Полынь под кожей

Хогвартс пытался жить обычной жизнью, аккуратно собирая по коридорам отзвуки смеха учеников, усталые улыбки после тяжелого дня по гостиным факультетов, тихий шепот по учебным классам, робкие касания первых влюбленностей. Хогвартс пытался быть просто школой, укрывая собой, как куполом, от неумолимо нарастающей тревоги, что дрожащими нитями невидимых, но почти осязаемых струн пронизывала весь магический мир. И как бы ни был крепок Хогвартс, эти нити все равно просачивались между древними камнями кладки стен, оседая необъяснимой дрожью где-то в самых костях. Ощущение, что все переменилось или вот-вот переменится не покидало уже почти никого. Джин честно не хотела поддаваться этому ощущению. Она вообще была мастером по тому, чтобы абстрагироваться. Достаточно было заняться делом. Учеба, тренировки, дополнительные занятия — когда находишься в постоянном движении и тела и разума, времени на рефлексию почти не остается. Но в этот раз абстрагироваться не совсем получалось. Гложущая и скребущая где-то под рёбрами тревога, поселившаяся там с лета, не давала о себе забыть. Каждое письмо из дома она ждала и одновременно не хотела получать. Хоть и знала, что родители, даже если мир начнет разваливаться на куски, все равно будут писать, что все хорошо. Как всегда сухо, коротко, без лишних эмоций и подробностей, но с явно понятным нарративом «все под контролем». Она понимала, что это их способ заботы о ней. Но это не уменьшало тревогу. Она могла бы принять это на веру, успокоиться и жить дальше свою спокойную ничем не примечательную студенческую жизнь. Если бы не голоса. Если бы не разговоры, которые обрывками достигали ее слуха и сознания то случайно, то будто намерено. Джин и до этого подозревала, что магическая Британия это своего рода деревня, где слухи расходятся неуправляемо, как круги на воде от брошенного камня. Но теперь эти слухи касались ее. Ее семьи и лично ее. И это бесило. Это раздражало так, что заставляло зубы скрипеть почти до искр. Конечно, Министерство сделало все, чтобы дело ее отца не просочилось ни в «Пророк», ни в какие-то еще более желтые газетенки. Но, похоже, оно сделало этим только хуже. Люди хватались за слухи, пересказывали их, перевирали, надстраивали на них все новые и новые подробности, от некоторых из которых волосы становились дыбом. Где-то гуляла версия, что Сайлас запытал Малфоя-старшего до смерти; где-то, что Харди почти сделал это, но его остановили и теперь он сидит в Азкабане. Кто-то считал, что весь этот допрос был фикцией и бывший глава следствия на самом деле перешел на сторону Пожирателей, поэтому его и закрыли, но не стали выносить это в прессу, чтобы не вызывать панику. В итоге мнения по этому вопросу разделились на два лагеря: кто-то считал, что Сайлас Харди герой и Малфою еще мало досталось; другие же видели в Люциусе жертву кровожадной системы, где палачом выступил глава следствия. Некоторые выбрали разумный компромисс: каким бы гадом не был Малфой-старший, это не повод пытать человека и использовать непростительные, и перед законом все равны, а потому Харди досталось поделом. Джин старательно делала вид, что это ее никак не трогает, что все эти шепотки отлетают от ее брони как горошины, не имея возможности причинить хоть какой-то дискомфорт или боль. Но этот стук «горошин» уже порядком начал ее раздражать, делая еще более хмурой и язвительной. Единственным островком спокойствия была Эффи. Вот уж у кого запаса позитива и выдержки хватало не только на них двоих, его бы хватило на весь замок. Эффи привносила в ее жизнь ту опору спокойствия и веры, что все хорошо, которую сама Джин в себе уже не могла твёрдо нащупать. Имея какой-то невероятный такт и чуткость, даже не смотря на то, что могла себе позволить намного больше на правах лучшей подруги, Эффи не задавала лишних вопросов, не лезла под кожу и не душила сочувствием. Она знала: Джин рассказала ей все, что считала нужным, не кривя душой и не обеляя ни одну из сторон. Все остальные расспросы только взбесили бы и без того не отличающуюся в последнее время душевным спокойствием Джин. Завтрак в Большом зале был в самом разгаре, однако в нем не было столько шума и голосов как за обедом или ужином. Полусонные ученики продолжали просыпаться, готовясь встретить очередной учебный день. Кто-то тихо бубнил над книгами, повторяя домашнее задание и готовясь к первому уроку. Кто-то гремел по тарелкам, поглощая порцию яичницы с беконом. Кто-то лениво обсуждал планы на предстоящий день и выходные. Все будто бы шло своим чередом, правильно, так, как должно быть. Этот умиротворяющий тихий бубнеж со всех сторон сегодня действовал на Джин даже благоприятно. Подперев слегка помятое после сна лицо ладонью, Харди с какой-то слегка идиотской полуулыбкой слушала театрализованную постановку имени Эффи Уотерхаус, повествующую об ее очередном свидании с каким-то семикурсником с Гриффиндора. — … и он подходит ко мне, представляешь, вот так, — Эффи придвинулась к Джин на расстояние всего десятка сантиметров, так, что можно было рассмотреть бледные веснушки на розовых щеках, — И говорит, говорит, говорит… А я смотрю, а у него такие голубые глаза, ты не представляешь! И я… — Расстаяла, — подхватив мечтательный тон подруги, закончила за нее Джин, растягивая губы в почти искренней улыбке. — Дааа… — В очередной раз. — Нет, это другое, это… — Любоооовь, — мечтательно протянула Джин, передразнивая Эффи, а затем тихо рассмеялась и протянула руку к кубку с теплым, еще не успевшим остыть за время рассказа, какао. Взгляд на мгновение скользнул куда-то за плечо подруги. Убедившись, что ничего интересного там нет, она наконец отпила из кубка. — Эффс, твоя патологическая влюбчивость достойна отдельной статьи изучения для колдомедиков. В голосе Джин не было ни капли осуждения, скорее полное принятие. Уотерхаус влюблялась стабильно каждые два-три месяца, и этот цикл Харди уже знала наизусть: буря, эмоции, бабочки в животе, постепенный выход на плато, угасание, бурный разрыв и неделя страданий. А потом все по-новой. Эффи закатила глаза, умом понимая, что в каком-то смысле подруга права, однако все равно эмпатии к влюблённой душе у нее было чуть больше, чем у табуретки. Нет, Джин, конечно, добросовестно исполняла обязанности лучшей подруги и терпеливо вытирала ей слезы и выслушивала гневные тирады об очередном «козле», но это не значило, что ей это нравилось. — Если бы ты не была такой язвой, ты бы меня поняла, — почти обиженно заметила Эффи, запихивая в рот кусок бисквита. — В этом и есть баланс, — Джин пожала плечами и сделала глоток какао, а затем улыбнулась, но улыбка эта через мгновение уже исчезла. — И секрет нашей дружбы. — И все равно ты язва. Чем ближе подходил к концу завтрак, тем шумнее становилось в Большом зале. Студенты, наконец, просыпались, и вместе с ними просыпались их голоса, смех, улыбки, жесты. Но Джин уже практически перестала быть восприимчива к этой волне оживления. Тягучие мрачные мысли, перманентно копошащиеся в ее сознании снова постепенно выходили на поверхность. Она почти автоматически и совершенно бездумно ковырялась вилкой в зверски распотрошенной шарлотке, пытаясь убедить себя запихнуть в глотку хотя бы кусочек. Но сейчас она казалась Джин почти тошнотворной. Эффи продолжала что-то говорить. Что-то о скорой контрольной по трансфигурации, о том, что Макгонагалл к ней придирается, но Джин ее не слушала. Точнее она слышала слова, но смысл их был не способен пробиться сквозь плотный поток мыслей Харди. Чего-то не хватало. Чего-то уже рутинного, но раздражающего, что держало ее в тонусе и в образе последнее время. Не хватало навязчивого чувства жжения между лопатками или на затылке, которое она испытывала по несколько раз на дню. Почти обиженно она обернулась в сторону «Серпентария», так они с Эффи называли стол Слизерина. Все кубло было на месте. Кроме Малфоя. Вот оно в чем дело. Уже больше недели, стоило их с Малфоем траекториям хоть немного пересечься в пространстве, Джин ощущала на себе его взгляд, полный такой искренней и горячей ненависти, что если бы взглядом можно было поджигать, Харди уже была бы испепелена до состояния злобной дымящейся кучки. Джин относилась к ненависти Малфоя в свою сторону весьма философски: он имел право на свою злость. Имел право злиться на ее отца, ее семью и на нее саму, как на самого доступного в данный момент представителя Харди. Ведь каким бы подонком и ублюдком не был Люциус, он прежде всего для Драко отец. Родная кровь, роднее некуда. И Джин в целом могла его понять. Хоть ее и бесила собственная «эмпатичность» в сторону Малфоя. Но будь Сайлас хоть тысячу раз не прав, убей он хоть сотню человек, Джин отстаивала бы и защищала его до последнего. Поэтому пусть смотрит, пусть ненавидит. Пока эта белобрысая принцесса не перешла черту, Харди не собиралась вступать с ним в прямую конфронтацию. Глупо лезть на рожон из-за взглядов. Ведь иначе пришлось бы передраться с половиной Хогвартса. Коридор после трансфигурации был полон привычного послешкольного гула — усталые голоса, шорох мантий, ленивые шаги и редкие вспышки смеха, которые звучали неуместно громко на фоне общей усталости. Каменные стены Хогвартса, холодные даже в конце лета, будто впитывали в себя настроение студентов, делая воздух чуть тяжелее. Джин шла чуть впереди, резко застёгивая мантию на ходу. На лице — привычное выражение раздражённого спокойствия, которое появлялось у неё после занятий, где что-то не получилось так идеально, как она планировала. Эффи, напротив, шла рядом, активно жестикулируя и жалуясь на то, что её чайник «опять получился с характером и теперь шипит на неё». — Я клянусь, он смотрел на меня, как Снейп на первокурсников… — возмущалась Эффи, пытаясь одновременно удержать в руке учебник, не дать сумке упасть с плеча и поправить сбившийся хвост на затылке. — Я даже извинилась перед чайником, Джин. Перед чайником! — Ты всегда была слишком вежливой для когтевранки, — сухо отозвалась Джин, но в уголке губ мелькнуло что-то похожее на улыбку. Они свернули в боковой коридор — более пустой, узкий, с гулким эхом шагов. Здесь обычно было тише, поскольку здесь располагались классы истории магии, а после профессора Бинса не многие выходили активными и заряженными. Но именно за эту тишину Джин и любила эту часть замка. Любила ровно до того момента, пока впереди не появилась фигура, которую она не наблюдала сегодня на завтраке. Как она могла забыть. Следующий урок у «Серпентария» здесь. Впереди стоял Малфой. Он не двигался, словно занял коридор целиком, как будто само пространство вокруг него стало плотнее. Свет из высоких окон ложился на его светлые волосы холодными полосами, подчёркивая бледность лица. Но дело было не в внешнем спокойствии — его не было. Драко выглядел так, словно весь последний месяц кто-то методично ломал его изнутри и не удосужился собрать обратно. Скулы стали резче, взгляд — тяжелее, а в глазах, обычно наполненных надменной скукой, теперь жила плохо скрытая ярость, перемешанная с чем-то надломленным и неприятно живым. Шаги когтевранок отскочили эхом от каменных стен, и Малфой резко повернул голову на звук. Для осознания хватило мгновения. Внутри него будто щёлкнул невидимый замок спускового механизма — и всё, что сдерживалось, рвануло наружу. Его взгляд стал острым, почти физически ощутимым. Ненависть в нём была не демонстративной — выстраданной, накопленной, густой, как яд, что сочился с клыков змеи, раскрывшей пасть на эмблеме его факультета. Джин почувствовала это сразу, но даже не изменилась в лице. Только чуть сильнее сжала ремень сумки на плече, а тёмная бровь едва заметно дернулась, будто говоря: «Чего смотришь? Отвернись и не беси». — О, — протянула Эффи тихо. — Только его нам и не хватало. Они уже могли бы пройти мимо. Сделать вид, что коридор слишком узкий, что взгляд — просто случайность, что всё это не имеет значения. В Хогвартсе так часто делали. Но Малфой не сдвинулся. Его глаза проводили Джин, будто она была не человеком, а доказательством. Живым, дышащим, оскорбительным фактом. Символом того, что его семья — не просто пострадала, а была унижена. Он смотрел на неё так, словно в её лице можно было увидеть лицо её отца. И в этом взгляде было всё: злость, презрение и очень опасное желание, чтобы мир однажды позволил ему вернуть долг. Джин остановилась на секунду. Подняла взгляд. И ответила, совершенным, уже абсолютного автоматическим, ровным, холодным, почти скучающим выражением, в котором не было ни страха, ни уважения, ни интереса. Только привычная надменность, отточенная годами. Они почти прошли. Эффи уже облегчённо выдохнула, шагнув вперёд. И именно тогда Малфой заговорил. — Харди. Не «Эй!», которое можно было бы проигнорировать с чистой совестью, не «Джин», что, однако, было бы слишком подозрительно для их уровня взаимоотношений. «Харди». Собственная фамилия, слетевшая с губ Малфоя показалась ей слишком резкой, слишком грубой. Он словно хлестнул ей ее же именем по лицу, как кнутом. Голос его не был громким, но в коридоре стало тише — будто даже воздух решил не вмешиваться. Джин медленно остановилась. Не сразу, но обернулась. — Чего тебе, Малфой? — спокойно спросила она. Слишком спокойно. Это «спокойно» всегда было опаснее крика. Уголок его губ дёрнулся. Секунда молчания, будто он решал, стоит ли вообще продолжать тратить время на такое ничтожное в его глазах существо как Джин Харди. — Всё ещё думаешь, что твой поганый папаша герой? — сказал он наконец с выражением настолько невыносимого отвращения на лице, будто его заставили съесть паука. На секунду Эффи, стоящая рядом, замерла, словно её ударили петрификусом. Она, похоже, даже перестала дышать. Лишь большие оленьи глаза начали округляться до размера блюдец. В коридоре повисла тишина. Джин не изменилась в лице сразу. Только взгляд стал чуть темнее — вместо густой мшистой зелени в них проступила опасная топь лесных болот. — Повтори, — тихо сказала она. Малфой сделал шаг вперёд. — Ты прекрасно услышала. Он наклонил голову чуть в сторону, изучая её, как что-то неприятное, но любопытное. — Твой отец — преступник. И это уже не слухи, Харди. Это факт. Джин усмехнулась — тихо, без радости. — Забавно слышать это от Малфоя, — она сделала шаг вперёд. — Твоя семья вообще специализируется на преступлениях. Или, может, это семейное хобби? Рука сама по себе скользнула в карман мантии, а пальцы напряженно сомкнулись вокруг прохладной рукояти палочки. Его рука тоже скользнула к палочке. Медленно. Демонстративно. Так, чтобы не осталось сомнений — он здесь не для светской болтовни. — Ну да. Спроси дома, как он любит допрашивать людей. — Закрой рот, — перебила Джин. Голос стал ниже. Острее. Эффи дёрнулась. — Джин… Но та уже не слушала. — Ты вообще понимаешь, о чём говоришь? — продолжила она, делая еще шаг вперёд. — Или тебе просто нравится повторять чужие обвинения, как дрессированная собака? Глаза Малфоя вспыхнули. — О, я понимаю прекрасно. Твой отец… — Мой отец делал свою работу, — резко сказала Джин. — В отличие от твоей семьи, которая привыкла, что правила пишутся не для них. Это было как спичка. Коридор будто вспыхнул напряжением. — Моя семья, — процедил Драко, — не станет оправдываться перед дочерью человека, который пытал невиновных. — Невиновных? — Джин коротко усмехнулась, почти истерически, словно происходящее было каким-то безобразным фарсом, — Скажи это тем, кого твой отец называл «ошибками системы». Палочки уже были наполовину подняты. Воздух между ними стал плотным, почти искрящимся. Эффи шагнула ближе к Джин, но не решалась встать между ними. — Вы оба с ума сошли… — выдохнула она. — Свали нахрен, Уотерхаус, — резко бросил Малфой, не отрывая взгляда от Джин. — Приказывать будешь своим шавкам, Малфой, — тут же отрезала Джин. И вот теперь палочки оказались полностью подняты. Два взгляда — как лезвия. — Давай, — тихо сказал Малфой, сделав шаг навстречу, так, что палочка уперлась в безупречную белизну рубашки рядом с зелено-серебристым галстуком, — Покажи, чему научил тебя папочка на каникулах. — С радостью, — так же тихо ответила Джин. И в этот момент воздух между ними дрогнул, будто раздраженная водная гладь. В голове Джин пронеслось: «Ну всё, златовласка, ты нарвался». А язык тут же закололо уже почти легшим на него заклинанием, которое осталось только обличить в слова. — ДРАКО! Голос разрезал коридор. Кто бы сомневался. Вся шайка в сборе. Нотт появился первым — быстрый, собранный, мгновенно оценивший ситуацию. За ним Забини, уже с отстветом угасающей улыбки от какой-то шутки. Они почти бежали по коридору, явно не настроенные соскребать с пола ошметки своего предводителя. — Ты совсем рехнулся? — бросил Нотт, хватая Малфоя за руку с палочкой. — Отпусти, — процедил Драко. — Нет, — спокойно ответил Блейз, вставая между ним и Джин. — Не сегодня. — Харди, ты тоже хороша, — резко сказала он. — Хочешь дуэль прямо в коридоре? — Зришь в корень, Забини, — холодно ответила Джин, не опуская палочки. Эффи наконец встала между ними буквально, раскинув руки. — Всё! Хватит! Вы оба психи! Секунда. Вторая. И напряжение, наконец, начало распадаться — не исчезать, а рассыпаться на осколки. Драко резко выдернул руку из хватки Нотта. Джин опустила палочку первой, но взгляд не отвела. Они разошлись неохотно, как люди, которых разлучили до того, как они успели закончить удар. И всё равно — коридор остался холодным. Драко прошёл мимо, не глядя ни на кого, но перед тем как уйти, остановился на полшага. — Хогвартс уже не так безопасен, — бросил он через плечо. Голос стал тише, почти личным. — А ты уже не неприкасаемая. Он повернул голову чуть в сторону, и его взгляд снова нашёл Джин. — Живи с этим ощущением. Пока что. И ушёл. Теодор и Блейз последовали за ним, оставляя после себя только гул шагов и неприятное эхо недосказанного. Эффи медленно опустила руки. — Я… — начала она и тут же замолчала. Джин стояла неподвижно. Палочка всё ещё была в руке. Пальцы, сжимающие ее, холодные, будто каменные, а кончик слегка подрагивал, выдавая еще не до конца остывшую ярость, что бушевала в Джин. Наконец, она медленно убрала её обратно в карман, будто ничего не произошло. — Пойдём, — коротко сказала она. И первой пошла по коридору. — Господи, какие же вы оба психи... Эффи покачала головой. — Просто ненормальные.