Перед самым рассветом

Таня позволила ему посадить себя на колени. Её сердце загрохотало в грудной клетке, почти лихорадя от предвкушения. Он собирается сказать ей о шрамах. Она задавалась вопросом о том, откуда они появились у него, с того самого момента, когда впервые увидела его лицо, месяцы и месяцы назад. Когда она ненавидела его, когда боялась. До того, как полюбила. Это было легко сказать теперь, просто признаться. Она любила его. Полностью и просто. Прошлая ночь опровергла её даже самые надуманные сомнения. Мужчина обвёл её вокруг своего пальца. Она задавалась вопросом, знал ли он это. Он должен был. Сегодня утром, когда она проснулась, её тело всё ещё покалывало, а голова кружилась, то сразу же провела время в одиночестве в душе под песню Мэрайи Кэри о любви. Он взял её полностью, тело и душу. Если бы только он был у неё. Она позволила себе безрассудную надежду. Иногда она видела это в его тёплых карих глазах: вспышка желания, нечто большего, чем просто её тела. Она знала, что он желал это. Он доказал это несколько раз за прошлую ночь и один раз в душе этим утром. Она хотела, чтобы он желал спасения от её рук. Если бы она только знала, что он хотел ей поведать. Его руки находились под её халатом, их прохлада немного остужала её всё ещё красную кожу. — Мои шрамы… — начал он. Его рука потянулась к полотенцу, не завязанному вокруг её волос, освобождая массу ещё влажных кудрей. Он зарылся в них пальцами. Движение было простым и успокаивающим. Таня расслабилась рядом с ним, закрывая глаза и прижимаясь щекой к его голой груди. — Твои шрамы… — подтолкнула она его. — Верно. — Он, казалось, напрягся, чтобы внешне оставаться беспечным. Таня знала лучше. То, что он собирался сказать ей, было очень личным, что-то, что, скорее всего, знало мало людей. — Откуда ты хочешь, чтобы я начал? Она посмотрела ему в глаза: «Как насчёт того, сколько тебе было лет, когда ты их получил?» — Мне было четырнадцать.  Ребёнок. Таня не ожидала, что он был столь молодым, когда это случилось. Она почувствовала, как будто сердце что-то кольнуло. Эта история не собиралась быть хорошей. — Четырнадцать? Кто это сделал? — Она старалась, чтобы её голос не дрожал и не был слишком громким. — Мой отец. — Таня почувствовала, что её глаза начали щипать. Её ладони непроизвольно сжались. Его отец? Она хотела задушить того мужчину. — Он сделал это потому, что я выступил против него. Он часто бил меня и мою мать. И мою сестру. — У тебя есть сестра? — Информация потрясла её. — Да, — продолжил он. — Это начало происходить тогда, когда я был маленьким, прежде чем она даже родилась. Мне надоело всё это в один день. Я решил, что не собираюсь больше этого терпеть. Он бил мою мать сильнее, чем обычно. Моя сестра кричала, ей было только одиннадцать; он кричал, чтобы она замолчала. Я пытался его остановить. Он ударил меня, ударил меня об стойку. — Его глаза расширились, походя почти на два огромных блюдца, коими он уставился на неё. — Я ударил его в ответ. Он задел полку с ножами. Он схватил один, шагая на меня. Моя мать остановила его. Он толкнул её обратно, пойдя теперь с ножом на неё. Я схватил его, пытался остановить. Именно тогда он это сделал. Просто засунул лезвие мне в рот, словно в этом не было ничего особенного. Я помню, что везде была кровь, крики и плач, моя сестра в ужасе находилась в углу, мою мать, пытающуюся убрать нож подальше от него… Глаза Тани стремительно наполнялись слезами, она плакала из-за бедного парня, его сестры… — Он развернулся прямо тогда, когда она побежала на него. Нож вошёл в неё. Это был первый раз, когда я осознал, как легко кого-нибудь ранить. — Он пошёл вперёд, пытаясь пройти через всё это. — Я действительно не видел этого. Я отключился из-за боли. Я просто помню её лицо. Это последнее, что видел я. Её, истекающей кровью, его, стоящего там, он рычал и говорил, что это была моя вина. — Что с ним случилось? — Слёзы катились по её щеке, капая на его голую грудь. Лицо Джека было сухим. На нём не было эмоций: — Приехала полиция и забрала его. Отправился в тюрьму на некоторое время. Они бросили меня и мою сестру в приёмную семью ненадолго. Большую часть мы были вместе. Иногда нам приходилось разделяться. — Он указал на свою грудь. — Некоторые другие шрамы от этого. Некоторые от него. Некоторые от тюрьмы и борьбы.  Итак, он был в тюрьме. Ей хотелось спросить когда, но она позволила ему продолжать говорить в его собственном темпе. — Он вышел, когда мне было семнадцать. Хорошее поведение или подобное дерьмо. Он взял мою сестру. Я бы переехал, но остался, чтобы убедиться в её безопасности. Это работало в течение нескольких месяцев, пока мне не исполнилось восемнадцать. Шрамы, думаю, они держали его в узде. У меня была репутация. Я ставил на место всех, кто выходил за рамки. Он вышел из тюрьмы тощим. Я был моложе, сильнее и намного злее. Он выгнал меня, когда мне было восемнадцать. Я ни черта не мог сделать с этим. Я выпустился; этого не было, но у меня была моя младшая сестра. Мне пришлось заботиться о ней. После этого я сбился с пути. Остался с теми, с кем мог. В основном с девушками, которых привлекала моя репутация плохого парня. Думаю, что для них это была игра. Словно они пытались выяснить, кто мог со мной справиться. Мне действительно было всё равно. У меня было место для сна и мастурбации, всё, что было нужно не тогда. Это объясняет его навыки в постели. Таня чувствовала обиду на тех женщин, использующих его, не обращая внимания на то, что он чувствовал. Как будто он был игрушкой. Она отбросила подобные мысли, пытаясь слушать его внимательно. — Однажды я вернулся домой. Это был её день рождения. Ей должно было исполниться шестнадцать. Я взял торт, несколько свечей. Нормальные вещи. — Его голос дрогнул из-за таких малейших моментов. — В любом случае, я вернулся домой, и старик. — В этом слове было полно горького презрения. — С ним была куча старых тюремных друзей. Они все были пиздец как пьяны. Его запах можно было учуять ещё до того, как доберёшься до двери. Я протиснулся мимо них, они все смеялись, спрашивали, как я получил свои шрамы. Я проигнорировал их, пошёл искать свою сестру. Она была в своей комнате, свернулась калачиком в углу и плакала. Она тоже истекала кровью, её штаны были все в красном. — Дыхание Тани стало отрывистым. — Поэтому я начал паниковать, кричать, чтобы понять, что случилось. Она рассказала мне, что произошло. Сказала, что ублюдки напились, использовали её по очереди, словно она шлюха. И он просто стоял там и позволял им делать это с ней. Её отец.  Его руки сильно сжали её, когда его мышцы в гневе сжались. Таня была в ужасе. О боже, её чуть не стошнило. — Я многое не помню после этого. Я был чертовски зол. Я пошёл на кухню, схватил нож. И я убил одного из этих ублюдков. Это отняло время; не знал, как пользоваться ножом тогда. Я оставил своего старика напоследок. Он плакал, потел как свинья. Я наградил его теми шрамами, что были и у меня. Затем я перерезал этому мудаку горло. Приехала полиция; я признался, что сделал это. Три недели спустя я оказался в тюрьме. Моя сестра вернулась в приют. Когда я вышел девять лет спустя, она ушла. Передозировка наркотиками. — Когда это случилось? — Таня вцепилась в него, едва в силах говорить сквозь поток слёз. — Я стал Джокером. Я забыл всё, стал неуравновешенным. Первым делом я сжёг здание полиции, тюрьму тоже. Сжёг место, что выпустило сукина сына после трёх лет и посадило за решётку меня за то, что кто-то должен был это сделать. Записи моего существования заодно с ним. Я выследил остальное, свидетельство о рождении, всё предал огню. Инсценировал свою смерть. Заполучил полную свободу.  Теперь Таня достаточно знала всю историю. Они сидели в тишине некоторое время, Таня истерически рыдала, пока он просто сидел, молча держа её. Таня вспомнила, что тюрьмы и полиция стали жертвами поджога примерно полтора десятилетия назад в Алабаме. Она была молодой, только что поступила в колледж. Женщина задалась вопросом, было ли это тем же самым. Она мрачно переваривала мысли. Он был Джокером с того момента, как убил своего отца. Это было почти пятнадцать лет назад. Пятнадцать лет, будучи обособленным и бесчеловечным; пятнадцать лет без любви. — Как её звали? — Наконец она хлюпнула носом. — Таня.  Она не сразу осознала, что он не обращался к ней. Его сестру звали «Таня». Всё встало на свои места. Почему он похитил её в первую очередь, почему он никогда не называл её по имени, зачем он впустил её, почему позволил любить его. — О, Джек, — тихо простонала она, её солёные слёзы текли по лицу. Не в состоянии выразить словами, что чувствовала она, печаль, жалость; она поцеловала его. Она начала со шрамов на лице, тратя время на каждый их дюйм. Затем перешла к груди. Она старательно прошлась губами по каждому шраму, который видела, оставляя за собой мокрый след от слёз. Он всё ещё был там, запертый воспоминаниями, он боролся так сильно с ними, чтобы забыть. Таня плакала, отпуская все его печали, любя его достаточно сильно, чтобы заполнить этот длинный пустой промежуток в его сердце. Она дошла до последнего шрама на его животе, когда он остановил её. Его руки сжались на её талии и потянули её вверх. Он прикоснулся к её губам своими. Поцелуй был крайне необходимым, неистовым, словно он умирал, а она была лекарством. Каждому движению не хватало его безразличия. Он был похож на фарфоровую куколку, которая была в нескольких метрах от удара об твёрдую землю, которая вот-вот могла разбиться. Таня позволила ему притянуть себя, тоже прижимаясь к нему. Он схватил её за руку, приближая её, пытаясь скрыть себя в её волосах. Он разваливался на части. Таня обняла его. — Ш-ш-ш, тихо, Джек. Всё хорошо. Я люблю тебя. Всё будет хорошо. Я люблю тебя, — она прошептала это словно молитву, молча молясь про себя, что он будет в порядке. Его дрожь утихла после того, как, наверное, прошло несколько часов. Ноги и руки Тани онемели, но ей было всё равно. Всё, что имело сейчас значение, был он. Всё, что имело значение, было то, что он знал, что кто-то любил его, что кто-то знал его секрет и любил его ещё больше. — Я люблю тебя, — повторила она на этот раз громче. — Я люблю тебя, Джек. Его тело было неподвижным; единственное движение — трудное поднимание и опускание его груди. — Почему? — спросил он, его вопрос был едва слышен сквозь её густые спутанные волосы. Она заставила его поднять подбородок и посмотреть на неё: — Потому что ты достоин любви. — Она снова поцеловала его, медленно, вкладывая в это всё, что чувствовала она. — Нет. — Он отстранился. — Не заслуживаю. — Заслуживаешь. Я не люблю беспечно. Но я безумно влюблена в тебя, Джек. В тебя и только в тебя. — Она снова поцеловала его. Он всё ещё сопротивлялся, избегая зрительного контакта и пытаясь вырваться из её поцелуев. — Только тебя, Джек, — повторила она, заставляя его принять это. — Никто не называл меня так, кроме Тани, — прошептал он. — Позволь мне. Позволь мне называть тебя так. Позволь мне любить тебя. — Он взглянул на неё, вокруг его глаз внезапно появились морщины, он выглядел старше, чем она когда-либо видела. В них отсутствовало то самое веселье. Она знала, почему он смеялся и улыбался, когда совершал свои злодеяния. Для него больше не было причины, ради которой он мог улыбаться. Она хотела, чтобы он улыбался ей. — Пожалуйста, — вновь попыталась она. Он сжал её бёдра, потянув её прямо к себе. Его губы опять нашли её, нежно уговаривая открыть их. Таня массажировала своим языком его, смакуя это ощущение. Его руки развязали пояс, удерживающий халат, и сняли ткань с плеч. Он упал на кухонный пол, к нему быстро присоединилось полотенце, что было повязано вокруг талии Джека. Таня поставила свои ноги на пол, давая себе достаточно рычагов, чтобы подтолкнуть тело вверх и вниз к нему. Он не дал ей много времени, чтобы приспособиться, вместо этого схватил её за талию и потянул её вниз на него. Её тело кричало с интенсивной смесью удовольствия и боли, когда они сплотились, полностью заполняя её. Стул заскрипел и заскользил по полу. Он контролировал темп, двигаясь вперёд-назад с остервенением. Таня схватила его изо всех сил, пытаясь соответствовать его бешеной скорости. Он закряхтел и застонал, схватившись за её волосы, прижимая её к себе. Не в силах больше сдерживать себя, она безудержно закричала, держась за его плечи. Казалось, прошло несколько часов интенсивных ощущений, тело Тани не могло больше этого вынести. Она едва не упала, её мускулы плотно сжимались вокруг него. Он быстро последовал вслед, хватая бёдра женщины, когда они закончили. Таня повалилась на его тело, полностью изнеможённая. Руки Джека вернулись по обе стороны от него, его большой палец нежно ласкал её икры. Он посмотрел на неё, его глаза снова приобрели некую теплоту. Он был похож на ребёнка. — Я рад, что ты любишь меня, Таня, — прошептал он в её волосы, притягивая женщину к себе объятием. Таня, почувствовав, что глаза снова защипало: «Я рада, что тоже люблю тебя, Джек».

***

POV Джокера/Джека Она любит меня. Она продолжает говорить мне это, но сначала я предположил, что она врёт. Было бы легче, если бы она лгала, если бы она просто пыталась выиграть эту игру. Но с каких пор моя жизнь была лёгкой? Она разрыдалась, когда я рассказал ей эту историю. Я не плакал над этим годами, но она позволила слезам пролиться. Она плакала так сильно, что начала дрожать, всё её тело вздымалось, пока она рыдала. Она плакала по мне. Никто не плакал по мне. Никогда. Я почти не плакал по себе. Это никогда ничего не решало; это было по-прежнему хреновым утром. Так почему же мне нравится, что она плачет по мне? Почему мне кажется, что это своего рода привилегия или награда? Она сказала, что любит меня. Это так. Она продолжает демонстрировать это, продолжает настаивать, даже когда я ничего не отвечал. Она заставляет меня принять это. Харли никогда не делала этого. Она была одержима мной, хотела залезть мне в штаны, но даже она не заставила меня сделать что-нибудь. Я имел полный контроль над ней. Таня имеет полный контроль надо мной. Я не знаю, когда это началось. Я должен был сопротивляться. Не теперь. Она поймала меня, крючок, леска и наживка. Не думаю, что она это знает. Но вот она, сдерживает меня, заставляя смириться с тем, что я давно решил забыть, то, что я подавлял. Я снова чувствую себя человеком. Это отвратительно. Но это отвратительно значительно меньше в этот раз. Да, это больно, но есть что-то ещё. Мне кажется, я люблю её. На самом деле это дерьмовая ситуация. Она заслуживает лучшего. Она не должна любить меня. Я не должен любить её. Если бы всё шло по плану, она бы умерла шесть месяцев назад, и я бы вершил хаос. Вместо этого я сижу на стуле, позволяя ей держать меня как ребёнка. Этого почти достаточно, чтобы заставить меня чувствовать себя отвратительно. Почти. Потому что мне это нравится. Она открыла мне свою душу, позволяет мне взять именно то, чего хочу я, и ничего не ожидает взамен. Она странный человек, в этом я уверен. Никто не может быть настолько бескорыстным. Или я так думал. Теперь она переводила дыхание, всё ещё сжимая меня так, словно если отпустит, то может упасть. Я почти чувствую себя плохо; просто выбрасываю всю боль и гнев жизни на неё. К счастью, она сможет идти дальше потом. Она крутая девка, бесспорно. Её лицо выглядит заплаканным, а глаза покраснели и опухли у краёв. Её волосы начали виться, потому что она не нанесла что-то, чем не была эта жижа, которой девушки втирают в волосы до того, как они высохнут. Она раскраснелась и теперь задыхается, покрываясь потом. Но она выглядит красиво. Я никогда не понимал, как она это делает. Даже когда я запер её тогда в той комнате, она всё равно была великолепной. Безумной, изнемождённой, грустной, может быть, но всё равно красивой. Я наклоняюсь и целую эти печальные, надутые губы. Её губы, припухшие от ласки, что обрушились на меня в последние двенадцать часов. Боже, то, как она всегда быстро отвечает, так сексуально, мягкие, едва слышимые звуки, что издаёт она, как она всегда наклоняется, словно пытается спрятаться во мне. И хотя не прошло даже десяти минут, я хочу её снова. Я встаю; не думаю, что стул выдержит ещё. Она находится на моих руках. Она не задавала вопросов, ни разу, но просто позволяет мне отнести её обратно в спальню из кухни. Я бросил её на кровать и, несколько минут спустя, снова затерялся в ней. Она, извиваясь, стонет, хватая меня. Я просто смотрю на неё. Её глаза закрыты, но потом она открывает их, словно знает, что я наблюдаю. Я улыбаюсь ей, настоящей улыбкой, и она улыбается в ответ. Она приподнимается, чтобы поцеловать меня, и я падаю с края, утянув её за собой. Она снова обнимает меня, шепчет моё имя, как молитву. Приятно снова слышать своё имя. Даже приятнее, когда оно произносится вот так. Я наваливаюсь на неё, обнимая её и возвращаясь к ней. — Таня.  Мой голос низкий, запыхавшийся, и я едва узнаю его, я использовал хихиканье Джокера слишком долго. — Да, Джек? — Снова оно. Имя. Моё имя. — Я тоже люблю тебя, — я ляпнул это прежде, чем смог подумать о последствиях, зная, что должен ей сделать хотя бы это небольшое одолжение. Она смотрит на меня, словно я отрастил другую голову. Но теперь она снова плачет. Клянусь, женщине лучше остановиться до того, как в ней не останется жидкости. Но я не возражаю, так много слёз на этот раз, потому что она счастлива. И я думаю, я мог быть счастливым тоже.