Полынь под кожей

В кабинете зелий стоял редкий для этого курса полусвет и непривычная теснота. Не то чтобы места было мало — просто не всем шестикурсникам требовалось углубление, и поэтому у столов собирались небольшие группы по двое-трое. Кто-то уже раскладывал инструменты, кто-то лениво переговаривался, кто-то, как Джин, молча приводил пространство в порядок так, будто от того, насколько ровно лежит нож для нарезки корней, зависела стабильность всего мира. Джин разложила ступку, пергамент, перо, нож и флакон с водой в идеально выверенную линию. Потом проверила угол. Потом еще раз. Пальцы двигались быстро, почти раздраженно, но в самой этой точности было что-то успокаивающее, будто порядок на столе мог на несколько минут удержать в узде то хаотичное, что творилось внутри. Эффи стояла рядом и молча наблюдала, не мешая. Это тоже было привычно: когда Джин уходила в это свое напряженное, выверенное молчание, лучше было не трогать ее лишний раз. Малфой, к удивлению, тоже не лез на рожон. Стоял у своего стола с таким видом, будто весь сегодняшний день уже успел его достаточно помотать. Вид у него был не просто мрачный — сдержанный, почти закушенный изнутри. Эффи, стоящая чуть ближе, мельком подумала, что разговор с деканом состоялся не только у Джин. Но если Флитвик умел сглаживать углы и доносить информацию без ощущения того, что тебя методично и не без удовольствия втаптывают в состояние слякоти под подошвой, то от Снейпа такого великодушия ждать не приходилось. Северус, вероятно, не стал расписывать последствия изящно. Скорее всего, просто объяснил Драко в своей манере, что если они решат изувечить друг друга, то проблему это не решит, а добавит ровно столько, сколько им, Малфоям, сейчас меньше всего нужно. Джин все еще чувствовала в себе тяжесть этого дня, и эта тяжесть не давала ни злиться как следует, ни отстраниться окончательно. Поэтому она просто смотрела в свой стол, в свои инструменты, в идеальную линию предметов — и молчала. Слизнорт, сияющий, как масляный соус на праздничном пудинге, приветствовал студентов с привычным удовольствием человека, который обожал собственный предмет и себя в нем. — Доброе утро, мои дорогие! Сегодня у нас занятие особенное, и я уверен, что многие из вас покинут мой класс с ощущением, что магия зелий — это не просто ремесло, а настоящее искусство! Джин мысленно закатила глаза, но внешне не шевельнулась. Именно в этот момент дверь в кабинет распахнулась. На пороге, запыхавшись, стояли святейший Поттер и его вечный соратник Уизли. — Простите, профессор, — сразу же сказал Гарри, явно еще не успев отдышаться. Рон выглядел так, будто уже мысленно пожалел, что вообще родился. — Мы немного опоздали, — добавил Поттер, и в его голосе слышалась та вежливая неловкость, которая почему-то всегда срабатывала у него даже тогда, когда он был виноват по самое не хочу. Слизнорт расплылся в улыбке так, словно ему только что преподнесли новый повод для восторга. — Ничего страшного, Гарри, ничего страшного! У нас места хватит всем. А вы, насколько я понимаю, — он перевёл взгляд на Рона, — тоже желаете присоединиться? Рон поморщился так откровенно, что это, наверное, было единственным честным выражением в классе. — Эм… Профессор, я вообще-то в зельях ничего не понимаю… — Тем лучше! — радостно отозвался Слизнорт. — Значит, начнете с чистого листа. Гарри нахмурился и окинул взглядом столы. — Профессор, только у нас нет учебников. Еще не успели получить их в библиотеке. Слизнорт, будто только этого и ждал, обернулся к своему шкафу и махнул рукой. — Тогда возьмите из моего шкафа! Там наверняка найдется что-нибудь подходящее. Рон очень неохотно поплелся следом за Гарри. Джин, которая до этого будто вообще не присутствовала в собственном теле, наконец подняла взгляд. Не на них — сначала на Слизнорта, который уже разворачивался к котлам на преподавательском столе. — Итак, мои юные зельевары, — заговорил он, срывая крышку с одного из сосудов, — перед вами несколько образцов. Кто назовет хотя бы часть из них, уже может считать себя молодцом. Гермиона, конечно же, тут же подняла руку и начала отвечать. Джин не слушала. Не потому что не знала — знала бы, вероятно, ничуть не хуже. Просто взгляд сам ушел в сторону шкафа, где между Гарри и Роном уже происходило какое-то тихое, но очень живое столкновение локтей, рукавов и учебников. Она чуть наклонилась к Эффи и, почти не разжимая губ, произнесла: — Боже… Вы только посмотрите, какая тяга к знаниям. Эффи тихо прыснула в кулак. И вместе с этим тихим смешком Джин, наконец, ощутила, как что-то внутри нее встало на место. Не стало хорошо. Не стало спокойно. Но стало ровно настолько привычно, что это снова можно было выдерживать. Как будто ее внутреннее состояние вернулось в рабочий режим — то самое бесстрастное, сухое, колкое равновесие, в котором она умела существовать лучше всего. Слизнорт как раз снял крышку с последнего котла. Грейнджер подошла чуть ближе, вздохнула и замерла на несколько секунд. Джин внутренне даже усмехнулась с притворной, слегка злобной жалостью: «Неужели, Гермиона? Споткнулась на самом финише! Ты была почти идеальна. Почти. Давай заново.» Однако Гермиона снова отмерла, будто проснулась от секундного сна, и продолжила отвечать: — Это амортенция. Самое мощное приворотное зелье… Дальнейшие пояснения Джин уже не слушала, потому что пары зелья достигли ее места и, практически без разрешения ухватившись за ровный вдох, проникли внутрь. Запахи ударили по сознанию как что-то совершенно осязаемое. Джин замерла, совсем перестав слушать Слизнорта, который с довольной важностью наклонился над котлом, а затем начал объяснять, что зелье не вызывает настоящую любовь, но пробуждает сильнейшее влечение и заставляет чувствовать то, что человеку наиболее дорого и близко. На мгновение стало трудно дышать от того, насколько стало хорошо и плохо одновременно. Табак на старой коже перчаток. Пергамент. Свежие, чуть терпкие чернила. Земля после дождя. И полынь. Горькая, сухая, цепкая. Такая, что будто оставляет след не только во рту, но и на коже. Джин замерла. Сначала ей показалось, что она просто устала. Что это память играет с ней, вытаскивая на поверхность то одно, то другое. Но запах не исчезал. Наоборот — становился глубже, настойчивее, почти физическим. И, против воли, в голове начали всплывать не мысли даже, а ощущения, почти осязаемые образы. Табак — отец. Сдержанность, контроль, привычка держать всё в кулаке и не выпускать. Чернила — порядок. Её собственная потребность раскладывать всё по местам, фиксировать, удерживать, не давать расползтись. Земля после дождя — то, что она всегда подавляла в себе, не позволяя ему стать свободой. Желание не подчиняться ничему, кроме собственных решений. И… Полынь… То, что она пока не могла понять, но ощущалось какой-то странной тоскливой болью. И именно это напугало ее больше всего. Не то, что она что-то почувствовала. А то, насколько глубоко и лично это оказалось. Джин всегда думала, что амортенция — это просто про симпатии. Про то, что человек любит. Сирень. Мед. Зефир. Духи Моники. Что-нибудь очевидное, мягкое, почти сладкое. Но это было не про сладкое. Это было про ее жизнь. Про ее внутренние стены, привязанности, натяжение нервов, любимую боль и привычный контроль. Слизнорт закрыл котел, и Джин только тогда поняла, что стоит слишком близко. Как и остальные девчонки, которых запах уже вытянул к столу преподавателя почти на расстояние вытянутой руки. Она моргнула, приходя в себя, и с неприятным удивлением обнаружила, что котел окружён полукругом заинтересованных лиц. Ну конечно. Амортенция — не ее уникальная слабость. Просто ещё одна вещь, которая легко берет людей за горло. И от этого стало только хуже. На секунду даже захотелось извиниться перед Гермионой за свои ядовитые мысли. — Прелестно, — с довольством произнес Слизнорт. — А теперь, пока наша маленькая проверка чувств еще не превратилась в массовое обморочное состояние, предлагаю перейти к практической части. Напиток живой смерти. И, разумеется, победителя ждёт особая награда. Он щёлкнул пальцами, и на столе возник маленький флакон. — Феликс Фелицис. Даже Джин, несмотря на все свое раздражение, слегка выпрямилась. Не из восторга — из чистого интереса. Впрочем, в ее случае это было почти одно и то же. Слизнорт принялся объяснять задание, и класс тут же ожил. Поднялись рукава, зашуршали страницы, звякнули ступки, котлы начали наполняться водой и потрескивать на огне. Джин двигалась почти машинально. Руки работали точно, без лишних движений. Нож входил в корень под правильным углом, ступка послушно отзывалась на ритм толчков. Она знала этот урок на уровне мышц и привычки. И все же сегодня все ощущалось чуть вязче, чем обычно — как будто раздражение и усталость прилипли к самому воздуху. В какой-то момент на нее можно было бы смотреть как на ведьму из маггловских сказок: взъерошенные от влажного тепла волосы, выбившиеся кудри, мрачная складка между бровями, ослабленный галстук, рукава рубашки закатаны до локтей, а на лице сосредоточенность почти мрачного толка. Именно так Джин и варила. Как будто каждое движение было маленьким решением не развалиться. Она уже почти довела содержимое своего котла до нужной консистенции, когда знакомое покалывание снова прошло по коже — где-то между лопатками, как едва заметный укол внимания. Джин медленно подняла голову. Малфой смотрел на нее. Не мимо. Не случайно. Прямо, почти не отрываясь от своего зелья, но именно на нее. Влажность сделала его волосы чуть менее идеальными: платиновая челка съехала на глаза, светлые пряди сбились, и в этом было что-то неожиданно живое, почти раздражающе красивое. Джин на долю секунды позволила себе честную мысль: если бы он не был таким абсолютным, окончательным ублюдком, его, пожалуй, можно было бы назвать красивым. Хотя он и так был красивым. От этого было только неприятнее. Потому что красивый Малфой был нестерпимо опасным сочетанием. Половина Хогвартса уже и так сходила по нему с ума, роняя по нему то слезы, то слюни, а иногда и то, и то. Но Джин больше не могла смотреть на него как на просто красивого парня, потому что отношения между ними уже были достаточно понятными. Симпатией там и не пахло. Его взгляд был тяжёлым, враждебным настолько, будто он в любую секунду собирался бросить в неё не заклинание даже, а приговор. Джин почувствовала, как внутри у неё поднимается не злость — нет. Скорее усталость. Она медленно, демонстративно вздохнула, закатила глаза и, даже не меняя положения руки у котла, показала ему средний палец. Да, вот так просто. Без язвительности, без колкости, без какой-нибудь неприятной остроты. Простая невербальная комбинация, говорящая: «Драко, давай уже не сегодня. Я устала.» После чего Харди тут же отвернулась и вернулась к зелью, как будто ничего не произошло, даже не смотря на его реакцию. А секунду спустя в нос ей снова ударил тот самый оттенок полыни. Она чуть нахмурилась, но решила, что это просто от её собственного котла. Или от соседнего. Неважно. Главное — не думать об этом. К концу урока воздух в классе стал густым от пара и напряжения. У некоторых зелья были слишком тёмными, у кого-то — странно сверкающими, у кого-то — просто безнадёжными. Джин своё сварила неплохо: не идеально, но достаточно аккуратно, чтобы не провалиться с позором. И тут, как всегда неожиданно, Поттер оказался лучше всех. Слизнорт с видом человека, который только что обнаружил у себя дома спрятанный сундук с галлеонами, объявил Гарри победителем. Феликс Фелицис достался ему, а Гермиона выглядела так, будто одновременно проиграла, удивилась и слегка оскорбилась самим фактом чуда. Когда урок закончился, Джин и Эффи вышли в коридор вместе с остальными студентами. — С каких это пор, интересно, преподобный Поттер стал мастером зелий? — возмущённо буркнула Джин, спускаясь по лестнице. Эффи, прижимая учебник к груди, пожала плечами. — Может, он занимался на каникулах. Джин повернула к ней голову с выражением такого недоверия, будто Эффи только что сообщила ей, что кот может цитировать Слизнорта наизусть. — О, Мерлин, — протянула она. — Твоя осведомлённость о жизни и устремлениях Поттера меня пугает. Эффи мгновенно вскинулась. — Я просто… Но Джин уже отмахнулась, не позволяя подруге начать оправдываться. — Не продолжай. Мне и так хватило зелий на сегодня. И, не замедляя шага, пошла дальше по коридору, а Эффи, тихо усмехнувшись, поспешила следом. Вечер наступил хоть и неотвратимо, но, стоило признать, долгожданно. Гостиная Когтеврана постепенно пустела. За высокими окнами сгущались сумерки. Последние полосы закатного света скользили по книжным полкам и растворялись в мягком золотистом свете ламп. Кто-то тихо переговаривался у камина, кто-то заканчивал эссе, время от времени недовольно скрипя пером. Джин сидела на диване, поджав под себя ногу, и в который раз перечитывала конспект по трансфигурации. Напротив расположилась Эффи, окружённая таким количеством учебников, будто собиралась сдавать экзамены за весь курс сразу. — Если Макгонагалл снова спросит про межвидовые ограничения трансфигурации, я просто выброшусь из окна, — мрачно объявила Эффи. — Ты на шестом этаже. — Тем более. Джин фыркнула и снова уткнулась в конспект. В этот момент в их пространство вторгся вечный двигатель — Эмунд Кросс. — Джин, завтра нужна на отборе. Поможешь? — как всегда четко, без лишних уточнений. Чем меньше слов, тем быстрее закончится разговор и тем быстрее он пойдет дальше делать свои невыносимо важные дела. — Конечно, — спокойно ответила Харди, поднимая взгляд от учебника на коленях. Кросс протянул ей сложенный лист пергамента. — Расписание. Джин быстро пробежалась взглядом по строчкам. — А график игр уже есть? — спросила она у уже собравшегося уходить капитана. — Пока нет. Спрашивал сегодня у Трюк. Она сказала, что сначала переживёт отборочные, а потом уже займётся расписанием сезона. — Справедливо. Эдмунд усмехнулся, и уже почти сорвался с места, но задержался ровно на мгновение, вспомнив, что отправлял сегодня Харди к декану. — Флитвик сильно лютовал? — поинтересовался он с легкой улыбкой, понимая, что «Флитвик» и «лютовал» находятся на разных концах полярности. И вопрос этот был скорее просто из праздного интереса, ведь их декан редко вообще устраивал «разбор полетов». Джин поморщилась и слегка покачала раскрытой ладонью, без слов обозначая, что могло быть и хуже. Кросс снова усмехнулся и мотнул головой. — Ладно. Давай, не трухуй. Мгновение, и он уже был на другом конце гостиной. И уже оттуда донесся его голос: — Не забудь про отбор! Джин выразительно махнула головой, обозначая, что прекрасно поняла его с первого раза, положила пергамент рядом с учебником и снова вернулась к трансфигурации. Некоторое время в гостиной слышался только шелест страниц и потрескивание огня в камине. Потом Эффи неожиданно произнесла: — Я завтра пойду с тобой на отборочные. Джин подняла голову. — Правда? — Правда. — Ты? — Я. — На квиддич? — Да. Джин посмотрела на неё с откровенным подозрением. Это определенно не могло быть просто так. — С каких это пор? Эффи возмущённо отложила перо. — Между прочим, мне нравится квиддич. — Ложь. — Мне нравится смотреть, как ты летаешь. — Очень сомнительно, — Джин недоверчиво прищурилась. — Это правда! Эффи даже слегка покраснела. — Тебе очень идёт игровая форма. — Так-так... — И вообще, ты становишься очень секси. Темные острые брови взметнулись вверх. Джин не выдержала и рассмеялась. Потом случайно опустила взгляд на расписание отборочных. В голове закрутились шестеренки, подтаскивая кусочки пазла в попытке сложить все в единую картину версии события. Снова посмотрела на Эффи. И улыбнулась той самой улыбкой, которая никогда не сулила ничего хорошего. — Тебе правда нравится смотреть, как я летаю? — Да. — Конечно. — Именно так. — Или... Джин выразительно выгнула бровь. Эффи сразу напряглась. Ага… Харди уже почти почувствовала кровь. Как гончая, что наконец поймала след. — Или что? — Эффи всё еще пыталась сопротивляться, на мгновение гордо вскинув подбородок. — Или ты хочешь пойти потому, что в это же время на южных кольцах проходят отборочные Гриффиндора? Эффи мгновенно отвела взгляд, делая вид, что ей очень интересна фактура обивки дивана. Джин победно ухмыльнулась. А затем совершенно безжалостно изобразила знакомый голос: — Привет, Гарри. — О нет. — Привет, Гарри. Джин сама едва сдерживалась от того, чтобы рассмеяться в голос. Она так старательно изображала этот невинный взгляд огромных голубых глаз; давала голосу больше воздуха, чтобы он получался нежнее, с легким придыханием. — Джин... — Привет, Гарри, — Джин была почти беспощадна, игриво накручивая на палец кудрявую прядь. Эффи закрыла лицо ладонями, пряча порозовевшие щеки. — Это вообще не смешно. — Очень даже смешно. — Меня совершенно не интересует Поттер! — Конечно. — У меня есть Эйдан. — Угу. Джин уже снова смотрела в конспект. — Я серьёзно. — Верю. — Ты ужасный человек. — Это тоже правда. Эффи сердито схватила учебник и сделала вид, что читает. Наступила пауза. Джин шевелила губами, повторяя формулу трансфигурации. — Mutatio formae... — А вообще, — пробормотала она спустя несколько секунд, не поднимая головы, — Поттер птица немного не нашего полёта. — Спасибо большое. — Но можешь попробовать очаровать его рыжего оруженосца. Эффи возмущённо фыркнула. — Ты невозможна. — Знаю. Снова повисла тишина с обрывками бубнежа. Несколько минут спустя Эффи всё-таки не выдержала. — Вообще не похоже. — Что именно? — Твоя пародия на меня. — А. — Снейп у тебя получается гораздо лучше. Джин перевернула страницу. — Спасибо. — Потому что вы оба злыдни. На этот раз она всё же подняла глаза. Секунду смотрела на подругу. Потом вновь опустила взгляд на конспект. — Обидно. Пауза. — Но правдиво. Эффи рассмеялась. И Джин неожиданно поймала себя на том, что улыбается тоже. За окнами окончательно стемнело. В камине потрескивал огонь. Кто-то спорил о шахматах за соседним столом. Завтрашняя контрольная всё ещё была неизбежна. Отборочные всё ещё были назначены на завтра. Война всё ещё существовала где-то за стенами школы. Но здесь, в тёплой гостиной Когтеврана, рядом с Эффи, среди разбросанных учебников и смятых черновиков, всё это на короткое мгновение казалось очень далёким. И Джин всего на секунду поймала себя на мысли, что сейчас думает только о том, о чем положено думать в шестнадцать лет.