Ultraviolence

Ooh, I been dirt And I don't care Ooh, I been dirt And I don't care ‘Cause I’m burning inside I'm just a yearning inside And I'm the fire o' life Ooh, I've been hurt And I don't care Ooh, I've been hurt And I don't care ‘Cause I’m burning inside I'm just a dreaming this life And do you feel it? Said do you feel it when you touch me? Said do you feel it when you touch me? Iggy Pop & The Stooges — Dirt

Джеймс сидел в потрепанном кресле, развернутом наполовину к кровати, наполовину к окну. По его лицу стекало предзакатное солнце, окрасившее темные волосы осенней рыжизной. С его одежды осыпался песок, золотистые вечерние лучи поджигали крошечные песчинки на лету, заставляя светиться. Он жевал сигару и вертел в пальцах металлическую зажигалку, которой было больше лет, чем Уэйду Уилсону. Смотрел во двор, куда-то в утоптанную бесчисленными подошвами серую пыль, по которой бродили люди. Но развороту его шеи было не более пары минут. До этого он смотрел на то, как Виктор спит в его кровати: можно было определить по напряжению мышц, но сложно было сказать, как долго это продолжалось. От него пахло сухим жаром пустыни, руки и ноги в занозах утомительной долгой дороги, под ногти ему забилась чья-то смерть. Во рту был привкус рвоты — как обычно, его тошнило в самолете. Он был грязный, потный, уставший. Виктор чувствовал тепло его крови на расстоянии. Хотя он еще не до конца проснулся, через миг он бы мог быть на своем брате, слизывая с него пустыню; его слюна склеивала бы волоски на груди Джеймса, его хуй вонзился бы в кольцо плоти, в горячую тесноту, мошонка бы грубо шлепала об его задницу, когти терзали бы его плечи и бедра, а горло сотрясалось бы рыком. Он так давно привык желать Джеймса, что это стало инстинктом, жило в его костном мозге, в подкожно-жировой клетчатке, в волоконцах мышц, а может быть, еще глубже. — Уэйд наконец выяснил, что ты мудак даже по его меркам, — сказал Джеймс серой пыли за окном. — И поскольку он не твой брат, терпеть ему не обязательно. Зажеванная в уголке рта сигара глушила речь. Он вытащил ее, бросил на подоконник. — Врать не трудись, — прибавил он, по-прежнему глядя в окно. — Уэйд сидит на кухне под плакатом с разбитым сердечком, ест мороженое из упаковки и слушает песню «Я совсем одна». [1] Виктор поднялся на постели, стер ладонью зевок и опустил ноги на пол. Губы запеклись ото сна. Он расклеил их с немалым трудом. — Дело в другом. — А, — сказал Джеймс. — Я не собирался врать. Джеймс качнул в окно подбородком; провернул колесико зажигалки, выбив искры. — Было иначе, — сказал Виктор. — Я ни о чем не спрашивал. — Ты мне нужен. Джеймс наконец повернулся к нему. Радужка его глаз впитала краску заката и разгорелась демоническим красным, который был ему не свойственен. Лицо наглухо запечатано. Его запах Виктор не понимал. Он зашнуровал ботинки и встал на ноги. Сунул руки в карманы, чтобы сделать что-нибудь. — Не тяни, —сказал он. — Бросаешь меня, да? Можешь сказать. Я постараюсь обойтись без горьких слез. Он уже хотел, чтобы Джеймс это сделал. Чтобы эта пытка наконец завершилась. После этого Джеймсу придется его убить. Или наоборот. Потому что он все равно его не отпустит. Джеймс тоже поднялся, но не приблизился к нему. Он вообще перестал шевелиться, только песчинки парили в воздухе. Покачал головой. — Господи, Виктор. На этом все. Инстинкты молчали, а без них он не знал, что делать. Он попытался сказать, что-то, имеющее смысл. — Мы братья. Как бы то ни было, ты и я — это навсегда. Джеймс скривился в судороге горчащей улыбки. — Всегда так говоришь, будто нам гарантию выдали. А это не ебаный тостер. — Кровь нельзя забыть. Джеймс не ответил. — Хочешь, чтобы я ушел? — спросил Виктор. В звенящей тишине, затопившей уши, он вдруг ощутил бунт. Проблеск красного мира перед глазами в разрывах звериной темноты. — Что ты хочешь, чтобы я сделал, Джимми?! Что бы ты сделал, если бы мог? Когти и клыки бы мне вырывал? Держал бы меня на цепи в подвале? Тогда бы ты меня любил, да?! Ты только так думаешь! Потому что он и тогда меня не любил! У него вытянулся позвоночник. Он почти был готов опуститься на четвереньки. Почти был готов наброситься на него. Его рык разметал теплую тишину. — Скажи, а ты бы трахал меня? Ты бы трахал меня, если бы я был безопасным? Если бы я был ручным? Если бы я давал тебе то, что нам так было нужно, и не раздирал бы тебя? Ты бы был счастливей?! Глаза Джеймса расшились. В них порхало отраженное солнце, но ничего больше не было. Он все еще не шевелился. Виктор усмирил рык, сдержал поползшие когти. Ради него он был готов сесть на цепь, пусть и редко, пусть ненадолго. Проговорил побеждено и сипло, как человек: — Чего ты хочешь? Просто скажи мне. Солнце в последнюю щепочку дня перед обвалом сумерек полыхнуло так ярко, что ослепило его. Он зажмурился. Одну невыносимую минуту Джеймс опять молчал. Потом сказал: — Хочу в лес. Ты со мной? Виктор растерянно моргнул. Не столько кивнул, сколько дернул головой, как зверь, ждущий хлыста, а получивший кость. Если это была кость. Они оба были изранены и ползут в нору зализывать кровь. Камень, бетон вокруг наваливаются и давят. От них нужно уйти. Они выбрались с базы, пользуясь суетой во дворе (там по-прежнему таскали ящики, и все гремело, перестраивая звуки каждую минуту). Угнали джип из гаража, двинули по изрезавшей гору дороге. Джеймс за рулем, смотрит прямо перед собой. Его глаза в линзе зеркала сосредоточены, брови стиснуты к переносице; его обычный суровый вид. Хмурый, как ноябрьский рассвет, и нет возможности разгладить пальцем его морщинки. Они оба молчат. Виктор помнил времена, когда молчание между ними было идеальным, означая понимание, проникновение в мысли друг друга, сродство желаний. Сейчас оно только давило. За стеклами проносились желтоватые руины дня, тление заката, мертворожденные профили зданий, отблески шоссе. Джеймс не выдержал первым, хотя для него молчание всегда было естественней, он и без слов-то мог обходиться целыми днями, а то и неделями. Он включил радио. Вновь человеческое, слишком человеческое. Оно обуревало их. Заскулила песня. — Пока, мальчик, можешь занять мое место, Вот мои бумаги, я за все заплатил сполна, Поэтому я пакую свои чемоданы и направляюсь К Желтой реке. Сложи мое оружие, война выиграна, Наполни мой стакан дополна, настало время, Я собираюсь вернуться в то место, которое я люблю, Желтая река. [2] Они обменялись парой незначительных реплик, когда добрались до зеленого островка милях в двенадцати от базы, куда доносились только сквозные шумы машин. Они спрятали джип за высокими кустами на обочине шоссе (место было пустынное, но никогда не знаешь) и пошли к кромке деревьев, так быстро, будто боялись куда-то опоздать. Сбавили скорость, лишь очутившись наедине с тишиной, переполненной голосом леса. Он вдохнул так глубоко, что разноцветье и многоголосица его растворили. Он заметил, как Джеймс, шедший по правую руку от него, плотно сомкнул ресницы. Он тоже это почувствовал. Когда лес ответил ему, он почти что забылся. Но один взгляд на брата, вернувшегося к прежней суровости, и дыхание снова отяжелело. Виктор опустился на корточки, перевязывая шнурок от ботинка целую минуту. Он подумал, что они открыли в себе притворство. Он хотел поднять голову и заскулить в темноту древесных теней, но сумел удержаться. Они пошли дальше. Лесная тишина замирала и отмирала у них в ушах. Осень разгоралась, вокруг было обилие красок. От дубов исходил терпкий запах. Подошвы хрустели опавшей листвой; желуди и переспелые каштаны лопались с громким треском. С солнечно-желтых, ослепительных веток свисали грозди лесных орехов. Здесь росли в изобилии и сосны, но не такие, как в Канаде, а светлее, с мелкими, похожими на колокольчики пушистыми шишками, с толстыми и не колкими иглами, щедро опадавшими на землю; ступать было мягко. Лес казался молодым, хотя был довольно старым, но не угрюмым, а праздничным, будто приглаженным человеческой рукой, не то что вечно пасмурная, холодная, сизая глухомань в Альберте, где был их дикий дом. Здесь ничто не напоминало о голоде: откормленные птицы лопотали на каждой ветке, вальяжно сновали непуганые оленьи стаи. Один молодой зверь, подобравшийся слишком близко, резво засеменил копытами назад, заприметив пару хищников. У Джеймса дернулся нос, когда он его почуял, и Виктор знал, что первый, инстинктивный порыв его брата был — ринуться следом, нагнать добычу, опорожнить кровь из трепещущего звериного тела на землю. Ото мха, окутавшего поваленные стволы, шла прохлада, но настоящей сыростью тянуло от озера, идти до которого было еще довольно далеко. — К воде? — спросил Виктор. Джеймс так крепко задумался, как будто это был невероятно сложный вопрос. Наконец кивнул. Виктору было все равно, куда идти. Они по-прежнему перекатывали по языку тишину. Дойдя до озера, остановились перед открывшейся гладью — посеребренная луной синева, раскатанная без трещинки и морщинки, как половик в прихожей у образцовой хозяйки. Небо было чистое, не тронутое тенями туч, и горсти звезд, постепенно проступая на пологе сумрака, сияли наверху и на дне воды. Джеймс посмотрел на небо, на его скулы слилось лунное серебро. Виктор смотрел на него. Он привык это делать. Нужно было следить, чтобы его брат не споткнулся, залюбовавшись на красоты природы. Он так упал в Галифаксе, когда был маленьким, сломал ногу в двух местах и расплакался на снегу, прижавшись к нему мокрым снежным боком. Виктор думал о том, что он избалованный хозяйский мальчишка, что он ему мешает, что он, может быть, его съест. Но он уже любил его, поэтому обнял за плечи, спел ему песенку про веселый бег и чмокнул в соленые губы. С тех пор он караулит это сияние на его лице — луна, звезды, солнце. А то вдруг он опять заглядится и упадет. Озеро еще не успело промерзнуть, и Виктор не удивился, когда Джеймс разделся, сбросив свои пропесоченные пустыней вещи, и зашагал вперед пугать стайку черношеих уток, качавшихся на воде в коматозном покое. Он вошел в воду, и они ринулись в стороны, вздымая крыльями плеск. Он набрал сухих веток и развел огонь зажигалкой Джеймса, вытащив ее из кармана его джинсов. Опустился на траву, скрестив ноги; стал ждать. Мысли не двигались в его голове, от этого было не тяжелей и не легче. Он смотрел на то, как лепестки пламени лижут амальгаму озера, и на свое отражение, подпаленное по краям. Было тихо. Наплававшись, Джеймс вышел на берег, и вся его голая, мерцавшая от воды, мокрая кожа вдруг очутилась очень близко. От него веяло ожесточенной решимостью. Для Виктора это был второй обнаженный мужчина, которого он видел в тот день, и на миг в нем появилось что-то, чего никогда не случалось раньше. Между двумя сердечными стуками он захотел отвернуться, отведя глаза от его гениталий и широко расставленных ног. Как будто он не должен на Джеймса таким смотреть. Тогда как на Уэйда он смотрел с расслабленным удовольствием (одолевая желание вытащить из него позвоночник). Он не успел до конца осознать, что с ним произошло, как Джеймс опустился перед ним на корточки. Холодные ладони у него на плечах, влажное лицо поднесено на расстояние пары дюймов. В его чертах проступило очень редкое сходство с отцом — на стыке серьезности и свирепости. Объединяющее их зверство, которому Виктор всегда был так рад. Дьявол и сыновья. Хорошее было бы название для группы. Или плохое — он не очень понимает нынешнюю музыкальную моду, хотя Уэйд пытался ему объяснить, изображая ABBA во всех четырех лицах; это было отвратительно, но смешно. Джеймс повел головой; тени перекроило. Пятно света закрыло его правый глаз. Ключицы и плечи сияли напротив луны. — Что? — напряженно спросил Виктор. Джеймс усмехнулся, и что-то нехорошее обозначилось в разрезе его рта. — А ты как думаешь? Подался вперед и лизнул языком его губы. В костре треснула ветка, сдвинув жар в темноту. Его запах вторгался в ноздри, донося ошеломившую Виктора покорность. Таким доступным он был только в их юности, когда Виктор мог получать его, когда только хотел. Не требовалось даже намека, достаточно было лишь смены запаха, донесенного воздухом, и Джеймс ложился на спину, на бок, на живот или, склонившись вперед, упирался ладонями. Чаще всего, когда Виктор входил в него, он был мокрым с предыдущего раза. Раскрытые навстречу губы, скольжение его колен, горячая брешь между ягодицами — это было так же естественно, как еда и питье. Может быть, это нужно было делать пореже. Может, его тошнило от того, что его так часто брали, но он никогда об этом не говорил. Если вдуматься, он, возможно, считал, что такова его роль, даже долг. Потому что кому, как не его старшему брату знать, как должно быть между ними? Он ни разу ему не отказывал, лишь недовольно морщил нос, если Виктор до этого был с кем-то другим. Потребовалось достаточно времени, прежде чем Джимми осознал, что у него есть какие-то собственные желания или права. Виктор помнит, что во время первой войны он был с ним таким грубым, что Джимми, наконец, не сдержался. Он врезал ему со всей силой, заставив отлететь головой в стенку. И накричал на него: что ты меня таранишь? Если б все не заживало, я бы после тебя неделю ходить не мог! После этого Виктор начал учиться, как ему доставлять большее удовольствие, а не только удовлетворял себя его телом, всегда ждущим, всегда готовым его по-женски принять. Ему пришлось себя изменять, ведь его природа ничего другого не требует, только долбить и вгрызаться. Время шло, и Джимми заявлял все больше о своей воле. Открыто выражал недовольство, чувствуя на нем чужой запах. Стал отказываться, сопротивляться, если считал, что обстоятельства неподходящие. А потом появилось это самое «настроение», которого у него со Вьетнама почти никогда не бывало, потому что какое, к чертям, настроение, если у него теперь всегда такой вид, как будто он не вешается только потому, что бесполезно. И вот теперь он близко, он рядом, он себя предлагает… Резко и быстро Джеймс опустил руку между его расставленных ног. Виктор стиснул его запястье. Джеймс сощурился. Между век блеснули две узкие полосы огня. — Не в настроении? — издевательски сказал он. Виктор беспомощно покачал головой. — Ну? — прошипел Джеймс. — Ты знаешь. — Разве. Джеймс отошел в сторону и принялся одеваться. Закончив, с расстояния резанул его острым взглядом. — Со мной скучно после Уэйда? — Ты серьезно? — Виктор поднялся. — Он тебя бросил, и у тебя не встает? Впервые на моей памяти. Мои аплодисменты Уэйду, — Джеймс злобно ухмыльнулся. — Парню удалось тебя достать. Я возьму его рецепт. Может, мы с ним подружимся. Я тоже могу ему дать совет. Я не против. Он вряд ли знает, что если твои когти сосут, ты просто сходишь с ума от кайфа. Поделиться с твоим дружком? — Прекрати, — сказал Виктор. — И почему? — Джеймс поднял подбородок, его ноздри раздулись от ярости. — Почему ты вдруг стесняешься? Давай поболтаем о твоих похождениях. Я не буду говорить «за моей спиной», потому что ты никогда не трудился ничего скрывать! Но на этот раз ты самого себя переплюнул. Тыкал его мне в лицо, как того морпеха в Сайгоне! Ты, блядь, обожаешь надо мной издеваться! Странно, что ты, как обычно, не пригласил меня присоединиться. «Эй, Джимми, он такой милый. Давай повеселимся с ним!» Да, брат, конечно! Ты спереди, я сзади, потом поменяемся. Потом можешь меня трахнуть своим членом, который после его задницы не помыл! Мне же это так нравится! Все скопившиеся в молчании слова обрушались. Лесная тишина заерзала, Джимми продолжил кричать. Он сдавил кулаки, но не бросился на него, как было бы прежде. Все было человеческим, слишком человеческим. — Ты как Страйкер! Мы делаем все это дерьмо с высокими разговорами о служении нашей стране. А ты делаешь все это дерьмо, повторяя, как ты меня любишь! Эти слова уже потеряли смысл, Виктор! Однажды ты сказал мне: «Я хочу быть с тобой». Но ты не уточнил, что это значит: со мной и с любой дыркой, куда можно присунуть! И тебе наплевать, как я к этому отношусь! — Да, да, да, я злой мудак, я помню. — Виктор тоже сжал кулаки, протыкая собственное мясо. — Только знаешь, что? Ты смотрел сквозь меня. Не хотел со мной разговаривать. Был как чужой! — Не смей оправдываться! Тебе просто всегда мало! Скольких ты между нами укладывал, без кого бы я прекрасно мог обойтись? Сколько раз ты лез на меня, провоняв кем-то? И это бы еще ничего! Но когда я выдыхаюсь, ты просто находишь какого-нибудь маленького психопата составить тебе компанию. И ими наказываешь меня за то, что я выдохся! — Мне нужен второй! Животные охотятся стаями! И когда ты в последний раз ложился со мной в постель? Какого хуя я всегда виноват?! — Потому что ты всегда, блядь, виноват! — крикнул Джеймс. — Думаешь, я забыл Вьетнам? Как ты пытался изнасиловать женщину, как ты убил нашего командира? Мне иногда кажется, что ты совсем не потерял голову от крови, а специально устроил нам тюрьму, чтобы я никуда не делся. С тебя станется, ублюдок манипулятивный! Ты не хотел домой! Не знаю, что у тебя дальше было задумано, но вышло лучше, чем ты даже представить мог. Спасибо за Страйкера, брат! Век не забуду! Виктор так опешил, что едва от него не отступил. Они никогда прежде не устраивали соревнований: кто кого переорет. Это ничего ему не давало. Если бы они схватились, он бы уже накормил свою ярость, разочарование, свою потребность в брате. Но они были, как люди сейчас. Джеймс вел себя так, словно они — люди. Не избивал его, не вгонял в него когти, не принимал удары, не рвал на нем одежду. Просто стоял с перекошенным лицом и продолжал орать. Он был здесь, с ним рядом, но уже далеко. — Ты в восторге, куча денег за то, что у тебя лучше всего получается! «Особые привилегии», так он это назвал, верно? А я из-за тебя превращаюсь, превращаюсь… В тебя, блядь! Могадишо — твоя вина! Ебаный психопат, садистский кусок дерьма! Когда тебе хватит?! Джеймс внезапно рухнул на колени, когти выскочили из рук, он полоснул ими — раз, другой, третий: клочья травы и ошметки земли разлетелись во все стороны вместо крови Виктора. Он не хотел ее проливать — боялся, что она его помрачит. — Вся моя жизнь, — прорычал он, — это одна большая попытка сдержать тебя! Чтобы ты не убивал слишком много! — Он вытащил когти и с размаха опять вонзил их в землю. — Чтобы ты не калечил слишком сильно! — Еще один удар о землю. — Зачем ты ко мне пришел? Зачем я тебе нужен? Тебе будет лучше с Уэйдом. Вы носитесь по планете, как по игровой площадке! Я видел, как он убивает! Смеясь! Вы с ним, блядь, созданы друг для друга! С ревом он воткнул когти по самые кулаки с такой силой, что Виктор испугался, как бы он их не сломал. — Детка, пожалуйста, — он опустился рядом с ним на колени. — Давай все забудем. Джеймс хрипло расхохотался, его спина содрогнулась. — Слишком многое придется забыть. Виктор прикрыл глаза. Сказал, кажется, в первый раз в жизни: — Джимми, прости меня. Я не всегда могу с собой что-то поделать. А иногда даже не пытаюсь. Но все же стараюсь. Ради тебя. Если ты уйдешь, я перестану пытаться. Джеймс втянул когти и медленно поднял голову. — Ты действительно думаешь, что ты просто животное, — сказал он еле слышно, почти удивленно. — Неважно, что я думаю. Я знаю себя. — Виктор, это долбаный шантаж. — Нет, — покачал он головой. — Предупреждение. Как я уже сказал, я знаю себя. Джеймс промолчал. Он поднялся с колен, лицо вновь замкнулось в кольце его мыслей. Виктор опять перестал чувствовать, что было в его запахе. Его брат глубоко вдохнул. Посмотрел на стену леса. Принюхался, прислушался к шорохам за телами деревьев. — Олени, — сказал он. — Поохотимся? Виктор всегда любил, когда они делали это вместе. Охота их объединяла. — Голодный? Джеймс кивнул. Виктор ухмыльнулся невольно: — Последнее, что ел, выблевал в самолете? — Заткнись, — проворчал Джеймс. — Надо мной и так эти придурки ржут, еще и ты. — Знаешь, есть такие лимонные леденцы… — Я сказал, заткнись! Джеймс швырнул его к ближайшему дереву, ударив затылком о ствол. Облегчение затопило вены: он все-таки еще хочет со мною драться… Удар тяжелым ботинком в колено Виктор не успел отразить и упал. Вскочив на ноги, он отправил кулак в корпус Джеймса. Джеймс, выдохнув ругательство, почти что свалился, но отпружинил рукой от земли, поднялся и ринулся на него, заставив Виктора рухнуть на спину своим хуком слева, который был у него очень хорош. Виктор блокировал его следующий удар локтем и потянулся к его шее. Расхохотался, когда Джимми отпрянул назад от щелканья челюстей у его горла. Он не выпускал когти, он себя контролировал. Но все же это была схватка. — Ублюдок, — пробормотал Джеймс, вспрыгивая на ноги. — Кто виноват, что ты до сих пор боишься моих клыков? — ухмыльнулся Виктор, рывком поднимаясь вслед за ним. — Запрещенный прием, когда деремся. — Хочешь выиграть, играй грязно. — Со мной? — Если я могу с тобой, то смогу с кем угодно. — Виктор медленно улыбнулся. — И я могу с кем угодно. Джеймс покачал головой. — Ты прямо наслаждаешься тем, какой ты мудак. Он со свистом развернулся и бросился в чащу: — Догоняй, старик!