Ultraviolence

Когда они были в постели, это превращалось в акт насилия — как того с неизбежностью требовала сама природа этого акта. Айн Рэнд «Источник»

— Паренек выскочил, как из-под земли, — сказал Уэйд. Из его голоса вынесло половину клоунады. — В смысле, из-за проклятого мусорного контейнера, — сказал он. — Бумс, и он там! Прямо на пути. Никто бы не заметил, если он не Соколиный Глаз. Или Орлиный Глаз? Павлиний Глаз? Глаз-Алмаз? Все время забываю, как называют чувака. В общем, я просто хочу сказать, что его невозможно было заметить. На этом месте он доел первую плитку шоколада. Вторая ждала своего часа среди завалов простыней. Виктор медленно повернул голову и посмотрел на Уэйда. — Я знаю, — сказал он и отпил глоток. Они делили бутылку «Джима Бима» на двоих, потому что его достало сладковатое пойло, которым Уэйд его пичкал. Тот восседал, скрестив ноги, в столпотворении оберток, фольги и цветных целлофановых пакетиков, шурша каждым движением. К его животу прилип фантик и раскрошенное драже «Эм-энд-эмс». — Никто бы не заметил, — повторил он, отломил кусок от второй плитки и принялся задумчиво его жевать. — Тем более в темноте. — Темнота для меня не проблема, — напомнил Виктор. — И расстояние тоже. — Да-да, сверхчеловеческое зрение. — Уэйд рассеянно покивал. — Везука тебе… Но он был совсем мелкий, этот пацаненок, мальчик-с-пальчик… И он выскочил совершенно неожиданно. — Ты уже это говорил. Виктор удивился. Это что еще за новый заскок? Где-то в глубинах развалин мозга Уэйда пустила ростки мораль? Нужно выкорчевать это дерьмо с корнем, пока не укрепилось. Иначе закончит, как Джимми, не сможет работать, будет только изводить себя целыми днями. Или решит спасать мир, тупее чего и придумать нельзя. Любое трезвомыслящее существо знает: мир не спасти. Уэйд свирепо вгрызся в свою плитку. — Я пвсто хосю сазать, — продрался он сквозь шоколад, — что эт прошло свучайно, и ты ни в сем не вноват. Виктор презрительно фыркнул, выплюнув несколько капель бурбона. — Мне прям так нужно твое отпущение грехов. Случайно кого-то убить — далеко не самое худшее, что он делал в жизни. Мусорный контейнер — штука тяжелая, детский череп — штука мягкая. Сна из-за этой истории он точно не потеряет. — О, — карие глаза и перемазанный рот Уэйда синхронно округлились. — Надо же… Он заполнил пространство суетой. Высунул язык и облизал губы, разрисовав себя коричневыми разводами еще сильнее. Запил шоколад бурбоном. Проглотил. Поерзал. Отклеил фантик. Приклеил фантик. — Ты прав, мой бессовестный котеночек. Издержки работы. Сопутствующий ущерб. Мы — всего лишь простые солдаты на службе сурового, но справедливого государства. Бесславные ублюдки. Какой с нас спрос? Все претензии к начальству. А мы просто подчинялись приказам и действовали по инструкции, как охранники концлагерей. Хайль Страйкер. Шоколадная улыбка, безмятежность лица. В воздухе отчетливо запахло враньем. Уэйду не нравится, что он безразличен к гибели неизвестного пацана. Джимми-дубль два, блядь. У него свои пределы, оказывается, у Уэйда. И какие-нибудь романтические фантазии тут тоже имеют место. Будем себе врать, что этот парень в моей постели — лучше, чем он есть. Ничем хорошим это не заканчивается, как теперь известно. Если меня завтра пошлют по твою душу, я ведь пойду… Надо как-то предупредить идиота, чтобы лучше понимал, с кем он дело имеет. Виктор, не спеша, допил свою порцию, поставил стакан на пол и, выбросив вперед руки, опрокинул Уэйда на себя. — Детка, ты все-таки совершаешь ошибку, — промурлыкал он ему в рот. — Зря ты меня не послушал. — Ты про тот пиджак с люрексом? — Голый и горячий Уэйд перевился по нему, намереваясь превратить все в сексуальную шутку. — Да, пожалуй, это был перебор. Но знаешь, молодость — время экспериментов, я и пробую всякое. Тебя, например. — Уэйд, ты начинаешь думать, что я милый. Начинаешь терять хватку. Уэйд попытался поймать его своим липким ртом. — А ты не милый, милый? Виктор покачал головой. — Нет, совсем нет. Опасно так думать, Уэйд. Карие глаза настороженно заблестели. — Пугаешь меня, Викки? — проворковал он и размазал по его губам свой шоколад. Виктор сбросил Уэйда обратно на простыни и вытер лицо ладонью. — Предупреждаю, — ответил он. Несколько мгновений отвердевала тишина. Уэйд внезапно рассмеялся — громко и беззаботно. — А, я все-таки тебе нравлюсь! И довольно заурчал, прибиваясь к нему поближе. Отказывался воспринимать всерьез. Напрасно. Виктор выставил вперед колено, преграждая ему путь. Устроившись на подушке, подпер щеку кулаком. — Я сейчас объясню, насколько ты мне нравишься, — сказал он. — И поверь мне, это больше, чем я могу сказать о ком-либо. — Я оценил, — вставил Уэйд. — Если однажды что-нибудь случится… Виктор немного подумал: — Я дам тебе несколько секунд перед тем, как начать. — «Бегущий по лезвию», — выпалил Уэйд. — Один-ноль в мою пользу. Виктор вскинул бровь. — Что? — Ридли Скотт, — пояснил Уэйд. Как обычно, понятней от его объяснений ничего не становилось: — Это из «Бегущего по лезвию». Мы же отгадываем фразы из фильмов? — Нет, Уэйд, — процедил Виктор. — А теперь отгадываем. — Он радостно закивал. — Моя очередь: «Ты только сказал «Привет» и я уже твоя». Нет, забудь, слишком просто, все знают «Джерри Магуайер». Давай эту: «Я влюблён в тебя не больше, чем ты в меня, и не дай Бог, полюбить тебя, детка!». Черт, вспомнил, как плакал в конце «Унесенных ветром» и опять глаза на мокром месте. А ты плакал? — Нет, Уэйд. — Ебать, ты бездушный! — возмутился Уэйд. — Он ведь бросил ее, Викки, бросил! Он надрывно всхлипнул. Карусель продолжала крутиться. Иногда Виктор очень от него уставал. — Но довольно слез, — Уэйд прекратил всхлипывать и вновь оживился. — «Суши. Именно так меня называла жена. Холодный, как рыба». Отгадывай! Но я тебе подскажу. Это снова «Бегущий по лезвию». Кстати, о холодных, как рыба. Ты про это все должен знать. Логан же фригидный, как… как… Как рыба! Нет, я, конечно, знаю этот типаж: «Tall-Dark-And-Handsome», и я не отрицаю, что мужик он эффектный. Но, блин, эта клиническая депрессия, которая на роже написана! Что у него такое, блядь, в жизни произошло, что он такой всегда, блядь, депрессивный? В груди Виктора постепенно копился рык. — Уэйд, ты опять говоришь о моем… Прорычаться ему не дали. — Ладно, этот фант я забираю, с «Бегущим». Ты еще не мог его видеть, получится нечестно, а про Уэйда Уилсона можно многое сказать, кроме того, что он нечестно играет и поет в караоке. Андроиды и овцы отменяются, его снимут только в 1982 году, но она так любит это кино, что вставила цитату. А что? Звучит зловеще и тебе подходит как штатному злодеусу злею. — О чем ты вообще? — рявкнул Виктор. Уэйд засиял. — О том, моя тыквочка, что ты крут, как Рутгер Хауэр в роли Роя Батти. А задница у тебя даже лучше. — Он изловчился обогнуть преграждающее ему путь колено, запустил руку Виктору за спину и ущипнул: — Никогда не думал об облегающих шортах? Или это слишком для такого сурового брутального парня? А сказать, почему ты такой брутальный? — Не надо. — Тебе это может быть интересно. — Не может. — Откроешь в себе новые глубины. — Не открою. — А я все равно скажу. Уэйд вышел на новую скорость, с которой молол чушь. Неукротимость его сумасшествия даже впечатляла. — Господи. — Виктор рухнул на подушку и уставился в потолок. — Пиздец. А Уэйд только разминался. Он раскурил невидимую трубку, наставил на него палец и произнес с самым идиотским пародийным немецким акцентом в мире: — Ви есть подсознательно сомневаться в собственный мужественность, герр-фройляйн Виктор-Виктория. [1] — Спасибо за анализ, доктор Уэйд, — вяло огрызнулся Виктор. — Всегда — пожалуйста. — Уэйд разыскал где-то конфету и начал ею звонко хрустеть. — Я вот в своей мужественности ничуть не сомневаюсь. Могу хоть в кружевные трусики свою жопку втиснуть и останусь крутым, как Рутгер Хауэр. Мне гиперкомпенсация не нужна. Надо говорить «гиперкомпенсация» или просто «компенсация»? — Этот вопрос его озадачил и он перестал хрустеть: — С психологическими терминами всегда так сложно… Виктор вздохнул. Кажется, у него начала болеть голова. Точно он не был уверен, раньше такого с ним не случалось. До Уэйда Уилсона. — Ты абсолютно нахрен двинутый, — угрюмо выдавил он. — Пока нет, но все еще впереди. — Уэйд нашел новую конфету. Вдруг надулся: — Между прочим, ты говоришь, как моя бывшая девушка, когда я пришел к ней на свадьбу. У тебя есть бывшие девушки или только бывший Логан? — Уэйд, еще раз заговоришь… — Я уже выслушал все, что ты можешь мне за это сделать, — Уэйд отмахнулся от угрозы и раскидал ворох фантиков. — Некоторые обещания вспоминаю, когда гоняю шкурку. Спасибо за эротические фантазии, но меня достало, что Логан у нас — Вольдеморт. — Кто??? — простонал Виктор. — Тот-Кого-Нельзя-Называть! Сколько можно на нем циклиться? Пора двигаться дальше, подруга. Налей себе выпить, подкрась губки и возьми себя в руки. — Вот я тебя забыл спросить, что мне делать. — Это не я сказал, а Элизабет Тейлор. Но если бы ты спросил меня… — Не спрошу! — заорал Виктор и выпустил когти. — Ладно, ладно. — Уэйд немного притих и отполз назад. — Но если мы представим, что спросил… — Ты знаешь, что я иногда тебя ебу, чтобы ты заглох? — Мне очень печально это слышать. Уэйд выпятил губы, замахал ресницами и включил уличного щеночка. Подполз ближе и потерся лицом о промежность Виктора. Провел языком по всей длине его члена, покрывая тягучей карамельной слюной. Виктор прикрыл глаза. Медленно втянул когти обратно. — Самое печальное, что это даже не срабатывает, — пробурчал он, но ухватил пальцами его за виски и начал движения в такт его языку. — Но пробовать-то все равно весело. — Уэйд приподнял голову и широко ухмыльнулся: — Вот мы и готовы к следующему заезду. Маленький Викки стоит в карауле… Крутая штука — исцеляющий фактор. Мне бы такой. Сказали бы — где выдают, я бы занял первое место в очереди. Мигом бы побежал. Нет, серьезно, мне только скажи, и я бы сразу так рванул… Пора было затыкать его привычным способом. Виктор схватил его за волосы и подтащил к своему паху, не слушая протестующих возгласов. — Давай, начинай уже, — прошипел он. — Начинай или я тебя, сука, урою! Блядь, какой же ты пиздобол… Уэйд заговорил с его членом во рту, создавая вибрацию омерзения. — Пфекати фатыкать мве… Виктор, не выдержав, опять сдернул его с себя прочь. — Прекрати затыкать мне рот своим хуем! — завопил Уэйд. — Это оскорбительно. Для меня, и для хуя. Ты не думаешь о наших чувствах. У Виктора пропала эрекция. И воля к жизни, пожалуй. Уэйд ее высосал. Иначе он бы просто убил говнюка, а не принялся беспомощно на него орать, сопровождая это кромсанием матраса и подушек, разлетающихся фейерверком перьев. — Уэйд, ты треплешься до! — Вжик. — Ты треплешься во время! — Вжик. — И ты треплешься после! — Вжик-вжик-вжик-вжик-вжик. — Да что, блядь, с тобой не так?! Его сделали частью клоунады, да так ловко, что он не успел заметить, как это произошло. Он чувствовал себя полным придурком. Даже не мог больше нормально злиться. Что с ним происходит? Что он успел потерять, оставшись без брата? — Со мной все замечательно. Я — прекрасное и удивительное существо, — заявил Уэйд, с королевским достоинством отряхнул перья и запел, нежно рдея в мелодизме: — Я красивая и не важно, что скажут, Слова не могут меня сломать. Я красивая до мельчайших деталей Да, слова не могут меня сломать! [2] Перьевой снег, кружа, вальсировал по комнате. — А ты меня не ценишь, — прибавил Уэйд и сдул перо с ладони. — Лети, лети, лепесток, через запад на восток… Его безумие сладко тлело в воздухе. Им было хорошо вдвоем. — На хуй, — сказал Виктор и поднялся с постели. — Уходишь? — изумился Уэйд. — Из-за моих маленьких причуд? Брось, котеночек, это же такая ерунда. Не уходи, Викки, ты же знаешь, тебе без нас будет скучно. А нам без тебя — грустно. И кто в выигрыше? Никто, кроме мировой энтропии. Не корми суку, она и так, сука, жирная. Виктор покрутил пальцем у виска и наклонился, чтобы собрать свою одежду. Уэйд вскинулся, метнулся перед ним. — Ну, что мне сделать, чтобы ты остался? — Дыру себе зашей, — прорычал Виктор. — Вечная дилемма. — Уэйд поколотил себя пальцем по губам. — С одной стороны, я заглохну. С другой — как буду тебе отсасывать? Предлагаю обойтись без драматических расставаний и уходов в закат. Скажи, какую часть меня хочешь оттрахать, и я к твоим услугам. Не дожидаясь ответа, залез на руины кровати. Встав на четвереньки, раздвинул ноги. Повертел задницей. Его сумасшедший, не затыкаемый рот обметала похоть. Физиономия пай-мальчика и последней шлюхи одновременно. Как будто он жить не может без того, чтобы не кончать на его члене. — Давай, Викки. Выеби меня так, чтобы я свое имя забыл. Прожорливое бесстыдство его позы, улыбки и запаха вскипятило кровь. В отвратительном — понял Виктор — есть что-то болезненно манящее. Кажется, именно поэтому люди не могут оторвать взглядов от дорожной катастрофы, жадно поглощая зрелище оторванных конечностей, вбирая глазами размазанные по асфальту мозги. Колени Виктора приземлились между его раздвинутых ног, и он пробрался языком по выгнутому позвоночнику Уэйда от шеи до копчика. Тот застонал с усердием самых высокооплачиваемых порно-звезд. Вывернул шею и зашептал на срывающемся дыхании: — Полижи меня, детка, сделай меня мокрым и открытым только для тебя… Виктор притормозил в начатых поползновениях. — Не думаю, что нас снимают на камеру, Уэйд. Можешь так не стараться. Тот слегка сбился с кривляния. — Я серьезно, Викки. Хочу твой замечательный язычок там, где он еще не бывал. — Состоялся быстрый энергичный танец задом. — Во-о-от здесь. — Ну, не всегда получаешь то, что хочешь. — Ты меня трахаешь и полизать не можешь? — Обойдешься. Уэйд плюхнулся боком на кровать, почесал в затылке и нахмурился, приобретя тревожное сходство с разумным существом. Он перестал дурачиться. Его жгла какая-то холодная злость. От него сквозило. Виктор внезапно обнаружил, что это нравится ему еще меньше клоунады. — Опять? — процедил Уэйд. — Сначала ты меня целовать не хотел, но мы это преодолели, ура. Теперь ты меня лизать не хочешь. Может, объяснишь, почему? — Может, ты заглохнешь наконец, пока я из тебя требуху не выпустил? — Почему нет? — спросил Уэйд, проигнорировав угрозу. Замордовать его испугом было практически невозможно. Он выбирал, когда хочет бояться, приплюсовывал страх к возбуждению и кайфовал: — Стесняешься? Не пробовал? Ты же родился раньше, чем Колумб открыл Америку, мой старый-добрый Викки, и никогда не делал старый-добрый анилингус? Виктор упал на кровать рядом и взвыл в потолок: — Почему мы до сих пор об этом разговариваем?! Почему мы вообще разговариваем?! — Делал или нет? — Делал! — Тогда в чем проблема? Виктор выдохнул. — В твоей небритой жопе, — ласково ответил он Уэйду, которому оставалось всего несколько секунд прежде, чем он начнет. Уэйд ничего не заметил. Он был хорошим убийцей, но не был зверем. — Знаю я, в чем проблема, — Уэйд скривил губы совершенно не по-уэйдовски. — Знаю я, кого ты целовал и вылизывал. Братика бесценного. Остальные недостойны. Ну, прикуси пулю, солдат. Не волнуйся, лягу лицом вниз. Можешь притвориться, что я — Логан. Виктор вбил когти ему под ребро. Кумачовый пар, плывший по комнате, сгустился и потек тонкой струйкой. Струйка пробилась сквозь устье разодранной кожи и стала рекой. — Блядь! — закричал Уэйд, вскакивая на ноги. — Совсем охренел?! Безотчетно схватился ладонью за бок, прикрывая рану. Отняв руку, удивленно на нее посмотрел. В свою кровь им всегда трудно поверить, подумал Виктор. Он давно это заметил. Улыбнулся: — Скажи спасибо, что я когти на всю длину не выпустил. Видишь, какой я милый? — Ты мне, сука, шрам оставил! Выпущенная кровь выкачивала из Уэйда другие цвета. Он побледнел и красиво засветился в красном сумраке. — Шрамы украшают мужчин, — сказал Виктор и вылизал коготь. — Я тебе почти завидую. На мне все заживает. Металлический подслащенный вкус приятно защипал на языке. В руках Уэйда заблестели лезвия. — Что мне от тебя отрубить, ублюдок? — произнес он шатающимся голосом. — Хуй назад отрастет… А башка отрастет? — У, как страшно, — рассмеялся Виктор. — Дрожу. Уэйд метнулся на него разъяренной молнией, но недостаточно быстро, и вот он уже валится на пол и лежит на спине, корчась от боли, а Виктор придавливает его ладонью в центре грудины и запускает коготь в рану. — Покричи для меня, — говорит он. Мир медленный, как Уэйд, и красный, и его сводит судорогой. Мечи отброшены в стороны, трепыхаться бесполезно. Уэйд дергается и кричит. Виктор лизнул его рану своим грубым языком, оставил на побелевших губах Уэйда красный поцелуй и запечатал его укусом. Поднялся. — Не вставай, — велел он. — Я был нежным, давай так и оставим. И не зли меня больше. Уэйд, тяжело дыша, дополз до кровати. Отодрал от простыни лоскут, прислонился к стене и занялся импровизированной перевязкой. Виктор не думал, что он начнет делать глупости, но на всякий случай не выпускал его из поля зрения. Уэйд застонал со слегка преувеличенной болезненностью и принял театральную позу умирающего лебедя. Виктор искоса на него глянул. — К медику тебя дотащить или сам дойдешь? — Спасибо, без тебя обойдусь, — огрызнулся Уэйд. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты мудак? — Пока только Джимми рисковал, — усмехнулся Виктор. Поднял с пола бутылку и отпил. Бурбон, подслащенный кровью Уэйда, казался хмельнее обычного: — Надо же, сейчас могу представить его на твоем месте. Даже лицом вверх. — Угу, угу. — Уэйд откинулся на локти, глянул на него снизу вверх. — Имей в виду, я не Губка Боб Квадратные Штаны и твои горькие слезки впитывать не буду. — Уэйд, ты, как всегда, несешь чушь. — Когда Логан уйдет! Реальность постучалась к Виктору дубиной по башке. Одно дело думать об этом самому, другое — когда говорят другие… Он застыл посреди натягивания трусов. Уэйд злорадно ухмыльнулся. — Представил себе это, да? Во всех красках. Виктор изумленно посмотрел на него. — Хочешь, чтобы я тебя убил? — Не в этом выпуске, котик. К Уэйду возвращались краски, кожа постепенно оживала, смуглея до обычного оттенка. Он притянул к себе один меч, но нападать не собирался. Просто начал крутить его в пальцах. Любимое оружие его утешало. — Блядь, Викки, это просто обидно, — сказал он. — Мне нравится с тобой бухать, нравится с тобой работать и нравится с тобой ебаться. Мы могли бы колесить по городам Америки, как Микки и Мэлори Нокс, и я даже согласен быть Мэлори. Могли бы серийно убивать серийных убийц. Мы могли бы служить в разведке, мы могли бы играть в кино. Но, блядь, эта херня с «Цветами на чердаке»… Виктор про эти самые цветы, которые Уэйд как-то упоминал, не знал, но о смысле догадался. Уэйд погрозил ему пальцем: — Вам папа с мамой разве не объясняли в разговоре про пчелок и цветочки, что нехорошо опылять своего братишку? Даже если он весь такой сладкий и с тугой клевой попкой? — О, вау, я сто лет его трахал и не знал. Теперь я понял свою ошибку. — Бетти или Вероника, Викки! — Уэйд, его я трахал сто лет, а тебя — пять минут. Чего ты хочешь? — Чтобы этот тройничок кончился! А если будет настоящий тройничок, чтобы ты язык в своего брата не совал! — Уэйд, иди на хуй. — Ладно, — он распялил до треска рот, растеряв всю смазливость. — Пляшите свое мазохистское танго, Зита и Гита. Доступ к этому великолепному телу я тебе закрываю. Мне это дерьмо не нужно. Виктор приподнял бровь. — Вот как? — Ты меня порезал, мудак ебучий! За то, что я просто о нем сказал! — Забавно, что крутой наемник не может выдержать маленькую царапину. — Не от того, с кем я постель делю. Догадываюсь, к чему ты привык, но я в эти игры не играю. — Это не была игра, Уэйд. Я тебя порезал, потому что могу. — Вау, — Уэйд присвистнул почти восхищенно. — Ты реально мудак. Еще и разбил во мне кое-что. — Ничего я в тебе не разбивал. — В форме сердечка, идиот! Уэйд отсалютовал ему кровавой рукой с катаной: — Но нет смысла плакать из-за каждой ошибки, Просто продолжай пробовать, пока не получишь тортик. [3] Он сверкнул пробудившейся улыбкой: — Твой тортик кончится очень быстро, Викки. А тортик Логана кончится в «Логане». А мой не кончится еще очень долго. Моя франшиза только начинается. «Я даже не зла, Я сейчас очень искренна, Даже несмотря на то, что ты разбила мне сердце и убила меня, Разорвала меня на куски И бросила каждый из них в огонь. Когда они горели, мне было больно, ведь я была тебе так рада!» Виктор никогда не встречал ничего подобного. Уэйд, как ни крути, впечатлял своей шизой. — Желаю счастья в личной жизни, Пух, — сказал Уэйд. Виктор показал ему на прощание средний палец с окровавленным когтем и направился к выходу. Вслед ему понеслось: — Пока ты умираешь, я всё ещё буду жива. И когда ты умрёшь, я буду всё ещё жива, Ещё жива, ещё жива… Железные двери на базе великолепно громыхали, как и требовалось для ситуации. Виктор вспомнил, как с таким же чудовищным грохотом в одной из их с Уэйдом операций на Сицилии с церковной колокольни свалился отсеченный катаной Уэйда гигантский колокол, похоронив под собой «заказанного» мафиозного священника. — Аминь, — сказал тогда Уэйд. — И всякий прочий кал. [4]