Surreptitious: Diary

      Сегодняшний день начался прошлой ночью, как бы странно это ни звучало. Фоукс разбудил меня в начале четвёртого, пожарищем появившись посреди моей комнаты и окликнув тогда ещё спящую меня душераздирающим воплем. Такое пробуждение не предвещало ничего хорошего, подумалось мне, когда я пришла в себя, и была права. Фоуксу не пришлось ничего объяснять: понять, что Дамблдора не стало, не составило труда.       Прозаичная строчка о том, что я почувствовала, как в тот же миг умерла часть моей души, была бы весьма кстати. Я знала, что Учитель вот-вот уйдёт навсегда, я свыклась с этой мыслью и готовилась отпустить его, но принесённая Фоуксом на хвосте новость была подобна удару под дых.       Следом меня настигло пугающее осознание – ничто уже не будет прежним. В моей жизни так точно.       Начало непростой ночи было положено. Я осталась в постели, только выползла из-под одеяла частично. Фоукс ничком лежал у меня на груди раскинув крылья и уткнувшись клювом куда-то мне в шею. И надрывно – по птичьим меркам – рыдал. А я слушала его и понимала, что даже заплакать не могу – до того сильным было опустошение.       Он сделал для меня так много, мой Учитель. Если бы не он, моя нынешняя жизнь, догадываюсь, была бы совсем другой. К примеру, мы бы с бабушкой могли не вернуться в Англию, когда настала моя пора идти в школу. Я бы могла учиться в какой-нибудь элитной школе в Париже и обучаться магии на дому под предводительством преподавателей из Шармбатона, а может, бабушка даже отправила бы меня в сам Шармбатон, что маловероятно, учитывая её пристрастия к классическому образованию. Я бы могла никогда не познакомиться с собственным отцом и знать об Эллейнах ещё меньше, чем я знаю сейчас. У меня не было бы одного из тех двух людей, которые относились ко мне с теплотой. Второй такой человек – Минни.       В памяти сам собой всплыл эпизод примерно десятилетней давности. Мне тогда было семь лет, и я впервые оказалась в Хогвартсе на относительно долгий период времени – целую неделю. Было лето, и уж не помню почему кроме Дамблдора, Минни и папы никого во всей округе не было. Я в ту пору волшебной палочки ещё не получила, но она и не нужна была для теоретического экскурса в разные разделы магии.       В тот день со мной занимался Дамблдор, день был насыщенный в связи с этим. В какой-то момент Учитель отлучился по делам и оставил меня одну в своём кабинете. Я была до того уставшей, что книгам, магическим приборам и забавам с Фоуксом предпочла отдохнуть на маленьком диванчике у стены.       Мои намерения не предполагали дневной сон, но всё-таки я задремала, и из полноценного сна в крепкую полудрёму меня выдернуло возвращение Учителя. Вместо того, чтобы меня разбудить и вернуть к занятиям, он заботливо укрыл меня пледом, и я мысленно поблагодарила его за это, готовясь провалиться в сон.       Но несколько секунд спустя дверь вновь открылась, и я услышала чьи-то едва слышные шаги, оттого и осталась на этой грани между сном и бодрствованием – когда слышишь и осознаёшь происходящее вокруг, но сил или желания открыть глаза или вообще подать признак жизни совершенно нет.       Это был папа. Они с Дамблдором тихо перекинулись парой фраз, стараясь не нарушить мой покой, а после этого отец, évidemment, обратил внимание на меня саму, и после каких-то секунд молчания поинтересовался у Учителя:       - Неужели она действительно вас не раздражает?       Это было сказано с таким холодом и неприязнью, что моей сонливости как не бывало, хоть признака жизни я так и не подала, только крепко сжала в кулак ладонь, лежавшую под маленькой подушкой. Какие-то части меня ещё надеялись, что он имел ввиду не меня, но я ведь знала, что это не так.       - Как же она может раздражать, Северус? – недоумённо спросил Дамблдор после бесконечно долгих секунд тишины, в которые я боялась услышать что-то вроде: «Раздражает, но потерпеть придётся». – Смышлёная и прилежная ученица, на редкость способный ребёнок.       - Она шумная и болтливая, - гнул своё папа.       - «Шумная и болтливая»? Мы сейчас точно о Миллисент говорим? – напряжённое недоумение в голосе Учителя сменилось слегка нервной иронией. – Я не встречал ребёнка спокойнее и выдержанней неё, а подобной ей усидчивостью не каждый старшекурсник может похвастаться.       Отец повременил с ответом, а потом брезгливо заметил:       - Я бы не рискнул называть её смышлёной и способной уже сейчас. Она наверняка точно такая же, как и её мать – глупая и бездарная, просто дайте ей время.       Было бы честным с моей стороны дать понять, что я не сплю и всё слышу, bien plus – очень хотелось демонстративно обидеться на папу за всё им сказанное, но я продолжала «спать», потому что знала, что ничего не добьюсь своей демонстративной обидой: отцу абсолютно всё равно, и он легко может повторить всё то же самое, глядя прямо мне в глаза. А так хоть не выдам себя, что подслушивала, и сохраню имидж ребёнка смышлёного, спокойного и выдержанного.       - Если Миллисент действительно похожа на свою мать не только внешне, но и внутренне, то ты недооценил Эмили слишком сильно, Северус, только и всего.       По тону Дамблдора можно было понять, что он больше не намерен выслушивать оскорбления в мой адрес, и папа без труда это узрел. Сухо попрощавшись, он покинул кабинет, и какое-то время стояла тишина.       Затем раздался шорох, шаги, и я почувствовала, что Учитель встал у диванчика, на котором я старательно разыгрывала глубокий сон. Дамблдор смотрел на меня несколько секунд, а затем ласково погладил меня по голове, и в этом жесте я ощутила столько любви и заботы, что на какие-то мгновения пустота, боль и холод, охватившие меня после слов отца, отступили, смазались и сделались незначительными.       После учитель вернулся к своим делам, а вскоре и вовсе покинул кабинет вслед за моим отцом, и следующие полчаса, когда строить из себя Спящую красавицу было уже не перед кем, невидящим взглядом пялилась в паркетный пол.       О, я слишком хорошо помню себя семилетней, теряющейся в попытках понять, за что меня так ненавидят мои родные люди.       Еn principe, так прошло всё моё детство: пока папа и бабушка давали мне понять, что лучше бы меня не было, Минни и Дамблдор заставляли меня думать об обратном, за что я благодарна им слишком сильно, чтобы благодарность эта могла уместиться в слова.       И вот теперь мой Учитель ушёл навсегда, и я ощутила себя потерянной и беззащитной, а потом поняла, что его уход – просто очередной этап моего взросления. Это нормально, когда уходят старшие наставники. Это нормально. Осталось только убедить в этом себя, там уже можно будет жить дальше.       Смысла в попытках расспросить плачущего на моей груди Фоукса не было, а узнать подробнее о событиях сегодняшней ночи было слишком важно: вдруг требуется моя помощь или участие, а я тут сплю. Орден, впрочем, меня не вызывал – это точно.       Альтернативный источник информации, пожалуй, был только один, и я не была уверена, насколько уместным будет воспользоваться им сейчас.       «Папа?» - осторожно позвала я, закрывая глаза и переходя к сосредоточению на ментальной связи. И вскоре поняла, почувствовала, что отец на связи. – «Как ты? Где ты сейчас?»       «В поместье Малфоев», - раздались прямо в моей голове папины мысли. – «Лорд вне себя от счастья, Пожиратели празднуют, я почиваю на лаврах главного и лучшего слуги, очень хочется сдохнуть».       В подтверждение его слов в моё сознание хлынули расплывчатые образы своеобразной вечеринки, имевшей место быть совсем недавно, а может и продолжавшейся сейчас в Малфой-мэноре. Одобрительные оклики, безумный торжествующий хохот, сумбурные восклицания, шум и гам. Виды роскошно обставленных комнат, огромное количество Пожирателей в чёрных одеждах, вид бьющегося в конвульсиях Круциатуса Драко – огрёб парень от своего Хозяина за невыполненное дело. Дальше было неясное месиво – Хогвартс видевшийся полем боя, паника и летающие туда-сюда боевые заклинания.       Но это не было худшим, что прислал мне папа. Самым жутким были его собственные эмоции, накрывшие меня с головой. Удушающее чёрное отчаянье, сильнейшая душевная боль, самый настоящий ужас, отвращение к самому себе, бессилие, полнейшее опустошение и утеря всякой веры в хоть какое-нибудь будущее. Казалось, кто-то впустил в мою комнату давно не евшего дементора.       Инстинкт самосохранения, зная, что это возможно, наставал на послаблении ментальной связи, но я прочувствовала всё, что чувствовал отец, от начала и до конца: по логике, если он делится эмоциями в полной мере, то и переживать их будет не так остро. А если папе от этого будет хоть немного легче, я готова чувствовать этот ужасающий набор эмоций на перманентной основе.       «Ну-ну, пап, мне и делу жизни Дамблдора ты нужен живым и невредимым», - смогла я, à la fin, ответить, стараясь придать мысли живой и местами даже оптимистичный окрас.       «Орден уже поставил тебя в известность обо всём случившемся?»       «Нет. Прилетел Фоукс, он и сейчас со мной. Ослабь, пожалуйста, контроль над именем, а то, боюсь, обо мне так и не вспомнят. Что было вообще? Раненые, погибшие есть?»       «Не знаю. Не хочу знать. Но Поттер в порядке, я взял его на себя и дождался, пока остальные не добрались до границы трансгрессии.»       Новость о том, что Гарри в порядке, меня несколько воодушевила: есть смысл продолжать работу над поиском способа уничтожения в нём крестража. Тот ещё геморрой, bien sûr, но хоть друг жив. Но вот всё ли так хорошо у Луны, Гермионы, Невилла и Рона? У остальных учеников? У преподавателей? Как там Минни?       «Это славно. Я сообщу тебе, как только узнаю подробности.»       Некоторое время стояла тишина, хоть ментальной связи мы не разрывали.       «Будь осторожна, прошу тебя», - снова «заговорил» папа. – «Всегда держи палочку при себе, будь осмотрительна и бдительна, не устраивай самодеятельности, не влезь никуда, занимайся своим делом, оставайся на связи.»       «Да-да, папуль, я чётко помню все указания Дамблдора.»       «Это не указания Дамблдора. Это моя собственная к тебе просьба. Я боюсь, что с тобой что-нибудь случится.»       Пожалуй, это послание от отца заняло первую строчку в рейтинге вещей, которые я не ожидала услышать cette nuit или вообще. Словами не описать, до чего это было трогательно. Кажется, у нас с папой прогресс в отношениях.       «О, да, конечно, я буду осторожной, обещаю», - поспешно исправилась я. – «У меня к тебе, в принципе, те же самые просьбы: береги себя, будь осторожен и выходи на связь хоть ненадолго при каждой возможности.»       На том и условились, и больше ни о чём не говорили, хоть связь так и не разорвали до самого утра. Фоукс plus ou moins успокоился, пришедшие от отца тяжкие эмоции поблекли, и я даже задремала. Не знаю, спал ли отец, но сомневаюсь, что спал.       Мистер Бруствер прислал Патронуса в начале девятого, чем меня слегка взбесил: такое ощущение, будто дожидался приличного часа, чтобы оповестить меня, хотя темы повестки дня достойны того, чтобы ради них будить хоть среди ночи. Из краткой сводки того, что должно было быть для меня новостями, я вычленила два главных факта – погибших с нашей стороны нет, а экстренное совещание Ордена состоится в половину десятого на Гриммо.       После трудной и бессонной ночи я выглядела как относительно свежий труп, но контрастный душ, мытьё головы, слой косметики и пол-литра чёрного кофе сделали своё дело – я стала выглядеть живой, и в голове прояснилось, хотя лучше бы не прояснялось, puisque люблю я пофантазировать и накрутить себя.       Сontrairement à mes attentes, Фоукс не захотел остаться, и улетел ещё до того, как я покинула дом, но обещал вернуться спросил, можно ли ему навещать меня время от времени. Я, разумеется, не возражала, но всё же обиделась: я думала, Фоукс останется со мной теперь, однако у феникса были свои планы, видимо.       На собрание я приехала вовремя, даже опередив некоторых, и заняла любимое место, приготовившись выслушивать рассказы с места ночных событий. Единожды ко мне прицепился мистер Грюм, отстегнув ехидное замечание о том, что в режиме военной обстановки мне стоило бы носить обувь удобнее и практичнее, чем босоножки на высоком каблуке. Я огрызнулась, сказав, что острые каблуки – это вторая после волшебной палочки вещь, которой я могу нанести тяжкие телесные повреждения в случае опасности. Аластор проворчал что-то про мою несносную женскую натуру и уковылял усиливать защиту дома.       Ответы на главные вопросы – всё ли в порядке с моими друзьями и Минни – я получила незамедлительно, все остальные раненые и вообще участвовавшие в битве с Пожирателями интересовали меня поскольку постольку. Дальнейшее времяпрепровождение с товарищами по Ордену было для меня подобно длительному упражнению на актёрское мастерство: где надо – удивлялась, где надо – хмурилась и качала головой, где надо – изображала задумчивость et ainsi de suite.       Отдельным удовольствием было выслушивать, как костерили моего отца за предательство и убийство Дамблдора и последующий побег с Пожирателями. Появилась пророческая мысль, что однажды мне придётся встать между папой и людьми, которым очень хотелось бы устроить самосуд.       Потом меня несколько удивили, сказав, что в выданной всем лично Дамблдором программе анти-Волан-де-Мортовских мероприятий на лето меня не значится ни разу, следовательно, я свободна до начала осени. Каков мил и заботлив мой Учитель, организовал мне каникулы перед окончательным пиздецом. Естественно, мне нужно быть постоянно на связи, но в общем и целом я могу отправляться на все четыре стороны.       А вот с сентября я назначаюсь главным тактическим координатором борьбы Ордена с Пожирателями и всем, что те после себя оставляют. В соучастники Дамблдор назначил мне Ремуса и Кингсли. Всё это мистер Грюм сообщал мне с интонацией «хотела пахать – паши, девочка». Ну, блядь, спасибо, всегда мечтала.       Перед тем, как я ушла, мне сообщили, что похороны Дамблдора назначены на послезавтра, и я обязалась быть. Куда ж мне деваться. Не проводить одного из самых важных и близких мне в жизни людей в последний путь я не могу.       Был полдень, когда я вышла на улицу с вызвавшейся проводить меня Тонкс. Только тогда я, наконец, обратила внимание на то, что моя подруга как-то ожила с момента нашей последней встречи, и вообще тяжесть событий последних суток в её лице смешивалась с какой-то тщательно скрываемой радостью. На мой прямой вопрос Дора, поколебавшись, уместным ли это будет в такой ужасный день, сказала, что теперь они с Римусом вместе. Я искренне порадовалась за них двоих, и забыла о новости сразу же, как села в такси: чужая личная жизнь меня сейчас волнует в последнюю очередь.       По пути домой, лениво наблюдая за проносящимися за окном кэба лондонскими видами, я осознала дата 30-го июня отныне будет для меня дважды памятной. У мамы день рождения в этот же день. Если бы не я, маме бы сегодня исполнилось тридцать шесть.       Обязательно нужно будет добраться до кладбища сегодня, но позже. У меня есть одна неотложное дело.       Дома я не задержалась: перехватила немного еды, соорудила себе порт-ключ и отправилась с ним в Сен-Максим.       - Миллисент? – удивилась мне бабушка, открыв дверь и пропуская меня внутрь. – Что случилось?       - Нужно поговорить, - ответила я. – Разговор серьёзный и не терпит отлагательств.       По бабушке было видно, что её летний ритм жизни, к которому она перешла чуть меньше месяца назад, не приспособлен к серьёзным разговорам, но она быстро собралась, и пару минут спустя мы уже устроились в гостиной.       Для начала я без всякой лишней подробности обрисовала ей план Дамблдора по борьбе с Волан-де-Мортом, и главной моей целью было донести до бабушки, что мой отец стопроцентно на стороне добра, хоть должно казаться иначе, а я – по уши в делах Ордена. Потом я сообщила, что этой ночью папа убил Дамблдора, и бабушка этому не удивилась, так как уже знала, что так и было запланировано.       А вот после мы перешли к обсуждению и планированию будущего. Начала я с самого опасного вопроса:       - Боюсь, в этом году придётся отменить традиционный отдых здесь, в Сен-Максиме, с Минни. И вообще прекратить с ней общение на какое-то время. Это необходимость.       Взгляд бабушкиных голубых глаз был бесценен. Она явно не оценила то, что я решительно хочу отнять у неё самое ценное – Минни, последнюю ниточку, связывающую бабушку с той, другой жизнью, в которой она была счастлива.       Было очень непросто убедить бабулю, что действительно никак нельзя обойтись без временного разрыва с Минни, и я использовала все доводы, что были у меня в запасе – Защита моего имени, непосвящённость Минни в план Дамблдора и далее по тексту. В конце-концом, не меньше, чем через полчаса ожесточённого спора, бабушка сдалась, но явно не смирилась.       Потом мы перешли к обсуждениям вопросов безопасности, и тут бабушка ничего нового не услышала, поскольку кто к ней полезет, если она почти всегда находится на территории Франции.       - И всё-таки, ба, пожалуйста, будь осторожней, - попросила я на бабушкину отмашку в ответ на мои речи о безопасности. – Как Эллейнов, нас обеих предсказуемо могут убить Пожиратели за «предательство крови». А я не хочу, чтобы ты пострадала в войне, к которой не имеешь отношения.       Бабушка грустно и с каким-то безразличием усмехнулась, а потом едва слышно спросила:       - Думаешь, я сильно хотела жить после того, как их всех не стало?       Вопрос риторический, но оттого не менее жуткий. Страшно было представить, как она жила, лишившись всех родных людей практически в одночасье, и как находит силы продолжать жить. А ведь бабуле приходилось ещё и заботиться обо мне, убийце её дочери, последнего члена семьи, который у неё оставался.       До чего я себя за это ненавижу.       Я так ничего и не ответила, потому что что тут ответишь. D'ailleurs, ба не стала развивать тему.       - Есть хочешь? – внезапно поинтересовалась она.       - Всегда, - отозвалась я, слегка потерявшись в пространстве и времени.       - Поехали, пообедаем где-нибудь. Дай мне десять минут на сборы.       Так мы и оказались в нашем излюбленном месте – ресторане средиземноморской кухни на побережье. Достойно запечатления было лицо официанта, когда я заказала себе «Цезарь» с креветками, пиццу с дарами моря, гаспачо, стейк по-португальски и тирамису. Бабушка-то давно привыкла к моим аппетитам, а вот он явно заподозрил меня в булимии. Но мне было всё равно: у меня вся жизнь теперь как один большой стресс, а еда – лучшее против него лекарство.       - Кстати о твоих переводных экзаменах, Миллисент, - заговорила бабушка вскоре после того, как принесли блюда. – Я более чем довольна твоими результатами, поэтому никак не могу оставить тебя без должного вознаграждения.       Я заинтересованно отвлеклась от своего салата и подняла взгляд. Прошла уже неделя с начала каникул, которым предшествовала череда экзаменов, и в итоге я в лучших традициях себя сдала всё на отлично и получила аттестат об окончании средней школы и допуск в двенадцатый класс, как и хотела.       - Думаю, машина была бы в самый раз, - предложила бабуля, и я оторопела:       - Машина? – я-то думала, как обычно обойдусь определённой суммой денег или чем-нибудь ювелирным, а тут такой профит. Однако реалист во мне немедля проснулся: - Погоди, мне же шестнадцать всего, а в Британии, pour autant que je me souvienne, за руль можно садиться с семнадцати, да и то в присутствии взрослого.       - Умоляю тебя, никто не будет проверять, сколько тебе лет и ездишь ли ты в сопровождении кого-нибудь взрослого, - слегка раздражённо бросила бабушка. – Просто не нарушай правила дорожного движения, правильно паркуйся, и всё будет отлично. Я научу тебя водить летом и договорюсь об экзамене для тебя на осень – у меня есть нужные связи. А после семнадцатилетия выберешь машину, какую захочешь, и я её тебе куплю.       - Ого, спасибо огромное! –просияла я бабушке. – Чем будет ограничен мой выбор автомобиля?       - Пределами разумного, - ба мягко усмехнулась. – Обсудим это позже.       Мы вернулись к поеданию заказанного, и я, утрамбовывая в себя еду, думала, что этот день уже не беспросветно-ужасный. Ба определённо умеет порадовать. Машина! Я и не мечтала о столь щедром вознаграждении моих учебных достижений.       Двумя часами позже я порт-ключом вернула себя домой, на крыльцо семейного особняка, и вмиг замёрзла: в Сен-Максиме было по-летнему жарко и солнечно, а вот в Лондоне – что-то около двадцати градусов тепла, переменная облачность и прохладный ветерок.       Дело было к вечеру, и хоть теперь темнело уже позже, я не стала терять время – взяла такси и поехала на кладбище, по пути заскочив в цветочный за двумя букетами цветов: бабушка, зная, что я поеду к маме, попросила возложить цветы от её имени. Как это обычно делала бабушка, я купила букет нежно-розовых пионов от её лица, и шикарный букет ромашек от своего.       Привычным маршрутом идя к маминой могиле, я абстрагировалась от происходящего и думала только о том, что вот как раз для этой поездки стоило бы надеть обувь на плоском ходу, а не те самые босоножки на шпильках. Да, лучше думать об этом и пытаться не навернуться по дороге.       Всё было таким же, как и всегда: густые деревья, аккуратное надгробие и тишина вокруг, ни одной живой души.       Я осторожно устроила привезённые цветы у белой мраморной плиты и встала напротив неё, бессильно глядя на золотистые гравировки.

Эмили Вивьен Эллейн

30 июня 1961 – 16 ноября 1980

      Если бы мама была жива, я бы могла лично вручить ей такой же букет ромашек, поздравляя с тридцать шестым днём рождения, как только она проснулась бы. Я бы обязательно крепко-крепко её обняла, чтобы она знала, что она самая лучшая и любимая мама на свете. Я бы испекла ей торт наподобие тех, что пеку папе на день рождения последние два года, это было бы что-нибудь лёгкое и белое, с воздушным безе и красными ягодами. Мы бы могли пойти с мамой гулять днём, прошлись бы по магазинам, чтобы выбрать ей подарок, а вечером поужинали бы в ресторане, потом закупились бы вкусностями и до ночи смотрели бы фильмы, болтая обо всём на свете.       Да, в какой-нибудь параллельной вселенной всё обязательно случилось бы так. Но во вселенной, в которой вынуждена существовать я, маме всегда будет девятнадцать.       - С днём рожденья, мама, - тихонько проговорила я прежде чем уйти, а затем резко развернулась и направилась прочь, пока не потеряла остатки самообладания.       Идя по главной аллее кладбища к выходу и глядя на сумеречное небо, молясь, чтобы не потекла тушь, я поняла, что хочу уехать. Не трансгрессировать, не отправиться с порт-ключом, а именно уехать, отправиться в путь. Что лучше помогает подумать обо всём и взглянуть на ситуацию со стороны, если не долгая дорога? Мне всегда помогает.       Я просто хочу уехать и хоть ненадолго оставить весь этот ужас за пределами досягаемости. Мне нужно отвлечься перед тем, как прыгнуть в омут с головой, и на это у меня есть оставшиеся два летних месяца.       С сентября вообще всё в моей жизни будет по-другому. Только преследующий меня пиздец, как данность, останется. C’est ma vie.       Марии уже не было, когда я ушла, но она оставила мне ужин, к которому я притронулась только поздним вечером, поскольку была, во-первых, сыта после посещения ресторана, а во-вторых, мне нужно было полежать на полу лицом в ковёр и подумать о том, что кармический долг за прошлую жизнь слишком велик, раз на меня взваливается вся эта неведомая поебень. Что же я натворила в прошлой жизни?       Я рано легла спать, потому что день был бесконечно долгим и трудным. Перед сном связалась с папой, чтобы удостовериться, что ему хуже, чем мне он ещё жив, и поделиться с ним раздобытой информацией.       На завтра не было запланировано ничего. Абсолютно никаких планов, и это удручало, потому что этот день нужно будет как-то пережить. Буду учиться, займусь делами Пожирателей… Что-нибудь да придумаю.       А послезавтра нужно будет отправиться в Хогвартс на похороны моего Учителя.       Мне будет очень вас не хватать, профессор Дамблдор.