Surreptitious: Diary

      Что ж, в начатой мною и Дамблдором кампании по спасению Гарри первые продвижения – я наконец-то определилась со списком необходимой мне литературы. Если предыдущие четыре месяца список назывался «Мне нужны все книги и научные труды по тёмной магии, что существуют в этом мире», то после многих часов, проведённых в нашей фамильной библиотеке, я выделила полтора десятка конкретных источников с указанием автора, года (или хотя бы века) и страны издания.       Вчера я по этому поводу связалась с Учителем и запросила аудиенцию, и моё прошение было немедленно одобрено с последующим указанием даты и времени – сегодня в три часа дня.       Моё утро, опуская обыденные приготовления к походу в школу, началось с того, что я спустилась к завтраку и в очередной раз удивилась тому, что бабушка дома.       Я приехала к ней в Париж 28-го декабря, она окинула меня взглядом, оценила степень моей болезненной бледности, и сказала, что нужно бы мне вернуть живой цвет лица. Сказано – сделано, и, посвятив 29-е число шопингу, 30-го мы улетели в Доминиканскую республику. Там мы встретили Новый год и пробыли ещё десять дней, после чего вместе вернулись в Лондон: у бабушки тут дела. Три недели с тех пор прошло, а я никак привыкнуть не могу к её присутствию дома. Одиночество затягивает, en effet.       Сегодня же за завтраком выяснилось, что через неделю она снова уезжает à Paris и раньше, чем в апреле, не приедет, и не факт, что вообще приедет. Но зато мы посетим парижскую Неделю моды в марте – это уже точно, так что и я без любимого Парижа не долго куковать буду.       После школы я, по-быстрому пообедав в одиночестве (у бабушки был деловой обед в городе), переоделась, накинула свою мантию и трансгрессировала к границе Хогвартса. Отец, как и обещал, занимался со мной трансгрессией, но, жаль это признавать, мои трансгрессивные навыки не улучшились, и я по-прежнему промахиваюсь. Сегодня вот трансгрессировала на горку и с неё же едва не навернулась. К cчастью, à temps обратилась в орлицу и полетела прямиком к Учителю в кабинет.       К делу мы перешли сразу после приветствий и краткого отчёта о делах, без пустых разговоров. Пока Дамблдор со всем вниманием изучал мой список, я на ментальном уровне общалась с Фоуксом и молилась, что это всё-таки не шизофрения.       По прочтении Дамблдор сначала снял очки, глубокомысленно протёр их рукавом мантии, вернул их на законное место и только потом в лёгкой задумчивости покивал:       - Я сегодня же начну пробивать эти труды по своим каналам. Будет непросто, да и времени много займёт, но подборка действительно полезна, как я могу судить по авторам и названиям. Как ты узнала о них?       Я улыбнулась:       - Мне повезло быть наследницей целой династии учёных, сэр, и объектами их исследований были практически все области магии. Я перебирала научные работы своих предков, читала письма, краткие записки и находила упоминания или даже цитаты, и сделать соответствующие выводы было отнюдь не сложно. Но мне может понадобиться другая литература помимо этих пятнадцати трудов.       - Понимаю. Пока что обращайся ко мне, но я предупрежу о тебе всех, кто может быть полезен, и расскажу, как с кем можно будет выйти на связь позже.       «Позже» – это когда Учителя не станет, догадалась я, и тут же почувствовала это тяжёлое чувство тоски и безысходности. Учителю осталось жить несколько месяцев, после чего царящий пиздец получит новый виток развития. С папой вообще в итоге непонятно что станется, и предполагать я не хочу. Но зато точно знаю, что будет с Гарри, если я не придумаю, как вытащить из него крестраж без опасности для его жизни.       Вызывайте Патронуса.       Мы немного ещё говорили о моём деле по спасению жизни Гарри Поттера, после чего Дамблдор привычно предложил чай, и мы с ним пустились в обсуждение дел Ордена и рутины в Хогвартсе. Я пока что замедлила темпы работы над личными делами Пожирателей и протоколами по борьбе с ними, donc больше слушала, чем отчитывалась.       Потом разговор перекинулся на темы более лёгкие, на мою учёбу в школе, par exemple, а затем и вовсе стих, и какое-то время мы молча наслаждались цитрусовым чаем со свежими сдобными булочками.       - Ты так похожа на своего отца, Миллисент, - неожиданно сказал Учитель, когда я заметила его изучающий взгляд на своём лице. – Больше, чем я когда-либо мог ожидать, ты будешь.       Я едва не поперхнулась чайком и подняла взгляд на Дамблдора:       - Профессор, если вас что-то во мне не устраивает, вы можете сказать это не так завуалированно, я не обижусь.       На лице Учителя появилось выражение, будто он услышал подтверждение своим словам, и, посмеявшись, он пояснил:       - Я не знал Эмили лично, поэтому могу ошибаться, но чем дольше я смотрю на тебя, тем отчётливей вижу Северуса.       «Чем дольше смотришь, тем больше видишь, воистину», - пронеслось в моих мыслях, но вслух я сказала только:       - Это странно, - и сопроводила фразу самым дезориентированным взглядом.       - Не то, что ты привыкла бы слышать, понимаю, - Учитель мягко усмехнулся.       - Вы бы хоть уточнили, чем именно я на папу похожа, а то при всей разносторонности его личности эта аллюзия может быть вообще не комплиментом.       - Это абстрактное, Милли, но хорошее и заметное, если знать вас обоих, тебя и твоего отца, так, как вас знаю я.       После этого странного открытия – моей похожести на папу – я стала не самым активным собеседником, поскольку была крайне удивлена услышать подобное. Для того, чтобы пересчитать людей, знающих о нашем родстве, хватит пальцев одной руки, и уж точно никто из них в здравом уме и твёрдой памяти не сказал бы, что я похожа на отца. От Минни и бабушки я слышала только то, что я – копия своей матери. Папа этот оборот тоже использовал, но уже для того, чтобы сообщить мне, что я тупая и бесталанная.       Либо Дамблдор совсем плох, либо действительно копнул глубже.       Когда закончился последний урок, мы с профессором распрощались, и я поскакала в башню Гриффиндора дабы навестить дорогих друзей. Они были на месте и очень мне обрадовались, и я замечательно провела с ними два часа времени, болтая за жизнь, обсуждая последние новости и даже с уроками Гарри, Рону и Невиллу немного помогла. Гарри в очередной раз восхищался Принцем-полукровкой и его учебником, а я реагировала с тщательным безразличием и припоминала первый раз, когда друг показывал мне отредактированный мной же учебник. Пришлось постараться тогда, чтобы на все предположения и риторические вопросы ответить максимально нейтрально, ничего не выдавая и ничего не отрицая, avec intérêt feint.       Но мне было весело, и я осознала, что мне недоставало друзей с нашей последней встречи почти два месяца назад. Чтобы в полной мере охарактеризовать недостаток друзей в моей жизни скажу, что несколько раз я почти заговорила с одноклассниками, но всё-таки не заговорила, вовремя успевая одёрнуть себя всякий раз, когда хотелось потрепаться. А ещё мне очень не хватает Сириуса. Сколько раз после школы или в выходные, когда у меня было свободное время, в голове моей вспыхивала мысль: «А поеду-ка я к Сириусу на Гриммо!». А потом с разочарованием вспоминала, что нет, не поеду, потому что Сириуса уже нет в живых. И я шла учиться дальше.       С гриффиндорцами я засиделась почти до самого ужина и, впервые за несколько часов обратив внимание на часы, оперативно свернула веселье и под благовидным предлогом «мне ещё кучу уроков на завтра делать» свалила.       Не навестить отца я не могла, особенно после того, как Учитель сказал мне, что я на него похожа, c'est pourquoi я из башни Гриффиндора отправилась сразу к папиным покоям. Понять, что что-то не так, не составило труда: до того, как я тихонько постучалась и вошла, папа сидел за рабочим столом, сложив на него руки и уронив на них голову. При моём вторжении отец вздрогнул, поднял взгляд, но, опознав меня, молча опустился обратно, упираясь в руки уже не лбом, а подбородком, и прикрыл глаза.       Он выглядел непривычно-вымотанным и разбитым, совсем уставшим, и это впечатление усиливалось не только его позой и воцарившейся в комнате атмосферой, но и деталями более мелкими – пугающим жёлто-серым оттенком кожи, осунувшимся лицом и тёмными кругами, залёгшими под воспалёнными от недосыпа глазами. Мой отец никогда особо здоровым не выглядел, сколько я его помню, но сколько же дней нужно было не спать, чтобы выглядеть так, как он выглядит сейчас?       Я бесшумно прошла к отцовскому рабочему столу и опустилась на колени рядом с его стулом. Отец не отреагировал.       - Пап, что с тобой? – я старалась звучать как можно тише, но обеспокоенность в моём голосе была отчётливой. – Ты не заболел?       Я коснулась его плеча, и папу всего передёрнуло, но tout de même он не воспротивился, когда я невесомо приобняла его за плечи. Пару секунд спустя отец едва заметно покачал готовой и ответил не громче, чем я спрашивала:       - Я просто устал.       Из-за падающих на лицо сальных прядей чёрных волос видеть выражение его лица было сложно, но я заметила, что глаза он так и не открыл. Несколько долгих секунд спустя я ласково потрепала папу по плечу и сказала мягко:       - Однажды всё станет проще и лучше, вот увидишь.       Не могу утверждать, что я точно определила причину его усталости, и боялась попасть впросак: peut-être, папа имел в виду не разгорающуюся в магическом обществе войну, роль двойного агента и связанные с этим трудности, а проблемы повседневные. Он вот как раз сидел, окружённый бесчисленными свитками пергамента с домашними работами по Защите.       Вместо того, чтобы обвинить меня в оптимизме, вере в светлое будущее и прочих глупостях, отец только едва слышно усмехнулся, и я поняла, что дело дрянь: когда это он упускал такие плодородные поводы для стёба?       Поднявшись на ноги, я окинула взглядом окружавшую папу гору свитков, учебников по ЗОТИ, и решительно сказала:       - Ложись спать. Я сама проверю всё это в своей комнате и верну сюда.       И, не теряя времени, вытряхнула из рукава палочку и принялась собирать всё это добро в единую кучу.       Отец явно был удивлён моими словами и действиями, и по этому поводу даже сел ровно, открыл глаза и молча наблюдал за мной какое-то время.       - Спасибо, - прозвучал его голос глухо, но искренне, когда нехилая стопка пергаментов была готова к транспортировке.       Я посмотрела на отца с неким удивлением, взглянула ему в глаза, а затем, оставив бумажную гору и палочку на столе, прошла к папе и обняла его за плечи, наклонившись. Он, немного подумав, прислонился головой к моему плечу и коснулся рукой моей руки, оголённого запястья, будто хотел убедиться, что я живая и тёплая.       Хорошие у меня с отцом отношения или нет, похожа я на него в действительности или нет, любит он меня хоть немного или нет – это не так уж важно. Я просто хочу, чтобы папа был в порядке.       - Выпей снотворного, чтобы проспать до утра, - тихо и совсем необязательно посоветовала я, невесомо погладив папу по голове, прежде чем отстраниться. – А послезавтра уже выходные, отдохнёшь хорошенько, выспишься.       Папа не пытался удержать меня, когда я выпустила его из своих объятий и выпрямилась, а затем, когда я с помощью палочки поднимала стопку пергаментов и учебников, поднялся со своего места сам и поинтересовался у меня на прощание:       - Как у тебя дела?       - Хорошо, - почти не соврала я, улыбнувшись. – Спокойной ночи!       В давно оставленной мною комнатке было по-прежнему тесно, но уютно. Прежде чем садиться за проверку ученических творений, я переоделась в более удобную, почти домашнюю одежду, порадовалась тому, что мне можно было оставить какую-то часть шмотья здесь на хранение, а затем вызвала Рикки и попросила у него ужин. Потом отправила домой Патронуса и объяснилась, почему не явилась ужинать, и почему буду поздно. Бабушка ответила, что всё норм, и что она подготовит мне школьную форму и сумку на завтра.       Что я могу сказать о внезапно свалившейся на мне возможности проверить кучу ученических работ по Защите от Тёмных искусств? Много чего. Во-первых, папа давно, à ce qu'il paraît, забросил это дело: среди всего обнаружилась горстка эссе, написанных третьекурсниками ещё в декабре. Во-вторых, по части теории ЗОТИ я тоже была не так чтобы сильна, поэтому постоянно приходилось сверяться с учебниками. В-третьих, ученические почерки, стиль оформления работ и слог были далеко не всегда хороши. Знатно заебавшись под конец, я всё-таки проверила все работы и, как и обещала, отнесла это добро обратно к отцу в покои. Времени было уже к одиннадцати, и красться коридорами наружу, замотавшись в мантию, было не огонь.       Бабушка оставила для меня свет в холле и коридорах, однако дожидаться не стала и легла спать. И на том спасибо.       Время на часах и предстоящий традиционный подъём в восьмом часу утра не располагали к долгому принятию ванны, как я это любила, но двадцать минут на ванну я всё-таки потратила. Потом, переодевшись в пижаму, перепроверила собранную бабушкой сумку, доложила пару дополнительных книг, о необходимости которых ба и подозревать не могла.       Что до моей любимой магловской школы, то я недавно решила, что что-то слишком скучно я живу, и решила попытаться выбить для себя возможность окончить школу экстерном, из десятого класса по окончании этого учебного года поступить сразу в выпускной двенадцатый. А почему бы и да? С учёбой у меня никогда проблем не было, я круглая отличница, да и программа за одиннадцатый класс вполне пригодна для самостоятельного изучения: я успела купить и изучить учебники.       Что по поводу моих смелых амбиций подумает администрация школы – это уже другой, очень важный вопрос, рассмотреть который я попросила лично директора в официальном письме, отправленном только вчера. J’espère, моё прошение хотя бы примут во внимание, потому что я успела загореться идеей и полюбить возможность окончить школу на год раньше положенного.       До надвигающейся войны во всём её величии осталось совсем немного, её результаты плохо предсказуемы, поэтому приятно планировать что-то совершенно спокойное и никак с войной не связанное. Для своей школы я просто умненькая и амбициозная отличница, и это замечательно: хоть где-то у меня никаких проблем.       Весь пиздец моей жизни кроется по другую сторону Статута о секретности.