Римские каникулы

— А ты говорил, что это плохая затея, — Сергей откидывается на сиденье, так что кажется, еще минута и он положит ноги прямо на панель управления. Олег косится на него недовольно. Вернее, он хочет это сделать так, чтобы взгляд его тёмных глаз уперся в голубой взгляд Сереги, но тот равнодушно следит за дорогой, поэтому произвести нужный эффект не получается. Волков вздыхает, и оторвав на мгновение руку от руля, слегка хлопает ей по острой коленке, обтянутой мягкой светлой тканью: — Ногу убери, ты меня отвлекаешь от управления! — тон Олега предельно сух. — Правда? — голос Сергея наоборот полнится нежными нотками соблазна. Он даже пытается коснуться своим коленом колена Волкова, но тот подчеркнуто отодвигается. — Объясни! Какого дьявола, мы тащимся в Рим? — Я ничего тебе не должен объяснять. Может быть, ты забыл, что это ты работаешь на меня, а не я на тебя? — Ты никогда не даешь мне это забыть, — Олег вдруг фыркает, припоминая нелепый подъем в пять утра. Накануне ничто не предвещало того, что ему предстоит вести машину часов восемь, или в лучшем случае, шесть. Феррагосто, мать его. Олег хоть и привык по специфике своей работы быстро приспосабливаться к обычаям тех стран, в которых работал, но каждый раз напрягается от этого всеобщего отпуска, что охватывает Италию в середине августа. Все расслаблены и отдыхают одновременно. Отлично! Но дороги забиты машинами до отказа, а стоять в пробках Олегу и в Питере надоело. Тем более на такой жаре. Тем более с едва дышащим кондиционером, что был установлен в старом потрепанном пикапе, который Сергей выбрал в пункте проката автомобилей. Проклятая эксцентричность Разумовского, с которым Волкову приходиться мириться ещё со времен детского дома! Серый в десять лет даже майку пытался носить задом наперед, чтобы доказать ребятам, что он не такой, как все. Поэтому сейчас, после того, как он купил в Венеции собственный дворец на Гранд-Канале, ехать в Рим рыжему приспичило именно на этой развалюхе американского производства. Всё в очень серёжином духе! Если спросить, почему именно на ней: — Слушай, Серый, я понимаю, что у тебя могли возникнуть одному тебе ведомые, очень важные дела в столице, но почему именно этот драндулет, когда мы могли взять абсолютно любую новую машину? То услышишь в ответ нечто подобное этому: — «Феррари»? Чтобы на нас все пялились? Чтобы ты гнал, как сумасшедший? — Разумовский разворачивается к Волкову всем телом и с готовностью дышит ему в самое ухо. — Выпендриться за мой счет решил, даа? — Ага! — Олег с треском переключает рычагом скорость. Горный серпантин внезапно слишком извилист. Когда Серый начинает так растягивать слова, говорить с ним о чём-то бесполезно. У него даже взгляд становится стеклянным, как будто из голубого муранского стекла, напоминающего цветом воды Венецианской лагуны. И столь же глубоким. Не поймешь всерьез он тебя подозревает и злится, или только делает вид и валяет дурака. Поэтому Волков предпочитает в такие моменты отвечать коротко, чтобы боссу не за что было зацепиться в его словах. — Я так всегда и думал, — Разумовский откидывает голову на спинку и закрывает глаза. Губы трогает весьма ядовитая улыбка. — Я и не сомневался, — Волков отвечает на автомате и вздыхает. Лучше бы автоматической была коробка передач этой чертовой машины. — Знаешь, что? Если она сейчас сломается, то тебе придется толкать машину в гору еще километров пятьдесят, — Олег сверяется с навигатором и мстительно улыбается. — Зато мы потом так весело и быстро покатимся вниз, Олежка! — Разумовский весьма искренне смеется и обнимает Олега за шею руками, прижимаясь к отросшей щетине горячими сухими губами. — Опять не побрился? — Побреешься с тобой! Ты меня выгнал спать на улицу, практически в гондолу. Мне было не до внешнего вида, я раскачивался на волнах! Это романтично только тогда, когда ты качаешься вместе с предметом своего обожания. А этот предмет с безумным видом заперся один в палаццо, и не знаю, чем там занимался. — Ну ладно, не ворчи, — по интонации Разумовского становится понятно, что на этот раз он совершенно не обиделся на выговор Волкова. — Мне надо было обдумать кое-что. — Тебе надо было просто принять таблетки! — Да, мамочка! Надо! И ты не поверишь, я их даже принял. Именно поэтому я и выкинул тебя из дома. Скажи спасибо этому итальянскому психотерапевту-кудеснику, который мне их прописал. У них довольно странный приход. — У всех таблеток странный приход, если мешать их с лимончелло и граппой, — Олег может дискутировать с работодателем бесконечно. — Кстати, психотерапевт уволился. Он звонил мне позавчера, и его голос странно дрожал. Сказал, что переезжает в другой регион и не может больше консультировать сеньоро руссо Сержио. Ты что-то ему ляпнул во время сеанса? — Нет. Я просто захотел ему отсосать, — снова улыбка, по которой не поймешь, всерьез он это произносит, или как всегда, глупо шутит. Олег чуть откашливается и старается говорить равнодушно: — И он так этого напугался, что решил переехать в Сицилию, не приняв подобного предложения? — Он зануда, — Сергей все также прижимается лбом к щеке Олега. Лоб такой горячий, что кажется, Разумовский весь пылает. Но Олег знает, что таким Серега был всегда, он не болен. — А вот ты нет. Хочешь, я сделаю это для тебя прямо здесь и прямо сейчас? Серый даже склоняет голову к коленям Волкова с явным намерением приступить к озвученному действию. — Прекрати. Это не смешно, — Олег на миг снимает руку с ручки переключения передач и упирается холодной ладонью в горячий лоб. — Нет, я сказал. — Окей, — уже через секунду Сергей прежним, пустым взглядом оглядывает вздымающиеся по обеим сторонам дороги серые громады гор, затянутые стальной сеткой в избежания камнепада. — Говорят, что на одной из этих штук можно рассмотреть высеченный профиль Муссолини. — Как увидишь его, кричи! Я остановлю машину и оставлю тебя с ним наедине. — Договорились, кэп. В таких нехитрых подколках друг друга время пролетает незаметно, и вот уже двое потных и усталых путешественника пересекают границу Вечного города, с его маленькими трех и четырехэтажными, красными, одноподъездными домиками, окруженными деревьями. На обочине им попадается не очень презентабельный дорожной указатель, буднично сообщающий, что они уже в Roma, Риме, куда ведут все дороги. Олег вспоминает, как пафосно вещал об этом в школе их историк Михаил Петрович, и неожиданно прыскает со смеху. — Ты чего? — Сергей смотрит удивленно, бисеринки пота выступили у него на лбу. Где-то за горизонтом вниз падает огромное красное солнце, а за ним глухо ворчит далекая гроза. — Неужели тебя так смешит это место? — Я был в самых странных уголках земного шара. Меня ничто уже не сможет рассмешить. Я представил разговор с хозяином пункта проката машин по нашему возвращению. Кондер сдох. Думаю, мы просто обязаны долго и нудно доказывать ему, что мы в этом совершенно не виноваты, и не заплатим ему больше ни евроцента! — Вот ты и будешь это делать, Олежа, обязательноо, — Сергей опять начинает растягивать слова. — Неет, — в такт ему отвечает Волков. — Это будешь делать ты. Машина арендована на твое имя. — Неет, тыы, — почти напевает Разумовский, скалясь, то ли весело, то ли угрожающе. Им не надоедает эта игра до самой гостиницы, которая, разумеется, выбрана за очень удобное расположение прямо у огромного здания вокзала Термини. И именно с того огромного бока травертинового чудовища, детища стиля модерн, с которого никогда не рекомендуют гулять порядочным европейским туристам. Улица кишит странными, подозрительными личностями, и Олег через секунду начинает чувствовать себя, как будто только что принял решение разбить лагерь прямо посреди Кувейта.

***

Он напрягается, старается прижимать Сергея к стенам, загораживая его спиной от колоритных попрошаек, мрачных типов с зачесанными назад сальными волосами, женщин с отчаянно подведенными глазами и мертвыми лицами. Олегу всё меньше нравится эта прогулка в темноте южной ночи, в тусклом свете редких в этих кварталах фонарей. Луны нет, она скрыта за тучами, а оружие телохранитель оставил в сейфе гостиницы — босс вышел «буквально на пять минут купить воды в ближайшем супермаркете». Волков проклинает свою беспечность, Сергей смеется и готов вступать в дискуссию с каждым нищим на своем пути. — Серег, хватит. Я устал, и ты тоже. Пойдем в гостиницу. Завтра нагуляемся. Тем более таких помоек я и в Питере насмотрелся. Разумовский смотрит на него, щурясь и покусывая губы. Он как будто готов то ли сорваться в злобной тираде, то ли накинуться на Олега и зацеловать его до потери сознания. Волкова всё начинает злить. Врача больше нет, и не предвидится в ближайшем будущем, а боссу явно становится хуже. — Мы уходим. Не спорь, — Олег тащит Сергея назад, больно перехватив его худую руку чуть повыше локтя. Сжимает сильно специально, чтобы остались синяки. Серега молчит, и это еще сильнее напрягает Олега. В последний момент он теряется в путанице переулков древнего города, и они оба оказываются в почти кромешной тьме у какой-то тысячелетней стены. — Ты сделал это специально? — Сергей спрашивает с надеждой. Ветки пышного олеандра колышутся под порывами сильного ветра, опять ворчит гром, но уже гораздо ближе. Серега прижимается к Олегу крепко, от него пышет жаром, и Волков закрывает глаза. Он знает, что будет дальше наизусть, вот только не знает, хочет ли он этого или уже нет. Слышно как Серега хрипло и прерывисто дышит, возясь с застежкой его ремня, потом расстегивает молнию на джинсах Олега и стаскивает с его бедер белье. На секунду Волков открывает глаза, и это совпадает с яркой вспышкой молнии, освещающей полнеба. В ее свете лицо Серого кажется мертвой маской, гипсовым слепком с лица какого-нибудь древнего римлянина, умершего от безумных излишеств. Олег насмотрелся на них в итальянских музеях, по которым его таскал неутомимый работодатель. Наемник закрывает глаза и тотчас же оказывается уткнутым носом в шершавую кладку стены. Он, ворча, отворачивает лицо от мха, который вырос на кирпичах; какая-то старая труха забивает ему нос; Олег мучительно морщится, чтобы не чихнуть. Серый заломил ему одну руку за спину и уже тыкается между ягодиц такой же горячей, как он сам, головкой. В самый неподходящий момент Волков не выдерживает и чихает: Серёге как раз удалось пропихнуть в него практически на сухую половину своего внушительного члена. — Ты точно специально, — Олег радуется, что ему сейчас не надо смотреть любовнику в лицо. Он знает, что в нем осталось мало человеческого. Он просто максимально расслабляется, стараясь, чтобы Сергей еще сильнее не злился. А тот продолжает комментировать: — Даже дать не можешь нормально! Зачем я тебя держу? Разумовский толкается сильно, впечатывая своего друга детства в стену носом. Он крепко держит его за бедра, натягивая на себя и издавая странные звуки, которые, очевидно, означают удовольствие. Олег возбуждается, и это огорчает его больше всего. Ему не должны нравится подобные вещи, но они ему нравятся. Слова Серого пробуждают в нем какие-то темные силы, дремлющие инстинкты, желание играть с бездной. Ведь поэтому он и выбрал путь наемника: адреналин и опасность — всё, чего ему не хватает в обычной жизни. — Ну по крайней мере, ты не насилуешь девочек на улицах, — ядовито шипит он в ответ, и прогибается в спине от яркой вспышки удовольствия, что пронзает его тело от удачного движения члена Серого внутри — тот задел всё, что можно задеть, и Волкова начинает невыносимо топить в удовольствии. Как под наркотиками. Если бы его ребята узнали, что он пялится в задницу с мужиком, да еще таким субтильным с виду, как его бывший одноклассник… Олег даже представлять не хотел, что было бы потом. Все его парни уверены, что это он поёбывает начальство в перерывах трудового дня. Он так и делает, но только когда на Сергея нападает лирическое настроение. Не сказать, что часто, но жаловаться, как говорится, не приходится. — Ах ты, сука, — рычит Серый и оттягивает голову Олега за волосы назад, больно дергая при этом. — Санитаром общества себя считаешь? Героем? Жопой защищаешь слабых и беззащитных? Кажется, ему нравится их игра. Они привыкли так играть, и им обоим никогда не надоедает. — Мир должен мне сказать спасибо, — вторит Олег, и задевает своим отчаянно стоящим членом за какой-то древний, как этот тёмный город, обломок кирпича в стене. Его отчаянный крик сливается с грохотом грома. — Олег, с тобой всё в порядке? — в голосе Серого только волнение и забота. Он останавливается, пытаясь выйти из любовника, но Волков крепко сжимает его изнутри, одновременно обхватывая руками за задницу и прижимая к себе крепче. — Не останавливайся, мать твою! Не сейчас! Серега послушно утыкается носом ему в шею, куда-то под ухо и толкается, толкается, прикусив кожу Олега, пока не кончает прямо в него. Он никогда не выходит, как бы Олег не бесился от этого факта. Сам Олег кончает почти одновременно с ним, и темная поросль мха на стене орошается его вязкой, горячей спермой. Волков уверен, что эта чертова стена еще и не такое видала. — По крайней мере, мы тебя не обоссали, — сообщает он древней как мир кладке, улыбаясь и хмурясь одновременно. Общение с Серёгой даром не проходит, и Олег иногда начинает вести себя, как заправский дурдомовец. — Здесь кто-то есть? — Серега заглядывает через его плечо. — С кем ты разговариваешь? — Со своим здравым смыслом, а заодно и с твоим, — Олег поворачивается к Серому лицом. Тот больше не похож на демона, а похож на себя самого, детдомовского. Широко распахнутые, длинные ресницы, удивленный взгляд. — Какого черта ты делаешь это?! Сейчас мы будем ждать, когда всё вытечет из меня. Всё до последней капли — я не собираюсь возвращаться в гостиницу с мокрыми на заду штанами. — Какая жаааль, — лукаво тянет слова Серый и чуть отступает от Волкова, будто собрался бросить его в этих олеандровых зарослях. В его рыжих волосах запутались разноцветные лепестки. С неба падают ленивые и тягучие, первые капли дождя. — Стой, — Олег крепко наматывает серёгины волосы на кулак. — Ты никуда не пойдешь, детка. Серый открывает рот, но потом закрывает и топчется рядом, словно боевой конь, которому не дают ринуться в бой. Олегу безумно хочется завалить его прямо здесь, мордой в газон, и воздать по полной: его стояк никак не хочет спадать. Он молча наблюдает, как Разум достает откуда-то (его удивительные способности!) чистый платок и начинает вытирать с бедер Олега белесые подтеки. Волков и не думает выпускать волосы босса из руки, лишь чуть-чуть ослабляет их натяжение. Дождь наяривает всё сильнее, грозя превратиться в ливень. — Сейчас мы промокнем до нитки, и твоя катастрофа со штанами будет не так заметна, — слабо говорит Серый куда-то в пах Олегу. Для удобства он встал на колени. Если бы их обнаружил случайный прохожий, то принял бы за статую работы античного мастера в ярких вспышках молний. Дева на коленях перед неумолимым насильником, просит сжалиться над ее молодостью и красотой. Похищение сабинянок — вполне себе римская зарисовка. Олег глупо теребит рыжие волосы Серёги в своих пальцах, те вновь натянулись от движений головы их хозяина. Олег стонет и снова закрывает глаза: слишком горячие губы, слишком быстро и неистово. Сюжет меняется… Воин теряет голову от действий прожженной куртизанки и готов для нее на всё. Ну почему ему в голову лезут дурацкие мысли во время самого горячего секса?! А с другой стороны, отчего же дурацкие? Олег представляет себя Чезаре Борджиа (Серёга таки вбил ему в голову местные достопримечательности) в обществе его рыжей и прекрасной сестры Лукреции. Они тоже любили друг друга родственной любовью. Разве Олег не считает Серого своим братом? Олег качается на волнах горячего и всеобъемлющего счастья, в такт чужим губам, двигаясь им навстречу. Внутри Серёги жарко, узко, и безумно приятно. Так бы вечно и двигался, задрав лицо вверх, подставляясь теплым струям влаги, падающим с темного неба. — Посмотри на меня, — доносится тихий, просящий голос. Олег вздрагивает и опускает взгляд. Серёга уже снова почти уткнулся ему в пах своим правильным, римским (вот черт!) носом, но глазами ловит выражение на лице друга, ревниво следит за каждым подрагиванием мускула. Олег кончает ему в рот, как тот и желает, и замирает, тяжело дыша. Они оба уже промокли до нитки. Сергей напоследок проводит по его стволу губами, расставаясь с ним с чмокающим звуком, и довольно облизывается. — Мы можем идти, — он подскакивает с колен словно мячик, нетерпеливо таща Олега за руку. Тот на ходу подтягивает на себе джинсы. — Я заблудился, босс, — сообщает он куда-то в спину Серого. — Ты уволен, — чеканит Разумовский, и продолжает тащить его куда-то за собой в темноту. Римская огромная развалина встает на их пути. Она темнее темного неба, что их окружает, но есть табличка, что подсвечивается специально. — Термы Диоклетиана, — читает нараспев Серый и поворачивается к Олегу с вопросительным выражением на лице. — Я не знаю, кто это — Диоклетиан, — пожимает плечами донельзя довольный Волков. — Поздравляю. Ты еще раз уволен, дебил, — цедит Серега. — Можно прямо сейчас покинуть рабочее место? — Олег поворачивается, делая вид, что собрался уходить. — Стой! — Разумовский вцепляется в его руку своей, переплетая их пальцы так трогательно, как когда-то в детстве. — Ты же не бросишь меня вот так? — Конечно нет. Сначала ты мне должен выплатить всё, до последнего евроцентика, босс, — Олег смеется. Он понял, где они находятся: карту Рима он изучил накануне специально. Серый расслабляется, глядя на него. — Тебя стоит выебать гораздо сильнее, — выдает он, язвительно кривя красиво очерченные губы. — Не боишься, что когда-нибудь просто некого будет ебать? — вторит ему Олег. Магия вечера постепенно начинает рассеиваться — они снова втягиваются в свою болезненную игру. — О, не боюсь. С этим у меня проблем не будет. Улицы полны сладеньких девочек, ты забыл? — Только тебе почему-то нравятся крепкие мужики, забыл? — Заткнись! — Не нравится слушать правду? — Я твой босс! — Ох, как страшно! — Когда-нибудь я убью тебя! — почти кричит Серый, но грохот грома перекрывает его голос. Молния сверкает снова, почти без перерыва, и перед ними открывается маленькая площадь, обсаженная по периметру деревьями с густой листвой. Посередине площади бьет миниатюрный фонтан, а все свободное пространство занято телами людей. Они сидят или лежат, закутавшись в пленку или в какие-то тряпки, некоторые соорудили нечто напоминающее шалаши из подручных материалов. Люди молчат, дождь они терпеливо сносят, как, видимо, многое в этой жизни. Серый вперивается в картину в миг застывшим, остекленевшим взглядом. Олег досадливо морщится: вечер безнадежно испорчен, и он чувствует, как прилипает к распаленному телу промокшая одежда, словно его обнимает огромный и скользкий спрут из морских глубин. — Что это? — бесцветным голосом спрашивает Серый. – Типа, местные бомжи? — Нет, это эксцентричные миллионеры, которые решили так вот переночевать под открытым небом гостеприимного города. Пойдем, осталось совсем немного. — Забавно-то как, — скрипуче выговаривает Разум, чуть покусывая губы. — Очень забавно. От его тона у Волкова начинает тянуть где-то глубоко внутри, ему становится невыносимо холодно. Он снова тянет Серегу за руку, лавируя между нагромождения тел, спотыкаясь и чертыхаясь. — Мы уже скоро будем в гостинице. Примем душ, выпьем, постараемся не заболеть. — Наверное это очень увлекательно — вот так ночевать на улицах города. И они собираются в кучу, чтобы было не страшно. Чтобы никто не напал, — Серёга говорит на выдохе, блестя глазами. — Они боятся, понимаешь? — Только не начинай, прошу, — Олег сам боится. Боится оглянуться. Он не хочет видеть. Он не хочет понять. — Много страха. Я его чувствую. Его можно ложкой есть, так его много! — Серый задыхается там сзади. Олег втягивает его в холл, потом в номер и засовывает под душ, предварительно раздев сам. Пока Олег это делает, он не смотрит Сергею в лицо. Он делает привычные вещи механически, но душа его полна тоски. Впереди лишь бездна. Похоже, они прыгнут туда вместе. Как обычно. Как всегда. Вместе.