Возлюбленная дракона

      На следующий день нас разбудили рано утром. Велели умыться, одеться в выданную одежду и убрать постели. Группе девушек также велели убрать весь ташлык. Когда Джанфеда озвучила этот приказ, джарийе скривились, словно съели кислый лимон. Как оказалось, всех джарийе делят на четыре группы и они посменно убирают весь Нижний ташлык. Очередь нашей группы должна наступить через две недели. А пока калфа потащила нас на занятия.       Признаться честно, изучать язык, математику, астрономию и многие другие науки здесь было интересно. Учителя объясняли просто и доступно. Но всё удовольствие от этого меркло, когда нас учили правилам этикета в гареме, а особенно тому, как следует угождать падишаху. На одном из занятий нам принесли деревянный манекен, одетый в просторные одежды, и рассказывали о том, как при встрече с султаном следует правильно раздевать его. Я не могла дождаться окончания занятия, а когда нас отпустили вылетела из классной комнаты вся пунцовая. Мне претила сама мысль о том, что придётся снимать одежду с этого варвара! Хоть Султан Мурад обладал крепким телосложением, что притягивало взгляд, а лицо было мужественным и красивым (что отметила даже я), но в первую очередь он — враг, тот, что захватил мою страну и разрушил мой дом.       Жизнь во дворце Султана-варвара протекала мирно и тихо, а я стала замечать за собой странное безразличие. По-прежнему просыпалась по утрам, шла на занятия, прилежно училась, и гаремные будни стали для меня чем-то привычным. Я будто забывала саму себя. Мысль об этом по-настоящему испугала меня. Я не хотела ничего забывать. Память — единственное, что у меня есть.       И я нашла выход. Я начала петь.       Сначала тихо, чтобы никто не услышал, вспоминала мамины колыбельные. Боялась, что калфы будут ругать меня за это, ведь нам разрешали говорить лишь на турецком, а мои песни были на чистом венгерском. Но я не могла не петь. Песни стали для меня своеобразным мостом с моим прошлым, разрушать который я не хотела.       Однажды ко мне подошла Басак Хатун. Мы прибыли сюда из Венгрии вместе, но она в первые же дни приняла мусульманство и была наречена новым именем. С тех пор все знают её только как Басак.       — Это ты поёшь по ночам? — спросила она, присаживаясь рядом на тахту. На миг моё сердце замерло. Неужели побежит докладывать калфе и меня накажут? — Не пугайся так. Я хотела попросить… Чтобы ты спела сейчас.       — А разве можно? — удивлённо округляю глаза. — Услышит Джанфеда калфа и нам обеим не сносить головы.       — Мы посторожим, когда её не будет, — присоединилась к уговорам другая девушка, хотя скорее девочка, ведь ей было всего пятнадцать. Совсем малышка, а уже попала в этот Ад.       — Мы все слышим твои песни по ночам. Меня даже кошмары мучить перестали, — сказала ещё одна знакомая рабыня, садясь на тахту напротив. — Вряд ли Джанфеда сейчас вернётся. Её срочно вызвала какая-то Султанша.       — Спой же нам, — щипнула меня за руку Басак. И я сдалась. С тех пор мы часто собирались в углу и пели вместе, пока не было Джанфеды или кого ещё такого строгого. К нам присоединялись и другие рабыни, высаживаясь вокруг меня, некоторые даже наигрывали незатейливую мелодию под мои песни. Но каждый раз, когда я начинала петь, все в гареме замолкали. Даже те, кто не знал венгерского, с грустью вздыхали, слушая балладу о неразделённой любви.       В эти моменты все мы, рабыни, привезённые во дворец Топ-Капы, становились родными и близкими друг другу. А утром вновь были самыми собой.       Но однажды произошло непредвиденное.       По обыкновению усевшись возле окна, я поджимаю под себя ноги, всматриваясь в сумеречное небо, и начинаю свою песню. Вокруг меня усаживаются другие рабыни. Мягкий свет от свечей дарует спокойствие. Я закрываю глаза, вспоминая строчки из песни. Полностью отдаю себя звучанию собственного голоса, пытаясь забыть о том, что нахожусь в Стамбуле, в гареме Султана, представляю, что сейчас дома. Вот как наяву вижу, как отец сидит у камина в любимом кресле. Он с любовью смотрит на стоящую рядом маму, ласково держа её за руку. Братец развлекается с любимым псом, подаренным ему на совершеннолетие, я сижу на полу у камина, вышивая платочек разными узорами, а комнату наполняет звучание маминого голоса, что поёт известную песню о принцессе, которая полюбила свинопаса.       В своих воспоминаниях не сразу замечаю неестественную тишину. Я обрываю свою песнь, распахивая глаза.       Все рабыни застыли с выражением удивления и страха на лице, при этом стараясь склонить голову ниже и присесть в более глубоком поклоне. Оборачиваюсь ко входу в гарем, где в таинственном полумраке застыла мужская фигура.       Он смотрит на меня своими тёмными, как сама ночь, глазами, при этом лицо не выражает ни единой эмоции. Неспешным шагом идёт через гарем, при этом взгляда от меня не отводит. Я поднимаюсь с софы, когда султан останавливается рядом со мной.       — Здравствуй, пташка, — он усмехается мне в лицо, не обращая внимания ни на испуганных рабынь, ни на застывших Агов и калф.       — Здравствуй, султан-варвар, — отвечаю ему в тон, горделиво подняв подбородок. Пускай знает, что, не смотря ни на что, я помню, кто я есть, помню, чья кровь течёт в моих жилах, и ничто не может изменить того факта, что я принцесса, а не рабыня.       Мужчина приподнимает уголки губ, а в следующее мгновение вновь одевает маску спокойствия и невозмутимости на своё лицо. Он берёт мою руку и кладёт в ладонь платок. Маленький, не вычурный, фиолетовый платок с золотой обшивкой по краям. Я хмурюсь, не понимая этого. Зачем мне платок? Однако все в Нижнем ташлыке удивлённо ахают.       — Но Повелитель… — робко начинает какой-то Ага. — Она ещё не закончила обучение…       — Ты знаешь, что делать, — совершенно равнодушно бросает султан, перебивая Агу. Он окидывает меня взглядом напоследок и разворачивается на пятках, спокойно покидая ташлык.       А я остаюсь стоять на месте, не понимая как же изменится теперь моя жизнь.