Короткий метр

Первое, что видит Мишка, очнувшись: шикарные женские руки в цветочных татухах, держащие чёрный от копоти чайник. Ну как чайник, по размерам скорее ведро, но всё-таки чайник — носик там, крышка, все дела. Мишка в серьёзном шоке от внезапного обморока или что там это было, так что соображает туго, но краем сознания отмечает, что попадающие в поле зрения ботинки, юбка и подол свитера когда-то были стильными, даже крутыми, может, но сейчас это всё грязное, помятое и порядком изношенное. Руки, кстати, несмотря на длинные пальцы, модно-невнятное колечко и явно недешёвое тату, мыла не видали уже давненько. Бомжиха, что ли?.. — Эй, эй, чувак! — приятный женский голос фонит радостным возбуждением. — Давай, бля, одупляйся, не так уж много у нас времени! Тебе же лучше будет! Мишку не очень вежливо, но и не больно пихают носком одного из пыльных ботинков в бок. Это как-то немного унизительно, и это как-то помогает наконец прийти в себя. — Что… Что, происходит?! — Мишка резко садится на холодном земляном полу. Окружающее делает стремительный кульбит, но почти сразу, не доводя до тошноты, восстанавливается, позволяя его судорожно осмотреть. — Где я?! Вокруг всё прям нездорово гигантское: тумбы с кухонной утварью, табуреты, жбан на одном из них, ярко полыхающее жерло печи и она сама, кровать в углу и кресло возле неё, даже средневековая закопченная люстра под высоченным закопченным потолком здоровенская, как и оплывшие в ней толстенные свечи. — Давай так. — Обладательница стильных лохмотьев ставит наконец свой ведрочайник и по-турецки усаживается рядом прямо на пол, позволяя прочувствовать, что и пахнет от неё не то чтобы майскими розами. — Расскажу тебе, как мне рассказал тот, кто до меня тут ебашил, а ему — тот, кто до него, и так далее. Ты, короче, долбаную книжку про быдло-Джека с хрЕновым его бобовым стеблем читал сейчас вот? Такую, — выведенный в воздухе пальцами прямоугольник чётко соответствует книжному размеру, — невьебенно красивую, под старину, чёрную с золотыми узорами? — Откуда ты… — офигевает Мишка, впиваясь взглядом в породисто-красивое, но ожидаемо грязное лицо, обрамлённое немытыми взлохмаченными волосами с неожиданно короткой чёлкой. — Откуда ты знаешь, и при чём оно тут вообще?! Мать реально притащила вечером эту дурацкую книжку, радовалась, что отхватила почти бесплатно по дороге с работы у какого-то чокнутого букиниста. Заставила Мишку Леське на ночь читать, якобы пусть от него будет хоть какая-то польза. Он, само собой, резонно возразил, что в пять лет Леська уже и сама могла бы себе читать, а ещё лучше купить ей наконец планшет, пусть в игры шпилится, как все нормальные современные дети. Мать горестно вздохнула и отбрила, что не хочет ещё одного настолько же «нормального и современного» ребёнка, как он, и завела обычную шарманку про поиски работы, самостоятельность, помощь по дому и прочее тупое, давно набившее оскомину бла-бла-бла… — Читал, ага, — удовлетворённо кивает девчонка — лет ей на вид двадцать с гаком, плюс-минус Мишкина ровесница. — Вслух ведь? И комментил что-то по ходу? — Она выставляет руку вперёд ладонью, не давая ему ответить. — Дай-ка угадаю. Тебе ж даже в башку не пришло осудить Джека за то, что он не ужаснулся людоедским наклонностям великана и не вознамерился с порога его героически мочкануть, правда? Вместо этого ты обзавидовался счастливой возможности один за другим тырить у этого великана всякие ништяки и безбедно жить за счёт этого, нихренашеньки больше не делая. Низкая мораль, ага. Да плюс к этому ты ещё и плотно присевший кому-то на шею недоросль, считающий, что тебе все что-то должны только потому, что ты типа вау какой зашибенский… — Я!.. Да я!.. — не выдержав града обвинений, вторгается наконец в её дидактический монолог возмущённый Мишка. — Головка от хуя, — веско и беспрекословно припечатывает девчонка, больно тыкая его в грудь пальцем. — Меня не обманешь. Во-первых, сама такой же гондонихой была, а во-вторых, сюда другие и не попадают. — Ты чего ругаешься всё время как урка с зоны? — Мишка с мучительным стоном обхватывает ледяными ладонями ноющую голову, чувствуя, что крыша вот-вот съедет окончательно. — Кто не попадает? Куда не попадает? — Он что есть силы пинает стоящий у ног здоровенный табурет. — Что это, блин, вообще за место?! — Ну-у, — девчонка задумчиво крутит немытыми ладонями, — что-то типа трудового, мать его, лагеря, типа рехаба, знаешь, для самовлюблённых лодырей. Поверь, от многих дерьмовых привычек ты здесь избавишься, но вот матерный скилл наоборот — разовьёшь до упора, будет, от чего. Хорошо, по крайней мере, что наш великан вроде не людоед, хоть в эту тему тебе не нужно париться. — Великан?.. — таращится на неё Мишка. — Да ты чокнутая! Какой, к чёрту… А-а-а, я, кажется, понял! — осенённый внезапной идеей, он нервно, то и дело срываясь на неприлично высокие ноты, ржёт в голос. Даже встать, разгорячившись, порывается, но организм категорически против, и приходится снова плюхнуться на задницу. — Это ж, блин, какая-то разводка, так? Не может же такая галиматья происходить на полном серьёзе. Не знаю, как вы меня ухитрились вырубить и достать из квартиры прям во время чтения, но Леську, небось, до смерти напугали, сволочи! Камеры тут где-то скрытые, наверное… — Да ты думай, как хочешь, — не спорит девчонка. — Через пару минут во всём на опыте убедишься, он как раз уже должен с охоты вернуться. А сейчас мне главное тебя побыстрее инфой напичкать, до того, как… — А где же курица? — издевательски посмеиваясь, перебивает Мишка и демонстративно оглядывает комнату. — Если есть великан, должна быть и курица. Ну, та, что срёт золотыми яйцами? — Тырить? — понимающе кивает она. — Отвечу скопом: нет тут мешков с золотом, и арфы золотой нет, как и доброй дуры-великанши, которая других мальчиков жарила, а тебя за каким-то хуем накормит и спрячет от мужа в печку. Соответственно, и золотонесущих кур тут ни одной. Зато в наличии целый курятник совершенно затрапезных, из-под жоп которых ты каждое утро будешь доставать обычные яйца и лабать из них из всех за раз ебучий монстро-омлет на такой же монстро-сковородке. А ещё тут есть коровы, которых надо доить и убирать за ними удручающе обычное говно. Вот огород необычный, сука, там урожай новый каждый день, так что и собирать его нужно каждый день, а потом варганить из овощей что умеешь. Скажи ещё спасибо, что хоть всяких наловленных в лесу оленей да кабанов он сам свежует да на куски фигачит, тебе только пожарить. Убирать срач ещё постоянно придётся, он жрёт как свинья. Перину ему придётся взбивать, а раз в три дня менять в ней сено, тот ещё гемор набить такой парашют, я тебе скажу. Сено, кстати, тоже само, зараза, не появляется, траву надо косить и сушить. Не соскучишься, короче. — Даже не будь это всё тупым приколом, сроду не стал бы я ни на кого пахать, — с брезгливым презрением кривится Мишка. — Я ж тебе не вшивая прислуга. — Тогда будешь отпизжен палкой, — с философской бесстрастностью обещает в ответ девчонка. — Не до смерти, но со смаком, и отлежаться тебе потом никто не даст. Поверь, оно того не стоит. — А сбежать не, слабо? — Мишка фыркает. — Или прирезать его во сне, когда-то же твой этот выдуманный великан спит? — Сбежать попробуй обязательно, — одобряет девчонка. — Чтобы больше не манило. Пошароёбишься пару часов в тумане по окрестным лесам-болотам и вернёшься. А вот резать не советую, он как железный весь, но чувствительный, сука, просто так тебе покушение с рук не спустит. Ну вот, — она резко и звонко, заставив Мишку вздрогнуть, хлопает себя по коленям. — Вроде всё честно и добросовестно рассказала, эстафета передана, теперь можно и валить. Правда ведь, правда? Её лицо искажается безумной, болезненно отчаянной улыбкой, взгляд без видимой цели принимается искательно блуждать по углам, и как-то сразу ясно, что вопрос адресован не Мишке. А потом она вдруг громко охает, с блаженным подвыванием подскакивает на ноги как резиновый мячик, раскидывает руки, запрокидывает голову и начинает крутиться на месте. — Ты чего? — разнервничавшись вдруг ещё больше прежнего, Мишка хватает её за подол, но она тут же опасно отбрыкивается ногой, отбегает подальше и продолжает кружиться. — Ты о чём? Ты куда?! — Домой! Домой, бля, наконец-то! — смех у девчонки такой эйфорически-счастливый, словно вот прям сейчас в прямом эфире сбывается мечта всей её жизни. — Я уже нихрена не верила, что это случится! Но я выучила все грёбаные уроки, я сделала все эти пресловутые выводы, я, бля, переродилась, можно сказать, и вот оно! Да! Да! Я чувствую! Мишка ничего, кроме растущей паники не чувствует, но не может не заметить, что девчонка как-то вдруг начинает терять плотность. Вот она как-то чуть выцветает, вот ещё, вот через неё начинает просвечивать яркий, полыхающий в печи огонь, а вот уже и мебель, и вообще всякие невнятные мелочи. Голос её становится всё тише, всё больше похожим на эхо, и последнее, что слышит Мишка, доносящееся словно из глубокого колодца, когда девчонки уже совсем не видно: — Держись, чел! И помни, такой охуенский опыт ты ни за какое золото не купишь! Эффект мог бы получиться пафосным и солидным, но невидимая девчонка после этой фразы начинает отнюдь не пафосно гоготать, пока не затихает окончательно. И Мишка, может, даже и оскорбился бы, только ему совсем не до этого. Потому что с улицы доносятся стремительно приближающиеся шаги кого-то очень, очень, очень-очень большого и тяжёлого. И как-то вовсе не по-дурацки и ни разу не нелепо, оказывается, звучит в реальности нараспев произнесенное хриплым, низким, заставляющим тело вибрировать, голосом, вот это вот: — Фи-фай-фо-фам…