество comme il faut. Чтобы было тепло, уютно и весело, и чтобы был смысл запекать целую индейку и самостоятельно готовить полноценный рождественский ужин в лучших английских традициях. Чтобы я была с семьёй, которой у меня нет: родственники ведь не всегда бывают по-настоящему родными, так же, как и жилое здание – это не всегда Дом.       Сейчас такие мечты и размышления о призрачном будущем были слишком туманными и неуловимыми, и надо было принять себя там, где я была в этот момент: совсем одна в огромном доме, сидящая на полу перед рождественской ёлкой и обнимающая саму себя.       Счастливого Рождества и весёлого Нового года, Миллисент Эллейн.