Перед самым рассветом

Это была ещё одна ночь беспокойного сна для Тани. Её кошмары исчезли, её фантазии испарились, но там было нечто такое, что показалось ей гораздо более ужасающим. Женщина, доктор Харлин Квинзель, они пропустили её через базу данных ранее и подтвердили её личность. Фотографии, которая находилась в её досье в Аркхеме, было достаточно, чтобы идентифицировать её как ту женщину, которую видела Таня. Лицо мелькало в её сне, в тех снах, что когда-то были про неё и Джокера. Таня металась, её лицо сморщилось, пот выступил на лбу. Женщине удалось пробраться даже в сцену в машине. Она проснулась, злая, что даже это воспоминание не было неприкосновенным. Таня тайно лелеяла память о дне в машине. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое слово и взгляд был запечатлён в её памяти как что-то исключительно своё; это не должно было быть общим. Это был единственный человеческий момент Джокера за всё время её общения с ним, один проблеск надежды, что он может измениться. Украла ли эта женщина это у неё? Тешила ли она себя надеждой, думая, что ему действительно не было плевать на неё? Она была просто пешкой, как и Квинзель? Она откинулась обратно на свою подушку, поглощённая собственными мыслями и страхами. Не в состоянии больше это терпеть, Таня откинула одеяло и тихо спустилась вниз. Ей нужно что-нибудь выпить. В коридорах было темно, но Таню это не беспокоило. Она была уверена, что жизнь не может стать ещё хуже и что у Брюса достаточный уровень безопасности в доме, чтобы не впустить армию. К её удивлению, на кухне горел свет, бросающий мягкий отсвет в соседний коридор. Она медленно толкнула вращающуюся дверь, встречаясь лицом к лицу с Брюсом Уэйном и его ртом, полным печенья. Он склонился над кухонным островом со стаканом молока и пачкой «Орео» перед собой. Мужчина разделял половинки, слизывая крем и макая печенье по кусочкам в стакан. Он выглядел довольным, почти как ребёнок. Таня почувствовала, что её уголки губ слегка приподнялись. — Неожиданно встретить тебя здесь, — поприветствовала она. Брюс подавился небольшим количеством еды во рту, это был редкий момент, когда он был застигнут врасплох. — Привет, — хрипло произнёс он, всё ещё откашливаясь. — Не спится? — Да. — Это было больше похоже на вздох. — Мне тоже. Хочешь печенье? — Таня кивнула, стремясь к компании и возможности отвлечься. — Позволь спросить, что тебя разбудило? — спросил он после того, как Таня села на барный стул со своим высоким, холодным стаканом и блюдом. Они быстро разделили печенье между собой, и Таня даже достала банку с арахисовым маслом, пообещав, что они завтра будут работать очень усердно, чтобы компенсировать. — Не позволю, если ты не скажешь мне, почему ты тоже встал, — ответила она, макая своё «Орео» с силой. Двойные, заметила она. У Брюса был хороший вкус в печеньях. Брюс обдумывал её предложение, зачерпнув здоровую порцию арахисового масла на печенье. — Хорошо, — согласился он. — Дамы вперёд. — Ладно. — Она проглотила еду, смачивая всё холодным глотком молока. — Мне снились плохие сны. — О чём? — поинтересовался он. — Джокер. — Это было достаточно легко и честно. — Это понятно. — Он не был удивлён. — Он делал с тобой некоторые ужасные вещи. — Сны на самом деле не об этом, — призналась она. Выражение лица Брюса изменилось. — Тогда о чём они? — Таня решила рассказать ему правду; ложь не доводила её до ничего хорошего. — Я не могу ничего поделать, но задаюсь вопросом, ошибаюсь ли я. Насчёт него, я имею в виду. Что, если он не может измениться? Тогда что? Я имею в виду, он мог использовать меня, как ты и сказал. И теперь, когда доктор Квинзель тоже в деле, кажется, что я, скорее всего, просто ещё одна пешка. Что я позволяю ему использовать меня. Что я ослеплена своими надеждами слишком сильно, чтобы видеть правду. — Это всё вылилось единым порывом. Брюс задумчиво жевал. — Ты хочешь, чтобы ему не было плевать на тебя? — он нахмурился и посерьёзнел. — Да. — Она тоже. — Почему? — Потому что, если ему не плевать на меня, я могу спасти его. Это не напрасно. И тогда, возможно, я могу спасти себя. — Почему тебя нужно спасать? Она горько рассмеялась. — Ты не можешь говорить, что всё это безумие пройдёт бесследно. Как я должна завести другие отношения, создать семью? Когда-нибудь я оправлюсь от всего этого? Как мне вернуть себя? Стать нормальной? Брюс замолчал. Он глубоко сосредоточился на своей тарелке с печеньем. Таня повторяла его действия, поражённая собственным признанием, она даже не понимала, какие чувства испытывала. — Я знаю, что ты чувствуешь. Я чувствовал то же самое после смерти моих родителей. Оно до сих пор не ушло. — Таня взглянула на него. Его лицо было мальчишеским, уязвимым. — Знаешь, я подумал, что, может быть, Бэтмен мог бы помочь. Я хотел спасать город, чтобы ничто подобное ни с кем не случилось. Но стало ещё хуже. Сейчас у нас ещё более ужасные злодеи. Я не знаю, смогу ли я победить их. — Это было честное, открытое признание. Даже Бэтмен боялся. — Ты не сделал всё хуже. Ты сделал лучше. Ты вдохновил простых людей постоять за правое дело. Ты вдохновил меня. — Она положила свою руку на его, заставив его посмотреть на неё. — И ты победишь. Ты не одинок. У тебя есть я; у тебя есть Альфред и чертовски огромное количество сытых по горло граждан. Мы покончим с этим. Не сомневайся в себе. — Это была ободряющая речь для неё в той же степени, что и для него. Брюс не плакал, он даже не хныкал. Он просто смотрел на неё. — Дело не только в этом. Я задаюсь вопросом, сделал ли я правильную вещь. — Став Бэтменом? Конечно… — Нет. — Он взглянул на неё. — Спас Дента. А не Рейчел. Она внезапно осознала, что Рейчел была гораздо большим, чем другом Брюса. Он любил её. — Ты не знал, кем станет Дент. Ты сделал выбор… выбор, который, как ты думал, спасёт Готэм… — Но это не так. — Ты не знал этого. Всему есть причина. Всё происходит не просто так. Даже полное дерьмо, — Брюс кивнул, глядя в сторону, быстро моргая. Таня из вежливости опустила глаза в свой собственный стакан. На белой поверхности содержимого стакана проявилась рябь, выдававшая, что они оба топили своё горе в печенье и молоке.

***

Следующие несколько дней прошли тихо в тумане тренировок, стратегий и бессонных ночей. Тело Тани приспособилось; её мускулы стали жилистыми от тренировок, и она была теперь уверена, что могла надрать приличное количество задниц. Эта мысль утешала её. Она пыталась не думать о Квинзель. Доктор исчезла. Брюс предупредил Гордона о её личности, и действительно подтвердилось, что она помогла Джокеру и Денту бежать. Дент таинственным образом тоже исчез. Это было затишье перед бурей. Они все знали это. Что-то большое собиралось случиться. Дент был с Квинзель. Она знала. Но где они находились? Джокер раскололся, но Таня подозревала, что он точно знал, где они были. Но с Бэтменом за спиной он не собирался ничего говорить. Она жила с этим знанием так долго, как могла, прежде чем схватила ключи от Мустанга и выехала из гаража. Женщина направилась прямо на склад. Таня взяла ключи Альфреда и достаточно быстро вставила ключ в замок и загнала машину внутрь. Она включила свет, ища что-либо, что могло впустить её внутрь. Решение явилось в виде свёрнутых планов в тубах. Она отбросила их в сторону в поисках чего-нибудь. Один не двигался. Присмотревшись, женщина поняла, что это клавишная панель. Она на мгновенье остановилась, обдумывая пароль. Наконец она с уверенностью нажала четыре числа: 1020. Таня видела, как Брюс останавливал это время бесчисленное количество ночей, прежде чем спросить Альфреда, почему он это сделал. Это было то время, когда его родители были убиты, как признался Альфред. Конечно, замок зашипел и отодвинулся назад, открывая платформу лифта. Она залезла. Свет включился, освещая уже знакомое пространство и демонстрируя всё ещё находившегося в ловушке Джокера. Он взглянул на неё. — Никакой мыши? Она покачала головой, продолжая шагать в его сторону. Он улыбнулся. — Мне было интересно, когда ты оторвёшься от него. — Мне нужно, чтобы ты мне кое-что сказал. — Она опустилась на колени перед ним, не взяв себе стул, чтобы быть поближе к нему. Она положила свои руки на его ноги, одетые теперь в тренировочные штаны. Он вопросительно посмотрел на неё. — Мне нужно, чтобы ты сказал мне, где Дент и Квинзель, — он улыбнулся. — Мы уже говорили об этом, — мужчина усмехнулся ей. — Я знаю. Но в этот раз ты скажешь мне. — Её голос звучал уверенно. — Почему? — он засмеялся, качая головой. Она понизила голос: — Потому что в этом есть кое-что для тебя. — Что это? — Его голос тоже понизился. — Я.  Она подалась вперёд и поцеловала его. Медленно и чувствительно. Таня не торопилась, наслаждаясь вкусом его губ. Она запустила руки в выцветшие, грязные светлые волосы, садясь на его колени. Он застонал, напрягая руки в наручниках. Она оседлала его, упираясь в его грудь рукой и не отрывая губ. Её язык нежно ласкал его, пытая, она слегка посасывала его нижнюю губу, наконец, медленно отстраняясь, находясь так близко к нему, но достаточно далеко, чтобы он не мог дотянуться до неё. Джокер тяжело дышал, его грудь заметно вздымалась под ней. Она могла чувствовать быстрое, почти беспорядочное биение его сердца под своей ладонью. — Ты сдаёшься? — выдохнул он вопрос. — Нет. — Она покачала головой, её нос задел его. — Я прошу сдаться тебя. — Его глаза расширились. — Всё не так просто, малыш. — А ещё я говорю тебе, — она прервала его, приложив указательный палец к его губам, — что ты был прав. Мне действительно не плевать на тебя. И я хочу тебя. Это не даёт мне спать по ночам.  Он взглянул на неё так, словно она потеряла рассудок. Она снова поцеловала его, сладко, как никогда. — Я люблю тебя. — Признание вырвалось легче, чем она предполагала. Когда секрет покинул её грудь, она испытала даже какое-то приятное чувство. — Ответь мне взаимностью, — сказала она, её глаза уставились прямо в его. — Ответь мне взаимностью, — повторила она. Глаза Джокера расширились, его выражение лица полно шока. — Ответь мне взаимностью, — повторила она снова, сопровождая это поцелуем. — Ответь мне взаимностью, — прошептала она ему на ухо, целуя его, затем опустилась к шее, останавливаясь только для того, чтобы повторить вопрос с придыханием. Таня расслабилась, крепко положив свои руки ему на плечи, награждая тлеющим поцелуем его губы. Прежде чем Джокер смог оправиться от её первого поцелуя, она снова встала, оставляя его колени мёрзнуть. — Пожалуйста, подумай об этом, — попросила она, погладив его лицо руками. Её взгляд был полон сострадания, заботы, любви. Джокер, замолчав, уставился на неё. Она ушла так же внезапно, как и появилась. Свет вновь выключился. Джокер знал, что на его запястьях были порезы от того, как сильно он напрягал руки в наручниках. Его губы всё ещё горели от её прикосновения, и ощущение всё ещё её присутствия на нём, в его волосах, его рту, на его коленях — везде, приводило его в ярость. Она оставила его потрясённым. Это было совершенно неожиданным, полный разворот в его игре. Её прикосновение всё ещё отзывалось на его лице, и он жаждал избавиться от этого, сбросить чувства. Чёрт. Он чувствовал. И он не мог ничего с этим поделать. Он был связан. Впервые за много-много лет Джокер чувствовал себя менее похожим на Джокера и больше на заключённого. Он чувствовал себя уязвимым. Он чувствовал.