Das muss Liebe sein

Мир потерял краски, когда Гермиона сняла розовые очки. Выбросила, разбив воображаемые стекляшки, что со звоном, напоминавшим собой крик раненой птахи, разлетелись, повстречавшись с руинами былых надежд. Растоптала, ощущая, как осколки впиваются во всё её существо, даря такое приятное горько-сладкое чувство удовлетворения. Это было так сильно-слабо для неё, что Грейнджер усмехнулась: раньше она любила не замечать. Складывалось ощущение, что прежде всё тайное, мерзкое, гадкое и… настоящее находилось под радужной призмой юношеского максимализма, приобретая иной — ложный — окрас. В один момент призма разбилась, и тогда Гермионе показалось, что кто-то слишком сильно выкрутил «баланс белого». Как оказалось, мир не был полон ярких или светлых оттенков: воображаемый художник писал не нежной (пусть и привередливой) пастелью, а тяжёлой масляной краской, накладывая ту грубыми мазками на жёсткий холст действительности. Безжизненное солнце над головой уныло освещало безрадостное вокруг, и Грейнджер, каждое утро выглядывая в окно и наблюдая серость, невольно задумывалась — а имел ли этот мир хоть какие-нибудь краски, кроме всех оттенков рутины? Расставание с таким родным, бесконечно-тёплым и, конечно же, до невозможности любимым Роном подкосило её: каждый новый день начинался — не со всем со слез — с горького кофе и одной выкуренной сигареты. Гермиона насмотрелась в своё время слишком много сериалов для впечатлительных домохозяек, чтобы не знать всё о «правилах» грусти: для полного «счастья» ей не хватало только бутылки полусладкого, в которой можно было бы топить печаль. Однако до алкоголизма не дошло: Грейнджер всё-таки была «успешной женщиной в самом расцвете сил» и не могла позволить себе загубить карьеру, а тем более — стать посмешищем, продемонстрировав белый флаг. Она по-прежнему ходила на работу, изредка встречалась с друзьями и даже заводила незначительные интрижки с каким-нибудь министерским сотрудником, лишь бы забыться. Сказать всем, буквально прокричать до хрипа из глотки: «У меня всё хорошо!». Да, хорошо… Так хорошо, что бессонница — верный спутник, а зияющая в груди дыра — лучшая подруга. И только когда от едкого дыма у неё перехватывало дыхание и Гермиона кашляла так, будто стремилась избавиться от всех своих внутренностей, на редких ресницах появлялись слезинки: скатывались по впалым щеками, придавая горькому кофе нотки истинной депрессии. В состоянии аморфного безыдейного существа Грейнджер «прожила» около года, а потом… потом появился он. Из ниоткуда. Чёрт из табакерки. Ворвался в её жизнь, не спросив разрешения. Даже не постучавшись со всей присущей ему деликатностью. Не пошаркав ножкой у порога. Драко Малфой просто перевёлся к ней в отдел, и… и закружилось. Завертелось. Перевернулось с ног на голову. Замелькало перед глазами так, словно Гермиону раскрутили до сверхзвуковой на карусели. Сначала было равнодушие, потом — раздражение, затем — интерес. Грейнджер начала что-то соображать лишь тогда, когда его язык оказался у неё во рту, горячие ладони, обжигая бархат кожи, — на тонкой талии, а сама она, задыхавшаяся от собственных эмоций, — прижатой к книжному шкафу. Можно было закричать, оттолкнуть, шарахнуть «Ступефаем»… Можно, но нужно ли? Робко поцеловала его в ответ, коснувшись коротких светлых волос на затылке ледяными пальчиками. Улыбнулась в поцелуй, уловив его рваные вдохи и тихое постанывание прямо в ухо. Малфой своими недостонами буквально посылал сигнальные ракеты с «Я тебя хочу» прямиком ей в сердце, и Гермиона, отправляя здравый смысл далеко и надолго, просто расстегивала мелкие пуговки на его идеально-белой рубашке, думая лишь «Почему бы и нет?», показывая всем тем, кто был «сверху», что ещё может надрать судьбе зад. Думали, правильная девочка? Думали, загнали в тупик? Думали, можно поставить крест? Как бы не так. Грейнджер помнила каждое его касание, каждый вздох, каждый поцелуй, помнила, как он навис над ней всем своим телом, замирая, а затем падая в объятия, утыкаясь носом в висок. Дрожа и шепча невнятные признания в любви. Они пролежали так вечность, — плевать, что эта вечность длилась всего пару секунд — а затем поняли, что между ними молчание. Не неловкое, а такое правильное. Нужное. Необходимое до боли в груди. А ещё — бешеный ритм собственных сердец, заходившихся от переизбытка всего. Что было буквально несколько минут назад? Обыкновенная страсть? Но почему тогда на душе так тихо-хорошо-спокойно, будто бы всё слишком правильно и «как должно быть»? Почему тогда эмоции Гермионы не окрашены в грязно-алый, как это бывало с министерскими, а в какой-то дымчато-розовый? Почему они вообще вдруг окрашены? Если бы могла, Грейнджер обязательно бы фыркнула, однако сил не было даже на пошевелиться: они с Драко, наплевав на все, сидели полураздетые посреди тёмного кабинета и просто курили, наслаждаясь тем, что воздух вокруг раскалён донельзя и будто бы соткан из тканей, окрашенных в оттенки зарождавшейся… существовавшей всегда любви. И даже сигаретный дым впервые не казался отвратительным. Это было так глупо, так по-детски наивно, но в тот момент Грейнджер показалось, будто бы мир вновь обрёл краски. Воспылал в один момент, ослепляя её, заставляя буквально задыхаться от осознания, что всё стало… как прежде… нет — во много раз лучше. И как бы девушка ни пыталась себя заставить поверить в то, что все эти… сахарные, такие приторные и давно забытые чувства — всего лишь отголоски отзвучавшей эйфории; что завтра утром все непременно станет привычного обыденно-серого цвета; что не может быть слишком хорошо, что бы потом не было плохо… Как бы она ни пыталась себя убедить, под ложечкой у неё сладко посасывало, а в голове впервые за долгое время не было ни единой дурной мысли. Гермиона глупо улыбнулась, покачав головой. Впервые за долгое время ей захотелось жить, а ещё — верить. Верить, что Драко, крепко сжавший её ладонь в своей, — настоящий, что его слова — искренние, и что мир вновь приобрёл цвет не потому, что она в очередной раз водрузила себе на нос розовые очки. Хотелось верить, и Грейнджер верила.