За полвека до...

      … — Дыши, мальчик мой. И слушай.       Энакин размеренно дышит вслед за Дартом Сидиусом, стараясь принять боль в обожженном теле. И не думать. Потому что, если думать о смерти Падме… Вот опять он сбился с дыхания, и боль становится нестерпимой.        — Дыши, Вейдер, — резко приказывает Дарт Сидиус. И снова переходит на вкрадчивый мягкий тон, проникающий прямо в душу. — Ты принял боль. Теперь прими реальность. Все то, что произошло. Каждый миг. Вспомни. Прочувствуй. Прими. Это — произошло.       И Вейдер — вспоминает. Миг за мигом, как кадры в замедленной съемке. Потому что каждое следующее мгновение вышибает дух, и приходится восстанавливать дыхание снова. И снова. И снова.       Миг — и удивление: Падме шевельнулась! Да, он не задушил ее, она шевельнулась!       Энакин тянется Силой к Падме…       …Он совершенно не чувствует своего тела. И ничего не видит. Рядом ярко и ровно пылает Сила Дарта Сидиуса, и Сила самого Энакина то тянется к ней, то шарахается прочь.        — Ты проснулся, — констатирует Дарт Сидиус. — Действия обезболивающих продлится еще полчаса. Дыши, Вейдер. Твоя задача — выровнять дыхание, выровнять Силу и принять свою боль. В этот раз я не стану помогать. Когда сделаешь это, мы продолжим.       «Падме мертва», — бьется в его мозгу. И он начинает принимать эту боль. По чуть-чуть. С каждый вдохом.       Вдох. Выдох…       Когда-то Дарт Сидиус предполагал, что его приступы безумия и вспышки гнева это наказание Силы за перебитых одаренных — джедаев. Император создал «Инквизиторий», но… его безумие практически за год стало постоянным, и все пошло наперекосяк.       Гораздо позже Вейдер решил, что дело было не в одаренных, а в равновесии. Сила стремится к равновесию, уничтожая, ослабляя или сводя с ума адептов той стороны, у которой существенный перевес. Тогда становится понятным, почему Вейдер умудрился лично победить нескольких сильных воинов во время штурма Храма. А после — проиграл одному Кеноби.       Траун склонялся к мысли, что Палпатина сводит с ума вседозволенность. Власть. Отсутствие необходимости с кем-то считаться вкупе с отсутствием привязанностей и долгосрочных значимых целей. Императору-ситху стало просто незачем контролировать себя.       Исард утверждала, что дело в самой личности Палпатина. Его любовь к интригам, притворству, позерству, тщательно просчитанным импровизациям — все это было отброшено, когда Палпатин стал императором. И, как свойственно большинству творческих натур, лишенный возможности творить он начал сходить с ума.       Сейчас Вейдер не знал, кто был прав. Поэтому решил по возможности исключить все варианты. Уничтожить джедаев так, чтоб сохранить численный перевес обученных Светлых. Стать тем, с кем император вынужден будет считаться, но кого не станет планировать уничтожить. Ну и как-то что-то придумать, чтоб императору было зачем и для кого интриговать и притворяться.       Кстати, мнение Исард Вейдер узнал уже после того, как стал призраком Силы.       Воспоминания периода существования в виде призрака было сложнее всего сортировать — все они не сопровождались никакой собственной реакцией самого Вейдера. Ни эмоциональным откликом. Ни логическими выводами. Ни ассоциативными связями. Как поток файлов с разными данными, но совершенно идентичными параметрами.       Несмотря на то, что голосование по «Акту о создании армии» перенесли, Кеноби с Энакином продолжали охранять сенатора Амидалу.       С Падме у Вейдера отношения складывались совсем не так. Или, вернее сказать, не складывались. Иногда ее горячность и идеализм раздражали. Часто, на самом деле. Всякий раз, когда она рассуждала об «Акте о создании армии» и вообще о ненужности вооружения.       Вейдер мысленно возвращался в прошлое, и видел там ту же Падме с теми же рассуждениями. И не был он — Энакин — наивным ребенком, чтоб с ней соглашаться. В конце концов, он жил на Татуине! Попробуй выйти из дома без оружия — тебя убьют, и будут правы. Самого Энакина и маму спасал только статус рабов — никто не хочет платить неустойку хозяину за порчу имущества и хаттовым головорезам за «беспокойство».       Время тянулось невыносимо медленно.       Весь следующий день Падме работала дома, и Энакин видел только ее и Кеноби. Весь день. Его ждало множество срочных дел, а он вынужден был сидеть в замкнутом пространстве и слушать пусто-порожние разговоры Падме по комлинку с другими политиками, или разговаривать с Кеноби, или медитировать. Причем, медитировать только поверхностно и на безопасные темы — во время медитации Вейдер непроизвольно мог раскрыться, а тут Кеноби.       А вот, кстати, и Кеноби:        — Я заметил, тебя что-то беспокоит последнее время.       Энакин проанализировал свои ощущения.        — Скорее, раздражает. «Армия не нужна, со всеми можно договориться, ля-ля-ля». В прошлый раз на Набу погибла армия гунганов, чтоб королева добралась до своего дворца, а планетарной обороны оказалось недостаточно, чтоб обезвредить станцию управления дроидами. Из этого можно было сделать какой-то вывод.       «Ну вот я и признал это», — отстраненно подумал Энакин.       Тогда, в прошлой жизни, многие суждения Амидалы тоже казались ему… странными. Он бы сказал «наивными», но ведь Падме была политиком, у нее было образование, а сам Энакин был просто падаваном, бывшим рабом с Татуина.        — Я помню, как ты смотрел на Амидалу в вашу первую встречу. Честно говоря, я опасался брать тебя на это задание.       «Кто бы сомневался: Кеноби был против, но Совет настоял. Интересно, с точки зрения человеческой морали это подлость или акт гуманизма? Впрочем, это же Кеноби».