Ultraviolence

Если бы все вели себя в соответствии с чувствами, города бы к ночи превратились в морги. Йен Макдональд «Новая Луна»

Много-много лет назад хозяин бродячего цирка, развлекавшего в небольшом городке (его вернее было б назвать большой деревней) доверчивый и грубый народ, увидел костяные когти Джеймса. У человека во фраке и высоком цилиндре, потрепанных в бесконечном путешествии, была разношерстная, словно по учебнику набранная труппа: бородатая женщина, горбун карликового росточка и сшитые между собой сиамские близнецы — уроды, выставляющие себя на потеху публике за пару монет. Человек во фраке властвовал в маленьком царстве деформации и безобразия, поэтому не стал поднимать шума в селении, где Джимми, тогда еще внешне не отличимый от человеческих детенышей, вдруг сверкнул своей нечеловечностью. В одном месте, к слову, его пытались сжечь на костре как дьяволенка, и Виктору пришлось его отбивать у толпы с горящими факелами и вилами (когда появился кинематограф, он нечто подобное увидел в черно-белом фильме про Франкенштейна). Но хозяин цирка на уродах зарабатывал деньги, поэтому толпу с вилами он не стал созывать. Когда у Джимми выскочили когти, в его глазах полыхнула жадность коллекционера, заприметившего новую диковину. Он поглядел на Виктора как на старшего: — Сколько за него хочешь? Самого Виктора он в цирк не позвал. Как он ни был юн, люди уже тогда его опасались и называть его «уродом» в лицо мало кто бы решился (то ли дело за спиной). Джимми в это время, восторженно распахнув рот, разглядывал «русалку», перламутрово зеленевшую за аквариумным стеклом, или бородатую женщину. Это случилось так давно, что Виктор не помнил подробностей, помнил только то, что настоящих мутантов в цирке не было — сплошные поддельные уродцы. А еще он помнил ярость, что обожгла его кровь. — Это мой брат! — зарычал он человеку в лицо. — Так я поэтому тебя и спрашиваю, — объяснил хозяин. — Раз брат, значит, ты его можешь продать. Или родители есть? Первый порыв был — разорвать мерзавца. И второй порыв тоже. На третий он себя усмирил и сказал, что согласен. Договорились о сумме, и вечером Виктор, пообещав брату еще одно представление, повел его в цирк, где должен был сам посадить его в клетку. Как это ни было тяжко, он так и сделал, живо отвернувшись, чтобы не видеть его огромные печальные глаза, которые мигом затопило слезами (маленьким Джимми частенько ревел, хоть и старался от него это скрывать). Джимми выкрикнул ему вслед его имя, громко, отчаянно, а потом зарычал, схватился за прутья решетки и начал трясти, грозя разломать клетку. Виктор обернулся, чтобы на него таким поглядеть, и увидел вовсе не человеческое дитя, а истинного звереныша, скалившего зубы, издававшего протяжный вой, ощеренного и дикого. После он получил обещанные деньги и полоснул хозяина цирка когтем по горлу. Не убил, жить оставил, но тот с хрипом схватился за шею, обмяк и свалился без чувств. Тогда Виктор пошел забирать своего брата из клетки, и это оказалась непростая работа: тот кусался, царапался и брыкался, норовил проткнуть его когтями и выл. И никак не мог поверить, что Виктор не собирался его продавать, а устроил это для вида. — Почему ты мне не сказал? — немного успокоившись, Джимми все еще заливался злыми слезами и пытался его ударить или проколоть когтями. — Я думал, ты меня бросил! — Мне было нужно, чтобы ты по-настоящему разозлился, — объяснял Виктор. — Иначе бы он мне не поверил. — Если бы ты мне сказал, я бы мог притвориться! — воскликнул Джимми. — Нет, детка, ты не смог бы, — усмехнулся Виктор. — Ты слишком честный для притворства. Зато это умею я. Дельце выгорело, они поужинали в деревенском трактире и пошли спать в сарай, где им позволили остановиться хозяева. Улеглись, и тут к Виктору стукнулся в сердце страх. Он почему-то стал представлять, что Джимми остался в той клетке, и он его потерял. Страх обуял такой, что он схватился за брата и стал тесно-тесно его к себе прижимать. Джимми принялся ныть, отпихиваясь и бормоча в полусне: — Отпусти, ты меня раздавишь… Виктор не слушал и лишь крепче обнимал тоненькое, еще не налившееся силой тело, утыкался носом в завитки его мягких спутанных грязных волос и наполнял ноздри его запахом. Тот задремал, иногда трепыхаясь между свернувшихся вокруг него рук, а Виктор заснуть так и не смог, все боясь, что Джимми куда-то исчезнет. Чтобы утолить вползший ужас и втиснуть его в себя ближе, он тогда впервые запустил в него зубы и укусил. Джимми взвизгнул, задергался, попробовал его сбросить, но Виктор его не пустил. Прокусил его кожу, добрался до вены, выпустил его кровь и слизал. Такого хмеля он потом в жизни никогда не испытывал, и ни первое слияние плоти (это был один деревенский мальчишка, пасший овец), и ни первая порция алкоголя, опиума и даже первая отнятая им жизнь не наполняли его таким восторгом, хотя кровь его брата была больная и грязная — он тогда до конца еще не переродился. Но блаженство наполнило его, и страх отступил, и кромешная красная чернота его приняла. Так он и задремал, втискивая Джимми в себя в их первой близости. После он в такие моменты, когда слизывал его кровь, стал чувствовать жар в паху, но эти позывы он не позволял себе с ним утолять, искал других, с кем было просто, грубо, и совсем-совсем не так, как с его братом. Ничего для него никогда не было лучше, чем с ним соединяться, и его до сих пор преследовал тот кошмар с клеткой, в которой он Джимми оставил, страх без него остаться и глубокий, почти похороненный ужас от себя самого. Потому что он на самом деле умел притворяться, как не умел его брат. Он поначалу не собирался забирать Джимми из цирка. Он собирался его там оставить. Джимми ему мешал. Он был слабый, ничего не умел, плохо охотился, не мог ошкурить и освежевать добычу, на него приходилось тратить еду и деньги. И хотя Виктор его полюбил за то, что Джимми убил папу, маленький брат был для него помехой. Если бы он его не увидел в клетке таким — диким и яростным — он бы за ним не вернулся. Но Виктор увидел и понял, что они с ним — одно. На всем свете больше не было никого, как они: зверо-дети, одинаковые и одни в постороннем мире, глядящем на них как на цирковых уродцев. С тех пор прошло больше столетия, но ничего не изменилось. Будь их воля, люди бы собрали всех мутантов в одном месте и отгородились бы от них колючей проволокой, свинцовыми стенами, электрическими заборами и глубокими рвами. А может статься, перебили бы всех, чтобы себя обезопасить. Лишь Страйкер и ему подобные не чураются идти на контакт. Но Виктор быстро понял, для чего они нужны людям в погонах. Зачем им он сам и Джимми, и Уэйд, и Фред, и Норд, и Рэйт, и Брэдли. Они — оружие, как живые каменные топоры, арбалеты, томагавки и пушки. Их используют и в любой момент могут перемолоть в челюстях государственной машины. Не самая приятная мысль для охотника: осознавать, что он сам — мясо, пусть даже ценное и редкое, о чем Страйкер первым делом и сообщил им с Джеймсом, когда нашел их в кандалах в душегубке вьетнамской тюрьмы. Он был первым, кто заговорил о том, что их мутация — дар, а не проклятье, и хотя Виктор чуял, как за теплом его доброжелательной улыбки холодно лязгает сталь, это было слишком сильным контрастом в сравнении с солдатскими воплями за решетчатым окном вонючей камеры («Уроды! Животные!»), чтобы устоять перед его предложениями и обещаниями. Страйкер, честь по чести, заключил с ними контракт, на котором стоят их подписи, но это лишь видимость, которой Виктора не провести. Полковник собрал команду безупречных убийц и ловких охотников, способных найти и уничтожить любую «цель». Но за ним высятся призраки стольких людей, что лучше его мутантам продолжать быть покладистыми, выполняя приказы, и не рыпаться, даже если поводок натрет шею. Поэтому он и поехал по второму разу в залитые жарой песчаные земли, взял навязанного ему Уэйда Уилсона, и выслеживает человека, на которого ему указали, и будет дальше стоять по стойке «смирно», если только не обновится мир, и не поменяется расклад, и нижняя ступень эволюции не займет положенное ей место — внизу пищевой цепи, которую выковала природа. Он не то чтобы жаловался, в конце концов, ему нравилась сама идея: правительство платит ему за то, что он удовлетворяет свои потребности и инстинкты. Они с правительством пожали друг другу руки, а потом их вымыли, и премиленько терпят друг друга. Все так хорошо, как никогда еще не было. Но жизнь на обочине большой дороги укатает кого угодно, поэтому иногда Виктор думал, что если однажды появится тот мутант, который придаст миру другую форму и расставит вещи в другом порядке, то он, пожалуй, сыграет в его команде. Но пока он играл в команде-Икс и трясся в грузовике, катящем по дороге из желтого песка, не слушая разлюли-малину, журчащую слева от него, тем более что слушатели Уэйду не требовались. Уэйд обходился самой возможностью вещать, как радио или магнитофон с бесконечным запасом пленки. — И она говорит: «Мне нужны стабильные отношения». А я говорю: «Рыба моя, да чем же я, по-твоему, не стабилен?» А она отвечает: «Головой». И уходит к тому козлу-яппи с дипломом, очочками и постоянной работой в занюханной конторе по производству какой-то пластиковой хуеты или мороженых куриц. Селится с ним в доме за белым заборчиком, с газоном, коврами, собакой и стиральной машинкой. Скромное обаяние буржуазии, то есть. Возбуждающее справедливую ненависть угнетенного пролетариата, меня, то есть. Через открытое окно неслись холодные струйки песчаного ветра, настоянные на сухом дыхании пустыни, едкая бензинная гарь, душные клубы выхлопов, желто-серая муть моторного масла и разнотравье гладкого плато на подступах к горам. Постепенно вплетался еще один запах — человеческого мусора. — Ну, конечно, мне хотелось на все это посмотреть. И, возможно, я там слегка все разнес. И, может быть, даже пропустил собаку через стиралку. Я не совсем это отрицаю. Да, я немного вышел из себя и оставил от их идиотского мелкобуржуазного забора кучку красивых белых щепочек. И насрал им на ковер. Ну и что? У них куча других ковров осталась, которые я не трогал. Не понимаю, как после всего, что у нас с ней было, она могла так со мной поступить. Только последняя бессердечная тварь станет вызывать копов, писать заявы и получать в суде запреты на приближение. Все-таки сволочной этот мир, griazni, podli и voniutshi, бллин. [1] А все зло — от баб. И от мужиков. Люди вообще — зло. И я с ним борюсь! Вот что я о себе думаю. А еще я думаю… Виктор высунулся в окно, вылавливая запах. Люди прятались в чахлом подлеске, один силуэт можно было разглядеть за узким стволом черной акации. Виктор слышал шорох листьев под их ногами и щелчки оружейных затворов. — Уэйд. — Да, Викки? — уже привычно отозвался Уэйд со скаутским задором. — Останови машину. Они добрались до первого поста разведчиков. Виктор учуял всего троих, с которыми при других обстоятельствах разобрался бы сам, но сейчас нельзя было поднимать шума. Он сделал знак Уэйду и одному из наемников — из Южной Африки, но белому, которого звали Крэйг, или Хьюи, или Урсула Андресс, Виктор не запоминал имена людей — указал обоим нужное направление, а сам направился к третьему, прыгнув на него с четырех конечностей, потому что так он двигался неслышней всего. Его тело требовало хотя бы иногда передвигаться на четвереньках, сбрасывать маску двуногого существа, отдаленно похожего на человека. Ему нравилось ощущать под собой надежную плоть земли; он скребет когтями по травяной шкуре леса, упругая ветка хлещет его по щеке, словно женская рука, оставляя слабый смолистый дух, а потом человеческая кровь теплеет у него во рту. У свежей смерти ни с чем не сравнимый запах, от него кружится голова, ему холодней и теплее, разум затуплен и наточен острее, пустыня переполнена голосами зверей, и они приветствуют его: «Здравствуй, брат», и в его горле бурлит торжествующий вой, он поднимает голову к густо-синему покрову неба, где брызжет алое зарево, мелкие сколы звезд сверкают бриллиантовой пылью, у багряной луны — его собственное лицо, и все плывет, плывет… Он наслаждался всего несколько мгновений, ведь работа этой ночью только началась, и пора было двигать обратно к машине. Поднявшись на ноги, он изучил неподвижное тело, замершее в нелепой позе на широких ладонях папоротника. Лицо искажено эхом его последнего крика (он вышел немым). Он определенно был кубинцем, но для Виктора он мог быть эскимосом или новозеландцем. Поразительно, как кого-то волнуют подобные незначительные отличия. Люди не способны ужиться в рамках одного несложного набора генов. Ну и отлично. Праздник бойни будет длиться вечно, а у него на это мероприятие — пожизненный билет в первый ряд. Уэйд вернулся, от него тоже пахло пролитой кровью. От азарта и краткой гонки его кожа нагрелась, заблистав свежим потом. Улыбка белела, и глаза горели, точно металл; на лезвии катаны луна обводила еще влажные рыжие разводы. — Отлично выглядишь, — сказал Уэйд и, не смущаясь тем, что на них смотрят, протянул руку к его лицу, обтерев окровавленный рот ладонью. Ухмыльнулся: — Чуть-чуть испачкался. Виктор рыкнул на него, но больше для вида, и они поехали дальше. Через десять миль их ожидал кордон на горной заставе. Виктор опять принюхался, покрутил головой. — Человек десять, — определил он. — Может, двенадцать или тринадцать. Это было уже серьезнее, а шумных разборок они по-прежнему не могли себе позволить. Они ехали по открытой местности, потому что вся Родезия — это плоскость пустынь и лысые скаты холмов в редких заплатках зелени, как последние оставшиеся волоски на плешивом черепе. Спрятаться было негде, да еще и полная луна, что светит на всю катушку. Они катят по дороге, будто под лучом прожектора, и через пару миль их заметят. А разведчиков на подступах к лагерю оказалось больше, чем он ожидал. «Полковник», видно, прослышал про вынесенный ему властями приговор, и решил подстраховаться. Умно. Он задумчиво прищурился на скалистые вывихи гор Иньянга, искривлявшие темный горизонт, и ему пришла в голову одна идея. — Нам надо подорваться, — сказал он. — Чего? — переспросил южноафриканец, у остальных тоже отвисли челюсти. — О drugi мои и bratie, мы совершим массовое самоубийство, — произнес Уэйд смертельно серьезным тоном, его подвижная физиономия траурно окаменела: — В далеком будущем, в году этак 2017, когда пишется этот фик (в 2021 он переписывается), они найдут наши молодые прекрасные тела и удивятся, не понимая, что случилось. Протест против стихийности бытия? Сектантский ритуал? Тяжелое утреннее похмелье? И наша загадка будет еще долго… — Не найдут они ничего, — перебил его Крэйг-Хьюи-Урсула-Андресс. — Сразу понятно, что ты не местный. Тут закопаешь кого-нибудь, через полчаса налетят ебучие шакалы, отроют и сожрут труп. — Да, — расстроился Уэйд, — это осложняет дело. Через шакалий пищевод труднее войти в историю. А что, если?.. — Уэйд! — взревел Виктор. — Захлопнись, твою мать! У него появилось новое уважение к Страйкеру, вынужденному терпеть и как-то усмирять это невыносимое трепло. — Так что делать будем, босс? — осведомился один из наемников. — Сделаем вид, что грузовик рванул на мине, — Виктор заговорил, тесно нанизывая слова, чтобы Уэйд не смог его прервать. — Захотят посмотреть, что случилось, выползут из укрытия, и мы всех перебьем. Так будет тише, эффективнее и быстрее, чем по горам за ними бегать. — А вдруг выйдут не все? — южноафриканец покачал головой. — По-любому надо будет за теми, кто не выйдет, по ущельям гоняться. — Значит, догоним и прикончим, — холодно сказал Виктор. — Грузовик придется поджигать, без пожара они не поверят, что мы на самом деле подорвались. — Значит, подожжем. — Останемся без транспорта. Как назад будем добираться? — Транспорт возьмем в лагере. — А вдруг в лагере его нет? — Они, по-твоему, на верблюдах ездят? — Люди Иклебы могут не купиться, — южноафриканец опять недоверчиво замотал головой. — Ты тоже неместный, босс, не знаешь. Они за время этой войны уже столько трюков перевидали. Заметут нас, и мы к тому же свой грузовик потеряем. Виктор медленно улыбнулся, и когти поползли у него из пальцев. — Уговорил. Машину поджигать не буду, только тебя. Мне без разницы. — Кхе-кхе, — Уэйд театрально покашлял и вытащил из-за спины второй меч. — Дамы, вы пока тут поболтайте, косички друг другу заплетите, маникюрчиком займитесь, Викки он не помешает. А я, если никто не возражает, пойду и всех грохну. Виктор и человек одинаково фыркнули в ответ на это безбожное хвастовство. — Что? — надулся Уэйд. — Не верите, что справлюсь? А я справлюсь! И знаете, как? — Два лезвия разрезали простыню ночного воздуха на ажурные ленты, столкнулись между собой и разлетелись с тихим свистом: — Бесшумно. И в тот же миг развернулся и почесал вперед к горам, запах металла развевался за его спиной, как плащ, и танцующие шаги не оставляли в траве следов. Виктор догнал его не без труда, тяжело дыша, повалил навзничь и подмял под себя. — Совсем ебнулся? — прорычал он. — Покажешься им на глаза, они сразу отправят человека в лагерь, и там нас будут ждать! — Не будут, Викки, — томно проговорил Уэйд. — Я живых не оставляю. Ты меня просто в настоящем деле не видел. Он уютно устроился на рыхлой земле, источавшей травяную горечь, и не выпустил свои катаны. Напряженные пальцы, расслабленное тело. В его запахе проступило что-то новое, царапающее и острое. — Брехня, — Виктор навалился на него сильнее. — Пиздишь без продыху, Уилсон, долбанутый ты… Уэйд отбросил в сторону меч. Просунул руку ему между ног и сжал. — У тебя хуй встал, — сказал он. Луна пересчитала ему зубы и выместила зрачки. — Давай, засади мне. Старый добрый sunn-vynn. [2] Мне пофиг, что смотрят. Тебе тоже. Красно-белое солнце взошло у Виктора перед глазами, застлало ухмыляющееся лицо Уэйда, выжгло черную пелену ночи. Он укусил его в шею, едва сдерживаясь, чтобы не оторвать кусок мяса, не прокусить все эти важные и хрупкие артерии, которые не запаяются сами собой за пару минут. Клыки и когти всегда ищут его брата, которому он может причинять боль сколько угодно, но никогда не причинит реального вреда, он даже жалел, что не мог оставить свои метки на Джеймсе, выставить обладание напоказ перед всеми. Он подумал: «Этого я могу пометить». Он укусил до крови. Под его телом прокатилась судорога, и Уэйд громко застонал, но в его дрогнувшем голосе, в жарко-металлическом запахе прозвучала не только боль. — Любишь пожестче? — Он рассмеялся, хотя дыхание колотилось в горле. — Я тоже люблю. — Виктор почувствовал острия мечей, упершиеся ему в бока. — Детка, ты меня с ума сводишь, — прошептал он. — Вот эти животные повадки… Он закатил глаза и облизал губы. Уэйд щекотал те его чувства, которые Виктор затаптывал в себе ради брата. Не было никакой необходимости сдерживать себя с этим мальчишкой. Уэйд не возражал, чтобы ему было немного больно, он был готов потерпеть — наполовину из гордости, наполовину из-за адреналина, который подталкивал его к краю пропасти, с которой он жаждал спрыгнуть вниз и посмотреть, что получится. Виктор неохотно поднялся, а Уэйд ухитрился уже стоять на ногах и нетерпеливо приплясывать. Точно ребенок у рождественской елки, под которой завлекательно поблескивают коробки с бантами. Даже расчерченный черно-серебряными полосами ночи, он был словно раскрашен в Техниколоре, искрясь от своей нервной энергии. — Идем вместе, — решил Виктор. — Твоя голова стоит немногого, но без туловища — еще меньше. — Ты все-таки волнуешься за меня. — Уэйд растворился в умилении. — Не беспокойся, котеночек, я быстренько-быстренько завалю народ и прилечу к тебе обратно на крыльях любви. «Крылья любви» вернули легкое отвращение. — Я передумал. — Виктор кивнул на гору. — Вперед, Уилсон, пусть тебя замочат нахрен. — Не замочат, Викки. — Он немного посерьезнел. — Отпусти меня одного, правда. Надоело целый день баранку крутить, хочу размяться. — Выпендриться ты хочешь, — проворчал Виктор. — Показать класс, — поправил Уэйд. — Произвести благоприятное впечатление. — На кого, идиот? — На тебя, идиот, — фыркнул Уэйд. — Нравишься ты мне, не заметил? Виктор склонил голову на бок, провел по нему своим тяжелым насмешливым взглядом. — И чем больше людей ты завалишь, тем сильнее я захочу? Уэйд двинул плечом. — Ну да. Тебя ж это заводит. Между нами, девочками, — Уэйд подмигнул, — меня тоже. Виктор дал ему десять минут. Уэйд вернулся через семь: красные пятна на коже, в волосах и одежде, полная луна висельников и сумасшедших в блестящих глазах. Виктор не мог не признать, что он очень хорош. Чужая кровь ему шла. — Народ мертв, — счастливо провозгласил он. — Кто красавчик? Я красавчик! А мои девочки — красотки. И расцеловал свои катаны, с желобков которых скользили алые капли, и улыбнулся Виктору: «Я же говорил», и они потянулись вперед, карабкаясь по выступам гор. Миль через десять Виктор объявил привал, чтобы люди могли передохнуть, и оставил их жевать полоски вяленого мяса, пить из фляг застоявшуюся теплую воду и обкуривать облученное огромным светящимся шаром небо. Он свернул за один каменный горб, за второй, за ним танцевали легкие шаги, пахло горной сыростью, подсохшей на Уэйде кровью, металлом, возбуждением, созревшей молодостью, и было ожидаемо, но все равно странно, что Уэйд в какой-то момент перестал говорить. Виктор приблизился к нему, рассекая расстояние между ними на двух конечностях, будто двигался на четырех. Он знал, что люди цепенеют, когда он смотрит на них так. Его кровь нагрелась, в сердце обтачивался ритм простых слов, которые яснее всего слышат мозгостволовые инстинкты. «Охота. Жертва. Беги». — Что такое? — промурлыкал он, дергая за ремень на его штанах. — Больше не хочешь? — Кто сказал? — Уэйд вызывающе вскинул подбородок, храбрясь. Это было довольно забавно. Пот блестел над его бровью, Виктор слизал соленые капли, усмехнулся: — Тогда откуда звуки тишины? Он пожалел об этом очень быстро, когда Уэйд разразился какофонией воплей, молений, ругательств и стонов, покатившейся по стенам гор шумовой лавиной. — О, да, детка, давай еби меня, детка! А вот и она, прямо по курсу, вот и она, сладкая точка! Какой славный внутренний массажик, м-м-м… О, да-да-да-да, мой котик, засаживай и не стесняйся, он никогда не выходит из моды, старый добрый sunn-vynn… Он давился своим сбившимся дыханием, но не затыкался, и Виктор, колотя его спиной о серый валун, вдавил свою руку ему в рот, надеясь, что Уэйд хотя бы так заглохнет. Уэйд не заглох. Приглушенные слова шуршали Виктору в ладонь. Соблазн размозжить череп Уэйда о камень возрастал вместе с волнами удовольствия. Пришлось остановиться, сделать глубокий вдох, усмиряя ярость. Он вытащил из него член, скинул Уэйда на землю и закончил внизу, чувствуя, как мелкие острые камешки впиваются в колени и разлетаются серым фейерверком по сухой грязи. — Классно потрахались, кореш, — сыто проговорил Уэйд и прижался щекой к его плечу в жесте, который мог бы показаться доверчивым, если бы он прекратил свою клоунаду хоть на полсекунды. Оглушительно чмокнув его в ухо, поднялся: — Но в следующий раз будь поласковее, Викки. Ты же знаешь, я — нежная фиалка на залитом солнцем поле и задница у меня, не как у Логана. Ему кочергу засунь, все заживет, в то время как я… Виктор отправил ему кулак в солнечное сплетение. Уэйд повалился на колени, хрипя и откашливаясь, и от него запахло только болью — кристально ясной, звеняще прозрачной. — Блядь, — просипел он. — Ну чего я такого сказал? Кочерга так задела твои братские чувства? — Еще раз его упомянешь, язык вырву, — пообещал Виктор. Уэйд потряс головой, как пес. — Ладно, ладно, — пробурчал он. — Прости, виноват. Виктор помог ему встать, они привели себя в порядок и вернулись. Если кто-то из людей догадался о том, чем они занимались, у них хватило ума промолчать. Виктор поднял наемников: — Смотрите, чтобы ни у кого ничего не гремело. Пойдем тихо и красиво. — «Тихо и красиво» — мое второе имя, — вставил Уэйд. — Вообще-то не совсем. Вообще-то мое второе имя — Уинстон. Значит, «тихо и красиво» — это мое… — Уэйд! — проскрежетал Виктор. — Заткнись! Шли они еще долго, но он больше не позволял перекуров и роздыхов, и вскоре кое-кто начал жаловаться и клясть усталость: — Все ноги уже в кровь. Подметка прохудилась. Да сколько можно? Ебучие горы, мать их… Уэйд многозначительно повертел мечами, но Виктор сделал ему знак, чтобы успокоился. Лучше не грозить людям, а позволить им выпустить пар. Он лишь подумал в очередной раз, как слабы homo sapiens, даже эти закаленные сукины дети с дублеными шкурами и бугрящимися под одеждой мускулами. Горы, хоть и невысокие, приближали к небу, оно расстилалось до края мира и казалось черным зеркалом, в котором отражались крошечные льдинки звезд и безупречно ровный круг луны, разливавшей сияние на макушки холмов. Если бы не приходилось смотреть под ноги на изрезанной валунами опасной дороге, чтобы не угодить в какую-нибудь зубастую горную щель, Виктор рассмотрел бы все лучше. Он выдрал из себя мысль о том, сколько раз смотрел на то, как Джеймс смотрит на небо. Джеймса здесь не было. Джеймс — неизвестно где. Может, их время действительно кончилось. Лагерь он заслышал издалека — в нем пили, курили «траву» и гулко ржали, торжествуя недавнюю бойню. Иногда палили в воздух, разнося по горам простреленное эхо. Прелестное гнездышко бандитское счастья. Виктор мог бы в таком поселиться, но приятнее будет его разнести. Он показал наемникам фотографию человека, которого звали его именем, и приказал ни в коем случае его не убивать. Людей он пустил первыми, как всегда идет пушечное мясо. Уэйд рвался в бой, опасаясь, что без него кончится заваруха, и удерживать его никакого смысла не было. — Наслаждайся, — сказал Виктор. Уэйд белозубо сверкнул. — Всегда, Викки. И спасибо за развлечение. Обожаю это дерьмо. Резко втянул его в шумный поцелуй. — Увидимся, когда всех перебьем. Весело, правда? Уэйд ринулся вперед, к бойне. Стоя на возвышении, Виктор выглядывал в кипящем вареве толпы нужное лицо, а обнаружив его, медленно опустился к колючей сухой земле, расцарапав ее когтями, как горло врага. Новая игрушка Уэйда стрекотала, снося незадачливых террористов пачками, ей вторили автоматы остальных. Крики резали воздух. Над головой была только бесконечность ночного неба, внизу — горстка шевелящегося мяса. Мир перекатывался перед его глазами, красный мир, в котором он был черным охотником. Серебряный свет расстелился перед ним, выкладывая путь. Довольно сдерживаться. Он — не человек. Ветер потерся об его лицо, и посеребренную дорогу, на конце которой ждала теплая кровь, огласил его вой.