Ultraviolence

И если для этого мне придётся сказать: «Пошёл ты на хуй! В пизду то, что я тебе должен, и ебать в рот всё, что между нами было», то так я и сделаю. Фильм «Залечь на дно в Брюгге»

— Бетти и Вероника, — вот что говорил Уэйд. — Бетти и Вероника, — говорил он. — Дружелюбная соседка, скромная барышня, которую ты трахал столько раз, что уже не сможешь вспомнить, когда это впервые случилось. Этакая лапочка, надежная, как весь гражданский флот, ты всегда можешь на нее положиться, но будем честны, тебя достало однообразие поз и предсказуемость. Поэтому ты больше не хочешь Бетти. Ты хочешь Веронику — она не только хороша собой, но и чертовски крута. У нее есть индивидуальность, а ее рыжие локоны манят тебя в пучину порока и разврата. Потому что рыжие локоны, сам понимаешь, всегда это делают. Я сейчас покажу. Для этой цели Уэйд приобрел рыжий парик с женской прической. На голое тело смотрелось своеобразно, особенно, когда Уэйд бросал кокетливый взгляд через плечо и откидывал прядь с лица томным жестом, слизанным у какой-то кинозвезды. Привлекательное путалось в нем с отвратительным. Виктор так и не мог решить, чего он находит в нем больше. Они вернулись из Южной Африки, пропесоченные с ног до головы, и Виктор решил, что если уж на то пошло, им нужно нормально потрахаться. Он привел Уэйда к себе. Тот сунул нос в каждый угол, ничего любопытного — по его собственному признанию — не обнаружил, но продолжал носиться по комнатам, потому что никак не мог успокоиться. Воздух носился за ним следом, отпечатываясь в форме его зада. Узнав Уэйда поближе, Виктор о нем кое-что понял. Уэйд был сумасшедшим. По-настоящему. Из тех, кого запирают в дурке, стягивая за спиной руки смирительной рубашкой. Он был таким ненормальным, что Виктор почти мог это почувствовать в его запахе. Он не был в состоянии успокоиться и заткнуться не потому, что таков был его странный нрав или он пытался кого-то достать (даже если пытался), а просто — не мог. Он болтал, и болтал, и болтал, и болтал. О Бетти и Веронике. О тающих льдах в Антарктиде. О Рэе Доноване, что бы это ни значило. О чими-гребанных-чангах. Виктор лежал на кровати голышом, неспешно поглаживая свой член, и ждал, когда же закончится эта хуйня. Когда горящие от всплескиваний ладони Уэйда, наконец, приблизятся к нему и займутся делом. Но Уэйд рассказывал про Бетти с Вероникой, вертел в пальцах осушенный стакан и мелькал туда-сюда с такой скоростью, что рябило в глазах. В какой-то момент Виктору померещились слова, написанные крупными черными буквами на желтом фоне, вытесненные, по всей видимости, у Уэйда из головы: «ПСИХИЧЕСКОЕ ЗДОРОВЬЕ СИЛЬНО ПЕРЕОЦЕНИВАЮТ». [1] Наконец, ему это надоело. Он привык если не к послушанию, то хотя бы к какой-то норме. — Уэйд, — сказал он. Произнесение имени всегда действовало на него, как свисток на собаку. Во всяком случае, Виктор смог выработать в Уэйде условный рефлекс. — Да, Викки? — отрапортовал Уэйд и очутился в непосредственной близи. Остатки песка ссыпались с его тела. От него пахло жаром нездоровья. Затушеванное лицо. Глаза — окна со спущенными шторами. — Ты хочешь ебаться или нет? — спросил Виктор. Уэйд удивился. Похоже, он забыл, где находится. Но, увидев его, детски возликовал. Сверкнул белыми зубами, и в комнате обозначилось присутствие в форме человека. Мальчишески легкое и грозовое, ведь Уэйд, при всех своих десяти слоях дурости, здорово умел убивать. Он погладил Виктора по ноге. — Смазка есть? Виктор отрицательно покачал головой. Он так давно не трахался с Джеймсом, что, если что-то и было, он это со злости выкинул. — Серьезно? — Карие глаза едва не выпрыгнули из орбит. — Как ты без нее живешь? Раздражение в Викторе размешалось с толикой веселья. — Даже не знаю, Уэйд. В состоянии перманентной паники? Уэйд фыркнул: — Еще бы! — Слюна не подходит? — Ну ты и старпер! — возмутился Уэйд и принялся расшагивать перед кроватью, назидательно подняв палец. — Маленький исторический экскурс. Промышленность успела развиться с каменного века, когда вы с малышом Ло-Ло впервые познавали прелести братской любви. Смазки теперь даже с разными запахами, как и резинки. Жаль, ты не в курсе. — Я в курсе, — сказал Виктор. Он был в курсе. Химические запахи раздражали его и Джеймса. Они предпочитали старый добрый кулинарный жир, который ничем не пах. — Готов поспорить, что нет. — Уэйд подошел к кровати. — Готов поспорить, техники вашей ебли стары, как говно мамонта. Готов поспорить, вы с Логаном делаете это… Виктор схватил его за руку и уронил на себя, заставив оседлать свои бедра. — Еще раз упомянешь моего брата, я твой кишечник на люстру намотаю. — Готов поспорить, ты этого не сделаешь, — вставил Уэйд, чтобы просто поспорить. Виктор прочертил когтем перекрещенные линии на его поджавшемся животе. — А проверить готов? Некоторое время Уэйд благословенно молчал. Пока растягивал себя пальцами, пока опускался на него сверху. Воздух забил его глотку, взгляд занавесило темнотой. Виктор, обхватив его за бока, вонзил кончики когтей в его мясо, но старался не пропороть ему внутренности (не Джимми, не Джимми, не Джимми). Потом сбросил его вниз на постель, согнул почти пополам и спустил с поводка свою ярость в грубой долбежке, но не сумел отпустить себя по-настоящему, повиснув даже в момент оргазма на волоске между блаженным ослеплением и болезненной остротой осознания. Но будь он проклят, если бы признался себе, что корень языка жгло имя его брата, его хотелось вырычать из себя, выпустить, как когти. Джеймс пропадал на заданиях, они сталкивались несколько раз в коридорах, на кухне, во дворе, Виктор замирал, отмирал и шел дальше, чувствуя примерзший к его спине взгляд температуры ниже абсолютного нуля, оборачивался — и там было пусто, и тогда ему казалось, что он никого не видел, ему все померещилось, и, может, Джимми в его жизни не было, был какой-то воображаемый друг, которого он себе в детстве придумал, чтобы чувствовать себя меньшим уродом в мире людей, чтобы ему было, кого любить, с кем играть, убивать и ебаться. Виктор подошел к нему однажды, собирался сказать что-нибудь, способное все исправить или испортить, открыл рот, собрал в нем какие-то отчаянные и злые слова. Они застыли друг напротив друга. Дыхание распускало серую тишину в коридоре. Виктор был готов шагнуть прочь от стены, подойти к нему, может быть, прикоснуться. И тут Джеймс потянул носом. Свирепый рык закрыл ему лицо, заставив Виктора отступить. Через миг Джеймс уже глядел на него спокойно. — Я его на тебе чую, — сказал он. — Немного у тебя времени заняло. Виктор неуютно повел плечом. — Это просто… — начал он. — Мясо, да, — Джеймс сощурил глаза. — Ничего не значит. Ты любишь только меня. Развернулся и ушел. Он сказал это все, не дрожа от ярости, как было бы прежде. Он сказал это устало и равнодушно, и с этим Виктор не знал, не понимал, что делать. Страйкер отправил их с Уэйдом в Лас-Вегас, извиняясь за тошнотворные посылы в пустыню, и это было очевидно, потому что на то дело не требовались двое, он просто хотел сказать: «Развлекайтесь», и они так и сделали. Город изрыгал электричество, словно на шершавой черноте асфальта вырос разноцветный лес, светящийся в густой синеве ночи, его цветы и плоды пахли гарью, бензином, гнилью с помоек. Виктор не любил города. Должно быть, в будущем, которое он рано или поздно настигнет, они станут еще противнее. Уэйд был в восторге; он проиграл в казино свой гонорар за работу, и это восхитило его еще больше. — Ненавижу стабильность, — говорил он, уплетая кесадилью в заведении, где собрались люди, отвергающие будущее в пользу мутного стакана с паршивым бухлом. Они могли пойти куда угодно, к хрустящим белым скатертям и салфеткам в форме лебедей, денег у них было полно. Но в дорогом ресторане люди бы полчаса таращились на его когти, и на тридцать первой минуте он бы задался вопросом: по какому новостному каналу он хочет завтра услышать об этом месте — по местному или федеральному? А Уэйд сказал, что сегодня испытывает благодушие, поэтому предпочитает больше никого не мочить, а провести тихий вечер. Они сидели в пивнушке, где воздух был промаслен и дешев, еда и выпивка — даже дешевле, в углу ругались над бильярдным столом игроки с руками, перепачканными мелом; утомленные официантки таскали подносы и печально обвисшие груди, а телевизор на стене стариковски кашлял чаще, чем показывал чистую картинку. Уэйд казался счастливым, сиял юным румянцем, уписывал свою кесадилью так, что за ушами трещало, и подпевал улыбчивой телевизионной блондинке: — Тук-тук, кто там? Не любовь ли призывает меня? Дверь всегда широко открыта… [2] — Любовь, любовь, — вздохнул он счастливо. — Сердце хочет того, что хочет. Он уже как-то эту фразу говорил: то ли покупал мармеладных мишек в магазине, то ли разрубил кого-то пополам. Уэйд пошевелил под столом ногой и потрогал его коленом. Виктора осенило. — Я надеюсь, ты не считаешь, что это свидание, — сказал он. Часть него насмешливо и жестоко ждала, как Уэйд потянется к нему с жалобным взглядом и огорченно похлопает ртом, словно голодный птенец, которому не принесли червячка. Уэйд потянулся к вилке. — Викки, тут есть еда, выпивка и музыка. Потом мы пойдем в постель. Не хочу тебя расстраивать, но это — свидание. Передай соль, а? Его улыбка была почти злорадной. Из чувства противоречия Виктор снял в отеле отдельный номер на седьмом этаже. Уэйд влез к нему в окно. — Тут-тук, кто там? Сейчас, когда ночь опустилась, Снимай свое пальто и заходи внутрь, — пропел он, вскакивая на подоконник. — Давай же, детка, не будем притворяться. Ты хочешь этого так же, как и я. Уэйд заснул, забросив на него ногу. Виктор спихнул его раз-другой, но ночь постепенно истончалась, и он смирился. Нога уютно расположилась на нем, словно так и надо. Она весила не так уж много, и он решил, что потерпит. Их разбудили розовые, в голубоватых прожилках листья рассвета, распушившиеся за стеклом. Уэйд распахнул глаза, оглушительно зевнул: — Доброе утро, котеночек! Он лучился довольством и бурлил от утреннего голода. Виктор задумчиво посмотрел на него. — Детка, ты совершаешь ошибку, — сказал он, но Уэйд его не услышал, его влекла новая идея, которую он хотел осуществить после кофе, когда пухлые заоконные облака мягко осели в его чашке. — Покажи мне свой кросс, — сказал он. — Это мое слабое место в боксе. В боксе у Уэйда не оказалось сильных мест. Он дрался, как двенадцатилетняя девчонка. Виктор отправил его в полет ударом в корпус, пожалев его голову, в которой и без того все было неладно. Когда Уэйд поднялся, Виктор повторил все серией быстрых коротких ударов, снова его щадя. Потом вспомнил, как учил когда-то брата, и перестал щадить. Без боли нет результата; к тому же ему нравилось ее причинять. — Блядь, — выругался Уэйд, напряженно пошевелив челюстью. — Как будто под грузовик угодил. — Не лезь, куда не следует, — усмехнулся Виктор. Отряхнувшийся Уэйд непривычно зло сверкнул на него глазами, звеня тяжелым металлом: — Спорим, я тебя своими мечами располовиню, если захочу? — Что-то я их тут не вижу, — лениво протянул Виктор. — Чего ты вообще стоишь без своих игрушек? — А чего ты стоишь без своих?.. Без своего?.. — он задумался. — «Да кто ты без своего костюма?» Помотал головой: — А, нет, это «Железный человек». Он еще не вышел. А комикс вышел? Я не помню. Или я не знаю? По идее, я не обязан всех знать только потому, что все это один и тот же гребанный Марвел. У меня своя жизнь есть и без Марвела. Или нет? — Он глубоко задумался. — Какой экзистенциальный, сука, вопрос! Прямо как про бабочку, которая кому-то там снится. Или не снится? Или не бабочка? Виктор не стал его дослушивать, толкнул на кровать и залез сверху. Утренний секс после драки был приятен, утренний кофе с облаками был приятен, Уэйд стал почти что приятен, и через какое-то время Виктор перестал представлять своего брата на его месте. Уэйд сам облегчал ему задачу. Невозможно было вообразить Джимми, который скулит: — Котик, можно кончить в твой чудный ротик? Ну, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-препожалуйста! Их тени однажды пересеклись в коридоре. Уэйд шел с Виктором рядом — нес с собой беззаботную трепотню, бесшабашное веселье и свои мечи, с которых капала кровь. — Работа мечты, — радостно говорил Уэйд. — Я всегда этого хотел. Когда был маленький, думал, вот вырасту, поезжу по миру, встречу кучу интересных новых людей и всех их убью. Джеймс не сказал ничего. Посмотрел сквозь них, словно не видел. Призрак прошлых дней, очерченный штрихпунктирными линиями. Скользит на холодных серых стенах, нагоняет тоску немотой. Она наползла на меня в ту же секунду, как он появился. Сейчас он свернет за угол, и я, может быть, его никогда не увижу. Но какая разница, если он уже не видит меня? Гнев запульсировал, в глазах встала красная кромешная чернота, сами выползли когти. — Пошел ты на хуй, — сказал Виктор ему в затылок. — И пошел ты на хуй. И знаешь, что еще? Пошел ты на хуй. Он вложил в это такую злобу, что смог его задеть. Джеймс медленно обернулся. Виктор схватил Уэйда за ворот окровавленной майки, притянул к себе и всосал его язык. Когда они друг от друга отлипли, Джеймса уже след простыл. Его запах тянулся по всему коридору, но Виктор отказывался распознавать, что он сумел в нем учуять. На следующем собрании команды они очутились все вместе. Виктор сел рядом с Джеймсом и притянул Уэйда на соседний стул. Сунул руку под стол, сжал колено Уэйда, поднялся выше и принялся его гладить. Джеймс был вынужден слушать его сладкие постанывания. Уэйд прильнул к его уху: — Трахнешь меня, когда это закончится? Джеймс стиснул на груди руки. Губы Виктора прочертили самодовольную ухмылку. Его коготь выцарапал треск из джинсовой ткани, натянувшейся на эрекции Уэйда. Он знал, что один этот звук взорвется у Джеймса в ушах. — В этот раз мой член только с моими когтями. Чокнутый ублюдок только радостно сияет в ответ. — Хочешь еще раз меня отметить? Я не против, котеночек. Виктор хлопнул его по плечу. — Всегда знал, что в тебе это есть. От Джеймса повалила такая густая ярость, что Виктор ощутил ее вкус. Они с Уэйдом развлекались на заданиях, отражая ухмылки друг друга перед тем, как кого-нибудь располовинить, дни были легкие, а ночи громкие, когда они с удовольствием ставили воздух на дыбы. Жизнь была хороша — со свежестью ощущений и широкими душными объятиями городов, облаков и ребристого моря, куда они ехали за своими инстинктами, все было простым и ясным — «Как грязь», замечал Уэйд. Им было по-настоящему весело — «Насилие порождает насилие», [5] замечал Уэйд — и Виктору впервые в жизни было не плевать на того, кто — не они с Джимми, и Уэйд это понимал. — Это потому, что я сердечный, — говорил он. — Передо мной невозможно устоять. Вот был такой случай с Бетти и Вероникой… Дальше следовала какая-то дикая история. — Кто, блядь, такие Бетти и Вероника? — наконец, сдался Виктор. Уэйд — ослепительно голый — опустился на постель рядом. Все отверстия нараспашку. Бери, что хочешь. Он мерцал, как намазанный маслом. Сегодня его безумие почти не шевелилось, он трепался меньше обычного и наконец освоил минет — сказывалась частая практика. — Комикс, детка, вроде меня, но не такой крутой, — Уэйд передал ему бутылку, улыбнулся своей мальчишеской улыбкой, качнулся вниз к его паху. — Но это уже не важно. Все хорроршоу. Он оплел пальцами его напрягшийся член и мечтательно просиял. — Привет, детка, — прошептал он. — Ты соскучился по мне? Я соскучился. Виктор закатил глаза. — Уэйд, не разговаривай с моим хуем. — Не мешай, — отмахнулся Уэйд. — Дай нам пообщаться. Мне есть о чем поведать. У меня была насыщенная неделя. Смех крошился на языке. Виктор легко провел когтями по его бицепсу. — Почему я тебя не убиваю, — произнес он без знака вопроса. — Какой он бесчувственный, — пожаловался Уэйд в районе его гениталий. — Ну, что тебе не нравится, Викки? Я люблю твой хуй. Губы горячим кольцом опали на член, потом он пустил в ход язык, и Виктор впервые в постели с Уэйдом издал открытый стон, не запирая его за сцепленными зубами. Позже в него уткнулся теплый бок. Запах у Уэйда стал сонный. — Викки? — Да? — Какой у тебя любимый фильм? — «Техасская резня бензопилой». — Свежий? — Я смотрел в прошлом году. — Викки? — Да? — А какая у тебя любимая книжка? — Уэйд, спи. — Викки? — О, боже… — Ты мне нравишься. — Ты уже говорил. — Захотелось напомнить. — Я услышал, — сказал Виктор мягче, чем от себя ожидал. — «Ты единственный, у кого еще меньше совести, чем у меня», [4] — Уэйд сладко зевнул. — Поедем в Касабланку после задания? — Ладно, — сказал Виктор. — Попросишь Страйкера отпустить нас? — Ладно, — повторил он. Уэйд потерся подбородком о его плечо и пристроил голову у него на груди. Все хорроршоу. Мокрая черная ночь где-то в Латинской Америке. Гряда океана в оправе глянцевых пальм. Белоспинные пляжи манят пройтись по ним босиком, искупаться, цепляясь кожей за соленое тепло вод. Они, пожалуй, сейчас и пойдут. Дело сделано, над сухим тротуаром клубится запах крови. Отодранные конечности валялись сначала разрозненно, потом Уэйд разложил их в форме сердечка. Уэйд ныряет ему в лицо ярким взглядом, в который накапал лунный свет. — Мило, да? Виктор усмехается: — Мило.