Surreptitious: Diary

      Мою жизнь больше нельзя назвать скучной. К осознанию этой немного пугающей мысли я шла всю первую учебную неделю, и вот сегодня, только проснувшись, пришла к принятию этого факта. Не знаю, надолго ли, но моя жизнь больше не скучная.       Прошла неделя в новом классе, и я кое-как свыклась с тем, что меня радушно приняли в компанию – Нэнси даже сказала вчера, что я подобна кусочку паззла, которого им всегда недоставало. Боюсь сделать conclusion hâtive, но, кажется, ещё немного, и я смогу назвать их всех друзьями.       Вчера мы с бабушкой посетили ужин в особняке Милвертонов, расположенном на северо-западе Лондона, и познакомились с родителями моей новой подруги, а также обговорили моё участие в Балу дебютанток и сопутствующие вопросы. Моя бабушка отлично поладила с родителями Патриции, а я в свою очередь понравилась им.       Отец Патриции крупный банкир, и Патриция очень похожа на него и внешне, и характером (спокойная, строгая и любит держать всё под контролем, но притом и заботливая тоже), и вообще у них очень хорошие отношения – Пат папина дочка, это заметно сразу. Мама Патриции – бывшая успешная актриса театра, ныне – не менее успешный меценат, общественный деятель и вся из себя светская львица. Она…творческая личность, да: яркая и эмоциональная, с такими людьми, как она, скучно не бывает. Ещё у Патриции есть младший брат, Скотт. Ему двенадцать, и он учится в Итоне.       Миссис Милвертон одобрила мою кандидатуру дебютантки, и с этим её решением весь гигантский механизм был запущен. Меньше, чем через месяц, я буду представлена ко двору. До тех пор нужно управиться с делами очень сложными – пошив бального платья, разработка моего образа, репетиции и сопровождение.       Немного о Джоне, самом явном моём варианте в качестве сопровождения на бал. В среду Патриция скромно умолчала о нём несколько потрясающих деталей, которые вскрылись вчера устами её мамы.       Джонатан Стаффорд – сын Френсиса Стаффорда, герцога Бекенгемского, и единственный наследник титула. Бывают в жизни повороты, к которым никак не можешь быть готовым, и это был как раз один из таких. У меня есть все шансы блистать на Балу дебютанток с, мать его, будущим герцогом!       Балы дебютанток, проводимые королевской семьёй, несколько изменились в своей сути за последние сто лет. Это больше не ярмарка потенциальных невест, это – представление самой себя всему высшему свету разом, вне маленького великосветского общества, в котором ты вращалась раньше. И успешный дебют способен обеспечить лучшие связи, какие только можно сыскать на нашем маленьком острове. А если ты и до дебюта общалась с влиятельными людьми и тебя есть, кому порекомендовать и сопроводить, – то это весомый плюс в твою копилку.       Мне нужно подать себя в лучшем свете. Вот почему мне нужен молодой герцог Бекенгемский.       Он позвонил около десяти утра, и я спускалась в гостиную тем самым темпом, когда ты и не медлишь, и не спешишь – приучаю себя к этим светским повадкам. Вообще-то хотелось воспользоваться длиной ног и какой-никакой физической подготовкой, чтобы добраться до телефона как можно скорее, но в то же время я нервничала: Джон первый парень, который звонит мне, как, ну, парень.       Как я до этого дошла?       Разговор продлился недолго. После традиционных вежливых приветствий мы договорились о ланче в ресторане отеля «Кенсингтон» сегодня, в двенадцать дня: решили, что вопрос сопровождения лучше обсуждать oeil pour oeil. После того, как мы словесно раскланялись, я положила трубку и загадочно смотрела в зеркало над камином не меньше пяти минут.       Когда мне удалось прийти в себя, я обнаружила, что продолжаю впиваться ноготками в собственную ладошку – это я с начала разговора старательно давила в себе нервозность. Кажется, всё прошло замечательно. Осталось не запороть ланч с молодым герцогом Бекингемским, и всё будет в ажуре.       У меня оставалось два часа на сборы, и начала я с того, что плотно поела: на ланче буду равнодушно ковырять рукколу, как положено приличной юной леди. Не пугать же парня моей любовью к пожрать в первую же встречу.       Потом встал вопрос выбора наряда, и я, бродя по своей гардеробной комнате, негодовала оттого, что дома нет ни бабушки, ни Марии: бабуля после завтрака убежала по делам, а у Марии выходной. Помощи ждать неоткуда.       «Юбка или платье?», «Блузка или лёгкий свитер?», «Ботильоны или туфли-лодочки?», «Если юбка, то жаккардовая или твидовая?», «Сумка или клатч?», «Кулон, браслет или кольца?», «Если платье, то облегающее или свободное?», «Жакет, кардиган, кейп или пальто?» etc. – таковы были главные вопросы моей жизни следующие полчаса. На фоне всего остального пиздеца моей жизни кажутся сущей глупостью, но найти ответы на них было отнюдь не просто.       В итоге я всё-таки смогла определиться. Жаккардовая юбка цвета слоновой кости с вышитыми золотыми нитями узорами. Слонового же цвета свободная шёлковая блузка с длинными рукавами, строгая, если бы не узкий вырез от ворота и до середины груди. (Будь у меня формы чуть выразительней – выглядела бы в ней, как проститутка, а так ничего, цивильно.) Оранжево-коричневые замшевые туфли-лодочки. Небольшая бежевая сумка от Chanel. Простые золотые колечки без камней, гроссуляровые серёжки-гвоздики. Тонкий бежевый кейп. Эдакий закос под стиль принцессы в моём исполнении.       В косметическом плане я вчера отлично подготовилась к ужину у Милвертонов, посему достаточно было принять душ, сделать лёгкий дневной макияж и уложить волосы, и вот я уже придирчиво осматривала себя и своё облачение перед зеркалом и обвешивала одежду чарами против помятостей или грязи. Жаль, что оценить меня со стороны некому, но по моей собственной оценке я очень даже соответствовала молодому герцогу Бекингемскому.       День сегодня был ясный, однако воздух до сих пор не прогрелся после ночного холодного ливня. После него же остались ещё не высохшие лужи, видневшиеся ça et là. Выйдя на крыльцо и оценив обстановку, я даже немного пожалела, что не надела пальто или хотя бы не захватила перчатки, но потом решила, что кейпа на перебежку от крыльца к такси, от такси до отеля и назад должно хватить.       На пути к отелю, наблюдая за узкими улочками из окна кэба, я в очередной раз восхитилась тем, как прекрасна été indien в Лондоне. Пылающие всеми оттенками оранжевого деревья замечательно скрашивали серость и строгость старинных зданий, и это буйство цвета завораживало не меньше, чем осознание скорого исчезновения этой красочности – угнетало. Да, ранняя осень безусловно идёт Лондону.       Мaître d'hôtel, встретивший меня в дверях ресторана, стал ещё более приветливым и услужливым, когда я назвала имя Джона Стаффорда. Подозванный им официант легко подхватил мой кейп и унёс его в гардероб, а сам он лично проводил меня к столику.       И тут-то я увидела его, Джонатана Стаффорда, заметившего моё приближение и незамедлительно поднявшегося мне навстречу.       Он был немного выше, чем я на каблуках, строен и широкоплеч, как пловец; отменно скроенный светло-серый костюм сидел на его фигуре чудо как хорошо. Он был блондином. Не платиновым, как Малфой, в тоже же время его волосы не были такого насыщенного золотого оттенка, как мои. Он просто был блондином, возможно, с лёгкой склонностью к русоволосости. У него было красивое лицо, украшенное открытой улыбкой на тонких губах, и серо-голубые глаза, в глубине которых вспыхнуло что-то в тот же миг, как наши взгляды встретились. Могу поклясться – и хочу верить, – что это было восхищение.       Я не слышала толком, как maître d'hôtel оставил нас одних, потому что моим вниманием всецело завладел Джон.       - Добрый день, Миллисент, - сказал он мне с приятной улыбкой, а затем чуть наклонился, чтобы легко перехватить мою ладошку и запечатлеть невесомый поцелуй на моих пальцах. – Рад наконец познакомиться с тобой лично.       - Взаимно, Джон, - произнесла я в ответ, и заметила, что моя улыбка предательски вышла как-то глупее, чем я хотела.       Он помог мне сесть, и опустился на стул напротив. Мы заняли стол у большого окна, через которое в просторный ресторанный зал попадал приятный дневной свет, позволивший мне окинуть Джона ещё одним ненавязчиво-изучающим взглядом. Он тоже смотрел на меня, только внимательней, а потом сказал после короткого смешка:       - Патриция явно поскромничала, когда описывала тебя. Ты превзошла все мои ожидания.       Это было подобно взорвавшемуся в сознании салюту, когда я поняла, что выгляжу лучше, чем Джон мог себе представить. Значит, Патриция описала меня достаточно хорошо, чтобы он согласился дать мне шанс заполучить его, но что-то обо мне утаила, и это что-то Джону понравилось. Ох как охуенно. Даже не сразу заметила опущенное официантом на стол передо мной меню.       - Дай угадаю, - не знаю, откуда у меня взялись силы и самообладание, но мои слова звучали легко и даже с лукавицей; я придвинула меню, но смотрела Джону в глаза, - она назвала моё имя, возраст, рост и цвет волос?       Джон согласно кивнул и улыбнулся, опуская взгляд в раскрытое меню:       - И дополнила эти данные собственными отзывами: «хорошая, красивая и чертовски умная». Должен признаться, звучало это интригующе.       Лестные отзывы Патриции о моей личности сильно и приятно удивили, особенно учитывая, что нашему знакомству пять дней. D'ailleurs, я бы отозвалась о ней никак не хуже.       - Тебе шестнадцать, верно? – поинтересовался Джон, когда мы сделали заказ, и официант ушёл, прихватив меню с собой. – Достаточно юный возраст для дебюта. Я знаю свою ровесницу, которая будет дебютировать в этом же году.       - Я планировала участвовать в Бале дебютанток следующего года, но планы пришлось несколько подкорректировать после того, как я из десятого класса перешла сразу в двенадцатый.       - Сложно было?       - Что именно?       - Экстерном оканчивать одиннадцатый класс, - уточнил Джон и отвёл полный ностальгии взгляд в окно. – Помню, у меня как раз в одиннадцатом были значительные затруднения в учёбе. Это оправданно, впрочем: в ту же самую пору родители расширили границы дозволенного мне, и я…познавал что-нибудь новое всякий раз, когда покидал пределы Итона. А после каждого нового глотка свободы сложно было загонять себя за учебники и давиться гранитом наук.       - Я бы с радостью послушала истории о каждом твоём «глотке свободы», - улыбнулась я и тут же поспешила добавить: - Если тебе не сложно, конечно.       И Джон пустился в повествование того, как отрывался, будучи моего возраста: сбегал из дома ночью, несколько раз угонял отцовскую машину, курил травку и напивался с друзьями, проникал в ночные клубы, ввязывался в драки, порой едва не оказывался в полиции и в целом развлекался как любой уважающий себя ребёнок богатых родителей, получивший свободу после долгих лет строгого воспитания. Оutre cela, Джон явно был любимцем Фортуны: свои проказы ему раз за разом удавалось скрывать и выходить сухим из воды.       Такие развлечения, впрочем, не помешали ему окончить Итон с приличными отметками и без проблем поступить в Кембридж на юридический факультет (в последнем, bien sûr, немаловажную роль сыграло имя и титул его отца). В голове к середине первого курса уже прояснилось, и с тех пор Джон хоть и продолжал развлекаться, но более не совершал ничего противозаконного.       Когда мы приступили к ланчу – я принялась равнодушно поглощать «Цезарь» и мечтать о большом куске мяса на гриле, – Джон уже рассказывал о своих студенческих буднях – о лекциях и семинарах, о студенческих вечеринках, о жизни в кампусе и о своём участии в парусной регате «Оксфорд-Кембридж». Кембридж побеждал уже пять лет подряд, и к последним двум выигрышам Джон лично приложил руку и остальные части тела, необходимые в гребле.       Когда мои вопросы иссякли, мы какое-то время трапезничали в тишине. Осмысливая историю своего нового друга, я даже позабыла о лёгком чувстве голода, от которого листья салата не спасали, и думала о том, что Джон Стаффорд просто прекрасен. И внешне, и живёт интересно. К сожалению, мне крыть было нечем, потому что по ту сторону Статута о секретности крылся не только весь пиздец моей жизни, но и самые увлекательные её части. Хотя…я вот могу похвастаться недавней кругосветкой.       Тут я заметила задумчивый взгляд Джона на моём лице, и вопросительно вскинула бровь.       - У тебя очень красивые глаза, только… - парень помедлил, явно пытаясь улучшить формулировку продолжения фразы, потом потерялся в этих самых попытках и тихо рассмеялся, и только после этого смог собраться с мыслями: - Прости, но что с ними?       И тут настал мой черёд смеяться: люди считают своим долгом спросить, что у меня с глазами, почему-это они такие белые, и не болезнь ли это. Я также знаю, что именно этим в первую очередь заинтересовался папа, когда впервые увидел меня чуть меньше тринадцати лет назад.       - Ничего серьёзного или опасного, - ответила я, отсмеявшись. – Просто недостаток меланина. На зрение это никак не влияет.       Джон задумчиво покачал головой, продолжая изучать цвет моих глаз, а затем тихо, но уверенно сказал:       - Это очень необычно и невероятно красиво.       Тепло от комплимента вмиг вспыхнуло в грудной клетке, я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Покраснела бы, если бы умела краснеть.       До конца ланча мы болтали о…да о чём мы только не болтали. В основном – о жизни. Вдогонку салату я съела кусок чизкейка и выпила изумительный коричный латте, и жить стало немного веселее.       После того, как Джон расплатился – на моё предложение заплатить за себя самой он ответил мягким, но беспрекословным «нет», – мы покинули ресторан, прихватив мой кейп из гардероба, и направились на выход через лобби отеля. Только покидая ресторан, я заметила, что людей было немного – несколько одиноких постояльцев, скрашивающих ланч чтением газеты.       Я удивилась, когда Джон остановился посреди парадного холла отеля, прямо под роскошной хрустальной люстрой, и придержал меня, развернул лицом к себе, а затем торжественно произнёс:       - Леди Эллейн, позволите ли вы мне быть вашим сопровождающим на Балу дебютанток?       - Ваше сопровождение окажет мне величайшую честь, на какую я только могла рассчитывать, мистер Стаффорд, - ответила я, кажется, с нотками заигрывания. Во даю.       Джон кивнул и совершил полупоклон, мол, дофига польщён, а затем предложил мне локоть, я не отказалась, и так мы вместе покинули отель в направлении, как я догадывалась, такси или его машины.       - Бывала когда-нибудь в Королевской обсерватории в Гринвиче? – поинтересовался Джон, ведя меня к припаркованному недалеко от входа Астон Мартину.       - Разумеется! – отозвалась я живо, хотя была занята оценкой машины Джона. Спортивная модель, такая же, как и у Уильяма, но чуть постарше, и цвет кузова другой – серый с глубоким голубым отливом, а не стальной. Оба будто под цвет глаз подбирали, чесслово. – Правда, года два назад, не меньше.       - Мы могли бы поехать туда сейчас, если, конечно, ты свободна ближайшие часа два, - Джон отключил сигнализацию и открыл мне дверь с пассажирской стороны. – Если нет, я отвезу тебя домой.       Я задумалась для приличия, и вспомнила, что бабушка на сегодня дала мне только одно поручение – разобраться с сопровождением. Значит, буду разбираться.       - Срочных дел у меня нет, так что можем съездить в Гринвич, - я скользнула в салон, чисто символически придерживаясь за поданную Джоном ладонь.       Джон улыбнулся и, закрыв дверь с моей стороны, проследовал на водительское место. А мне подумалось, что в этом его светло-сером костюме и за рулём Астон Мартина Джон идеально вписывается в образ Джеймса Бонда. «Девушка Бонда» из меня, конечно, так себе, но постараюсь соответствовать.       Дорога в Гринвич заняла у нас чуть больше получаса, за которые у меня сложилось стойкое ощущение, что мы с Джоном знакомы вечность.       Теперь я знала, что маленький шрамик на левом виске Джона – это результат неудачного падения пятнадцатилетней давности с многовекового дуба, растущего в парке при поместье его семьи. Что его родители бо́льшую часть года живут в родовом поместье под Бирмингемом, и что он единственный их ребёнок. Что его двоюродная сестра полтора года назад вышла замуж за парня из династии Рокфеллеров (тех самых, мать их, Рокфеллеров!). Что ему в школе очень нравились естественные науки, в особенности органическая химия, и он даже взялся бы за её изучение в университете, будь от этого хоть какой-нибудь толк. Что он свободно говорит по-итальянски и немного знает французский. Что он обожает thé l'après-midi как данность. Что он любит песни Джеймса Тейлора, The Rolling Stones и The Beatles, а вот музыка Pink Floyd ему «не зашла».       В саму обсерваторию мы заходить не стали, а решили прогуляться по прилегающей парковой территории. Держась за руки, мы прошлись вдоль Нулевого меридиана, я шла в западном полушарии, а Джон – в восточном.       Когда мы дошли до конца линии на этой террасе и, обогнув массивную конструкцию лазера, остановились у кованой ограды, я заметила, что стало заметно теплее, и, если бы не периодические порывы холодного ветра, кейп даже мешал бы.       Какое-то время мы молча любовались открывающимся с террасы видом – рыжеющим внизу парком и прогуливавшимися в сени деревьев людьми, извилистой линией Темзы и силуэтом Сити, возвышающимся над остальным Лондоном. Город был относительно далеко, но я едва-едва могла уловить его шум и рокот. А то, что было потом…       Быть честной, я даже не заметила, как это случилось: не было в этом чего-либо противоестественного. Мы просто повернулись друг к другу, кажется, собираясь что-то сказать, но вот наши взгляды встретились. Секунда, и Джон наклонился к моему лицу, и его губы осторожно коснулись моих. Ещё секунда – моё колебание, – и я ответила на его поцелуй.       Понятия не имею, сколько длился этот наш неожиданный первый поцелуй, не знаю, насколько он был правильным с точки зрения приличия и подобного. Я не думала об этом в тот момент, потому что мыслительный процесс замедлился и перестал анализировать.       Джон осторожно взял моё лицо в ладони, а я подалась чуть ближе, устроила собственные ладошки на груди парня, минуя лацканы пиджака, и почувствовала рельеф мышц под дорогой белой рубашкой и исходящий от них жар. От Джона пахло потрясающим одеколоном, сквозь который едва-едва пробивался запах геля после бритья.       Целовался Джон просто отменно, если исходить из моего небогатого опыта. К слову, я даже порадовалась, что однажды в моей жизни имели место быть целых три поцелуя с Малфоем – опыт совсем небольшой, но хоть в грязь лицом не ударила сегодня. Надеюсь.       Оторвавшись от моих губ, Джон нежно коснулся своими моего виска, а я смущённо отвела взгляд, всеми силами борясь с желанием глупо улыбнуться. В груди разливалось это парящее чувство, необычное и приятное, я такого ещё не ощущала. Рукой я чувствовала, как бешено бьётся сердце Джона – как после хорошей пробежки, и понимала, что и у меня пульс наверняка участился.       В молчании мы вернули прежнюю дистанцию и двинулись вдоль кованой ограды. Вскоре заговорили вновь, коснулись темы путешествий, и я больше не чувствовала этого всепоглощающего смущения: всё было как надо. Джон держал меня за руку, и мы непринуждённо болтали, как давние друзья.       Обратная дорога заняла меньше времени, и вот мы уже ехали по Мейферу к моему дому.       - Итак, приглашение на бал и сопровождение у меня в кармане, - резюмировала я. – И всё благодаря Патриции. Знаешь, мне кажется странным, что она мне так помогает, учитывая непродолжительность нашего знакомства.       Джон задумался на несколько секунд, и согласился:       - Вообще да, действительно странно: Патриция любит помогать, но я никогда не видел, чтобы она так заморачивалась ради людей, которых знает без году неделю. Даже если ей что-то от них нужно. Она, кажется, уже воспринимает тебя, как лучшую подружку, но вряд ли это сублимация, поскольку на Хлою – ты уже знаешь о Хлое? – ты ни капли не похожа, да и времени сколько уже прошло.       - О, ты тоже был знаком с Хлоей? – удивилась я вслух раньше, чем подумала.       - Разумеется, - усмехнулся Джон, плавно останавливаясь у тротуара напротив моего дома. – Вообще, побег семейства Донован из Англии в своё время наделал шуму и так и остался неразгаданным. Прямо-таки ещё одна тайна двадцатого века.       Хлоя Донован. Вчера во время пребывания в особняке Милвертонов я видела фото в рамках, и без особого труда узнала на них бывшую лучшую подругу Патриции. Хлоя действительно не была похожей на меня – невысокая, очень веснушчатая, голубоглазая, с роскошной копной ярко-рыжих кудряшек.       Не то чтобы очень, но интересно, почему она тогда бежала со своими родителями из страны и оборвала все контакты? И связано ли с этим происшествием тёплое отношение Пат ко мне?       Джон уже открыл дверь с моей стороны и подал руку, чтобы помочь выйти из машины.       - Где будут проводиться репетиции? – спросил он, когда я стояла перед ним и готовилась прощаться.       - В отеле «Розвуд».       - По Хай-Холборн, близ Лондонского университета искусств? – уточнил парень, и, дождавшись моего утвердительного ответа, задал ещё один вопрос: - Во сколько начало?       - В десять утра.       Джон страдальчески вздохнул, предвкушая ранний подъём в воскресенье, и сказал:       - Я заеду за тобой в девять. Как раз успеем осмотреться, я представлю тебя всем, кого буду знать из присутствующих.        - Буду весьма признательна, - я улыбнулась.       Снова мягко перехватив мою ладонь, Джон поднёс её к своим губам и легонько поцеловал на прощание.       - До завтра, маленькая светская львица.       В его словах была необидная насмешка, и я поняла, что, пожалуй, он очень точно описал меня, пытающуюся в свои шестнадцать вломиться в лондонское высшее общество. Я тепло улыбнулась и, нехотя высвободив руку, открыла калитку, за которой начинались территория, прилегающая к особняку моей семьи. Путь до парадной двери я проделала на «ура», но уже на крыльце обернулась, чтобы убедиться, что Джон провожает меня взглядом. Улыбнувшись мне в последний раз, он сел в машину и выехал на дорогу, а я скрылась в доме.       Deja vu. Я снова обессилено опустилась на маленький серый диванчик в прихожей и обтекала, пытаясь осмыслить всё произошедшее.       Я закоренелый ботаник, который до пятнадцати лет никогда не общался со сверстниками. У меня практически нет опыта общения с противоположным полом в романтическом ключе. Я скучный и предсказуемый ребёнок. Я сегодня целовалась с парнем, которого знаю четыре часа. Аliénation mentale.       Джон очень сильно мне понравился, и проведённое с ним время казалось миражом – до того всё было прекрасно и правильно. Не знаю, что там насчёт пресловутых бабочек в животе, мечтающем о поесть пожрать, но вот вместо лёгких, казалось, у меня теперь надутый гелием воздушный шарик. Яркий и красочный шарик, которому слишком тесно в грудной клетке.       Я снова чувствовала себя живой.       Бабушка вернулась домой практически следом за мной, и застала меня сидящей в прихожей.       - Ты уже говорила с Джоном? – поинтересовалась бабуля после приветствий, убирая своё лёгкое пальто в гардероб.       - Мы встречались, - поведала я. – Молодой герцог Бекенгемский будет моим сопровождающим на Балу дебютанток.       - Это славно, - бабушка наградила меня лёгкой улыбкой и сменила тему: - Je dîne dans la ville aujourd'hui, так что пристрой себя куда-нибудь.       Это было обидно. Не про ужин – я привыкла уже, – а про то, что бабушка проигнорировала факт моей встречи с Джоном. Чуть ли не первое свидание, которое я бы очень хотела обсудить с близким человеком за кружкой вкусного чая, сидя на кухне, смущаясь, поделиться подробностями rendez-vous, но такого человека у меня нет, и подробности эти никого не волнуют. Хотя и к этому я тоже привыкла.       Мама, мне тебя так не хватает.       Немного подумав, я решила, что всё-таки есть один человек, кого моя встреча с Джоном волнует – возможно, больше, чем меня саму, – и позвонила Патриции. Она, увы, поужинать со мной не могла, поскольку с семьёй отправлялась на ужин с ночёвкой к бабушке, и извинялась за это так, будто от этого зависела моя жизнь, а она ничем помочь не может. Смеясь, я заверила её, что переживу, а Пат в свою очередь пообещала выудить из меня все подробности моей встречи с Джоном завтра.       Завершив разговор с Патрицией, я некоторое время посидела в кресле в гостиной, раздумывая на тему ужина, а потом позвонила в любимый ресторан японской кухни и заказала себе много разного и огромный сет суши. Нужно же отвести душу после скудного по моим меркам обеда.       Я поднялась к себе в комнату, сбросила одежду в корзину для грязной одежды, собрала волосы и смыла maquillage в знак того, что больше не намерена покидать дом сегодня.       Памятуя о своём мучительном выборе наряда сегодня утром, я решила заняться подбором туалета на завтрашнюю репетицию сегодня же. Факт наличия простых бальных туфель чёрного цвета для репетиций, которые бабуля купила мне по дороге из аэропорта домой, существенно облегчал мне задачу. Думаю, надеть простое чёрное платье длиной по середину бедра и плотные чёрные колготки будет неплохо. Скрашу мрачность нежно-голубым пальто и какой-нибудь нескучной сумкой. Оh oui, и туфли на смену нужно захватить – тоже чёрные: в бальных дальше репетиционного зала выходить не стоит.       Когда мукам выбора пришёл конец, я не смогла отказать себе в удовольствии заглянуть в самый дальний угол своей гардеробной комнаты, который использовала скорее не как складбище для одежды, обуви и аксессуаров, а как маленький сохранный уголок для всяких ценных интересностей. С моего возращения домой в августе бо́льшую часть места занимали пять разноразмерных массивных коробок, в котором находилась моя часть наследства Учителя.       Помню, как в августе вошла в родную комнату и обнаружила эти самые коробки, живописной горкой возвышающиеся посреди моей спальни. На мой немой вопрос «Что за хуйня?» сопровождавшая меня Мария пояснила, что это всё добро профессор Дамблдор завещал мне, и оно было доставлено в таком виде в конце июля после тщательной проверки министерством.       Когда я поверхностно изучила содержимое коробок, то поняла, что министерская проверка была не такой уж тщательной по той простой причине, что содержимое было обложено сильнейшими маскирующими и отвлекающими внимание чарами – дело рук Учителя. Он позаботился о том, чтобы завещанное мне достигло адресата. На то были причины: всё, что я обнаружила, было поистине бесценными сокровищами.       Было какое-то невероятное количество редких магических артефактов и приборов; некоторые из них имели бы безумно высокую рыночную стоимость (и Малфои не смогли бы себе позволить такое удовольствие), некоторые были созданы лично учителем и не имели аналогов. Рar exemple, мне очень понравился мешочек из чёрного бархата, в котором лежали округлые лазуритовые камни – ритуальные камушки, с помощью которых можно, умеючи, по периметру ограничивать площадь действия чар.       Были книги и труды в каком-то невероятном количестве, содержимое которых охватывало практически все области изучения магии.       А ещё были записи самого Учителя – наработки, задумки проектов, незавершённые эксперименты и так далее и тому подобное, – записанные на пожелтевшем от времени пергаменте. Несколько килограмм таких записей.       Это было до безумия приятно: у Дамблдора за его без малого 116 лет жизни было множество учеников и достойных последователей, но, видимо, именно я была его главной ученицей, потому как, судя по завещанному мне, он мне́ оставил продолжение дел его жизни.       Я не позволила себе подробно изучать всё унаследованное богатство, чтобы не отвлекаться от текущих задач, но поклялась себе, что однажды, как только обзаведусь достаточным количеством свободного времени, разберу всё, что оставил мне Учитель, и продолжу его исследования. Я обязана это сделать.       К слову об оставленном Дамблдором, сегодня же вечером прилетел Фоукс. Он не ответил, где провёл эти два месяца, но по нему было видно, что отнюдь не веселился, а скорбел. И это-то при том, что совсем недавно переродился. Бедная птица. Феникс попросился побыть со мной несколько дней, и я, разумеется, не отказала.       Ужин в компании Фоукса прошёл без эксцессов, до и после него я занималась исследованиями по теме крестражей в домашней библиотеке, обложившись научными трудами. Пока что глухо, и как-то это нехорошо. Предчувствие плохое: как бы времени хватило до тех пор, пока Гарри и ко не разобрались с другими шестью крестражами.       Перед сном, уже лёжа в темноте в постели, я традиционно связалась с папой, чтобы узнать, как оно там в Хогвартсе. Вien entendu, лучше не становилось: сегодня вот, к примеру, Алекто Кэрроу, Пожирательница, назначенная преподавателем Магловеденья, бросила в полукровного мальчишку-второкурсника Круциатус, когда он возразил ей, что не все маглы тупые грязные животные, какими она их обрисовывала. Круциатусом приложить двенадцатилетнего ребёнка. Сука. Тварь.       Я попросила у папы прощения за то, что два года тому назад упрашивала его покидаться Круциатусом в меня, «чтобы знать, к чему быть готовой, и, возможно, обзавестись хоть маломальской сопротивляемостью». Только теперь я осознавала, насколько глупой, бестактной и неуважительной была моя просьба. Папа, впрочем, зла на меня не держал и давно списал это на юношеский максимализм, о чём прямо сообщил мне и не забыл назвать меня идиоткой. Но это pour la première fois не было прямым оскорблением моих умственных способностей, и даже звучало как-то ласково и с долей обречённости.       Мы долго разговаривали сегодня, я привычно пропустила через себя все пережитые папой эмоции за эти сутки, а потом долго болтала с ним о всякой бессмыслице, успокаивая и возвращая хоть какое-то душевное равновесие.       Если бы я только могла сделать для него что-то большее, действительно полезное.       Когда связь была прервана, я ещё долго лежала и пялилась в темноту комнаты. После такого сеанса терапии и моральной поддержки мне и самой нужно было успокаиваться. И я мысленно прокрутила в памяти сегодняшнюю первую встречу с Джоном Стаффордом.       Его приятный голос убаюкивающе звучал на задворках моего проваливающегося в сон сознания: «До завтра, маленькая светская львица».       До завтра, Дорогой Джон.