Das muss Liebe sein

— Стоп! Стоп! Стоп! Прекратите этот ужас! Что за дьявольщина творится на сцене? Неужели вы не слышите музыку?! Такое ощущение, будто чувства ритма нет ни у кого из находящихся на этой сцене, кроме, разве что, мисс Грейнджер… Кто только вас учил балету? Кто вас вообще допустил к станку? Складывается впечатление, будто передо мной не выпускницы хореографического отделения, а плод школьной самодеятельности недотанцевальных курсов! Девушки, милые, завтра премьера, и если вы не выложитесь на сто процентов, всем капут!.. И музыкантам, и дирижеру, и декораторам, и работникам по свету! Даже Прокофьеву, прости Боже! Майер схватился за свои едва тронутые сединой волосы и грузно осел на пол, бормоча себе что-то под нос. С искренней жалостью Гермиона взглянула на руководителя, чувствуя, как от вида находящегося на грани истерики пожилого мужчины, что просто слишком сильно любит то, чем занимается и чему отдает все свое время, сердце обливается кровью, и хотела было спуститься со сцены, как-то поддержать, ободрить, но не посмела и с места двинуться, ощутив на себе насмешливые взгляды балерин. Немое «Ну, давай-давай, покажи всем еще раз, что ты с ним спишь, лишь бы быть „лучшей“», устремленное в затылок, заставляло голову позорно склоняться, лишь бы скорее уткнуться взглядом в пол. Грейнджер поджала губы. Прикрыла глаза и тяжело вздохнула. Опять… В костюмерной снова начнутся идиотские разговоры о том, что ей «больше всех надо» и какая она «выскочка». Опять… В гримерке уже, наверное, в сотый раз все будут судачить о том, какая же Гермиона «бесталанная подлиза». Опять… Девушка прекрасно понимала, что коллегами двигала банальная зависть, и закрывала глаза на все оскорбления в свой адрес, однако мириться с тем неуважением, которое исходило от юных балерин, смотревших с неприязнью и источавших раздражение, стоило Майеру войти в помещение, не могла. Несмотря на достаточно скверный характер Кристофф был талантливейшим руководителем, хорошо знавшим свое дело, а потому вызывал у Грейнджер не просто уважение, а восхищение. Она никогда не стремилась оказаться в «любимчиках», нет, лишь тщательно следовала всем указаниям в свой адрес, чем и вызвала симпатию. Не ту симпатию, что возникает у мужчины к женщине, а ту, что существует между руководителем и талантливым артистом. Майер, хоть и жутко не любил кого-то выделять, изредка делал комплименты в её адрес, других же не хвалил вовсе, потому и зародились в «дружном женском коллективе» эти «забавные» теории об «истинном таланте» Гермионы. Грейнджер вновь вздохнула. — Значит так, — процедил Майер, прерывая раздумья девушки, — сейчас мы прогоняем этот момент в последний раз и заканчиваем репетицию. Больше на этом не зацикливаемся — завтра генеральный прогон в половину третьего, где вы должны отыграть это место так, чтобы у меня даже желания сделать замечание не возникло, иначе весь ваш дружный коллектив полетит из этого театра к чертовой бабушке. Всем все ясно? Тогда под мой счет, без музыки: раз, два, три!.. Как ей и полагалось, Гермиона сделала несколько быстрых па, а затем перешла к прыжку-ножницам, привычно отрываясь от сцены, легко разводя ноги, когда вдруг поняла, что, зацепившись за что-то, летит вниз совсем не по нужной ей траектории. Левая нога (видимо, ей она и зацепилась, девушка не была точно уверена) предательски подвернулась, и Грейнджер, не успев выпрямиться, всем своим весом приземлилась прямо на нее, чувствуя, как в один момент все тело покрылось холодным потом, притом, что ее саму бросило в жар, и в левой ступне раздалась невыносимая покалывающая боль, разрывавшая изнутри. Гермиона сначала до крови закусила губу, не позволяя себе выдать и звука, и, лишь сцепив зубы, выпрямила поврежденную ногу, понимая, что встать и сделать вид, будто ничего не произошло не получится, потому что все девушки-балерины прекратили отрабатывать фрагмент, с удивлением глядя на никогда прежде не осекавшуюся Грейнджер, и даже Майер больше не вел счет, обеспокоено и в тот же самый момент с ужасом смотря на свою фаворитку-солистку. — Мисс Грейнджер, Вы в порядке? — он еле-еле выдавил из себя слова, не в силах совладать с потрясением и накатывавшей паникой. — Девушки, помогите ей подняться… Едва чувствуя казавшиеся призрачными прикосновения чужих рук, Гермиона нашла в себе силы отмахнуться от балерин и привстать, максимально перенося вес тела на правую ногу. — Все… хорошо, я… я просто неудачно приземлилась, извините. Не знаю, как такое получилось, но… Мы можем продолжить репетицию? — Продолжить? Репетицию? Неудачно приземлилась? Да у тебя растяжение, как минимум, если не перелом! — мистер Майер в буквальном смысле взорвался. — Ты хоть понимаешь, что завтрашняя постановка сорвалась? Нам некого поставить на твою роль! Гермиона сморгнула подступавшие слезы и, пытаясь перебороть отвратительный ком в горле, выдавила: — Такие падения происходят чуть ли не каждую репетицию… В этом же нет ничего особенного… Со мной правда все в порядке… Я смогу сейчас продолжить, а завтра выступить!.. — Такие… не каждую, а все с тобой в порядке или нет, решит врач. Я не имею права допустить тебя до репетиции сейчас… — Нет-нет-нет, со мной все хорошо! Мистер Майер, не надо к врачу!.. В ужасе затрясши головой, прекрасно поняв, что руководитель прав на все триста двадцать восемь с половиной процентов, Грейнджер принялась беспрестанно повторять «Не надо», осознавая, что лекарь, наверняка, выявит у нее какой-нибудь перелом и, разумеется, о завтрашнем премьерном выступлении придется забыть, оставив свою мечту о сольном номере на долгое время. — Мисс Лоуренс, пожалуйста, отведите свою коллегу в лазарет. Для всех остальных: репетиция окончена, — Майер уткнулся лицом в ладони, едва слышно просипев невнятные обрывки фраз. *** — Мистер Малфой? Добрый вечер. Можно? Я от мистера Майера: просил довести до Вас пациентку. Совсем еще юный врач медленно оторвался от заполняемых им бумаг и вопросительно взглянул на заглядывающую в кабинет девушку из-под темных бровей. — Ну и кто на этот раз? — Мисс Гермиона Грейнджер… — ответила и тут же возмутилась балерина, посчитав вопрос совсем неуместным, — а почему Вы спрашиваете? Лекарь скрестил пальцы рук и вновь взглянул прямо на «собеседницу». — Потому, что некоторые молоденькие девушки считают нужным наведываться ко мне по всяким пустякам, не правда ли, мисс Лоуренс? — Драко растянул губы в ухмылке, увидев вспыхнувшее от стыда лицо балерины, но в тот же момент нахмурился. — Мисс Грейнджер, говорите? Не помню, что бы она хоть раз появлялась в этом кабинете… Проведите пациентку на кушетку и оставьте нас наедине. Балерина скривила губы и, едва доведя хромавшую Гермиону до кушетки, выбежала, хлопнув дверью. Малфой проводил девушку тяжелым взглядом и покачал головой, в следующий момент устремляясь на Грейнджер, что тихо сидела, не позволяя себе даже смотреть на врача, который почему-то вызывал у нее необъяснимое учащение сердцебиения, будто она либо до смерти боялась его, либо до безумия любила. Но Гермиона не боялась лекаря, более того, не могла его любить, потому что, вроде как, не была с ним знакома. Вроде… Драко прочистил горло, едва справляясь с тем, чтобы перестать смотреть на бывшую однокурсницу и заставить себя принять то, что это больше не та Гермиона Грейнджер, отличница с Гриффиндора, которую он знал, а совсем другая девушка, с «новым» прошлым, получившая неплохое образование в местном институте культуры, подающая надежды балерина, и протянул: — Меня зовут Драко Люциус Малфой. Нам с Вами не довелось познакомиться за два месяца моей работы здесь, что я считаю очень даже неплохим показателем Вашего профессионализма, однако сейчас… мы встретились. Рад знакомству, как бы это глупо ни звучало, — бывший Пожиратель усмехнулся. Ведь это и правда все глупо. Они учились вместе на одном курсе шесть лет, сражались почти год по разные стороны баррикад, чтобы вот так через шесть лет заново «познакомиться». Здорово. — Ответьте мне лишь на один вопрос, мисс Грейнджер, и постарайтесь быть предельно честны: что с Вами случилось? Собиравшаяся нагло соврать, девушка вдруг поняла, что не может вымолвить и слова. Этот молодой человек одним своим видом ввергал бедную Гермиону в такое замешательство, что она просто смотрела на него, не моргая, то открывая, то закрывая рот. Разглядывала каждую черту его лица, внимательно изучая до боли знакомые особенности. Знакомые?.. Мистер Малфой почему-то вдруг взглянул на нее так ласково и жалостливо одновременно, что, еще больше стушевавшись, Грейнджер сцепила челюсти, дабы не ляпнуть чего-нибудь лишнего. — Гермиона, ну… чего же Вы молчите? Что случилось, расскажите. Я смогу Вам помочь, какой бы трагичной ни была ситуация, — врач вдруг взял её вечно-холодные ладони своими теплыми руками и крепко сжал. Грейнджер вздрогнула, потому что это прикосновение показалось таким знакомым, неправильным и… приятным, что в следующий момент едва слышно ответила, не сумев совладать с собой: — Упала. Драко не выпускал ее рук, удивляясь тому, насколько они холодные. Медленно пробежался взглядом по хрупкой фигуре Гермионы и вдруг осознал, что девушка почти смертельно-худая. Даже в последний военный год она не была такой: острая ключица торчала настолько сильно, что казалось, еще немного, и она порвет тонкую прозрачную кожу. Неужели к такому истощению привела карьера балерины? Нахмурился. — Как упали? — ласково спросил он, вновь заглядывая в темный омут ее карих глаз, ища в них ответы на действительно интересующие его вопросы. Но ответом была лишь п у с т о т а. Грейнджер сглотнула и, вновь отвернувшись, вымолвила: — На левую ногу. Но я Вас уверяю, все в порядке… Неожиданно врач громко фыркнул и, отпустив ее руки, встал: — Все в порядке? У Вас растяжение голеностопа. — Но Вы же даже не посмотрели… С чего такие выводы?.. Но едва уловив его укоряющий взгляд, балерина съежилась и обхватила себя руками. — А мне не нужно смотреть, я Вам и так скажу: Вы совершали прыжок, и «приземление» оказалось не самым удачным. В воздухе Вы не успели выпрямить левую ногу и упали на нее, завернув ступню слишком влево. Как итог: невыносимая боль в ноге и жар. Верно? Гермиона кивнула и вновь потупила взгляд, не задумываясь о том, каким образом Малфой узнал о таких подробностях. Шумно вобрав воздух в легкие, Драко вернулся за свой стол и, достав чистый лист бумаги, принялся что-то писать на нем, не бросая больше ни одного взгляда в сторону бывшей однокурсницы. — Я назначу Вам лечение, через пару дней сможете уже выходить на тренировки и репетиции… А так, хотя бы день постельного режима, и вот здесь я написал пару рекомендаций: внимательно прочтите… Постойте, Вы… плачете? — Малфой, встрепенувшийся, едва услышав почти неуловимое всхлипывание, встал из-за стола и подлетел к девушке. — Что случилось, мисс Грейнджер? Поверьте, эта травма не такая уж серьезная… Или дело не в серьезности травмы? Я прав? Расскажите, мисс Грейнджер, что случилось. Уткнувшись лицом в ладони, Гермиона затрясла головой, выдавая невнятные фразы: — Премьера… Солистка… Одна… Нет замены… Малфой, в миг понявший суть проблемы, вдруг почувствовал всю боль девушки, сидевшей перед ним и заходившейся в отчаянии, что решение пришло на ум само собой. Конечно, он ей поможет. Не может не помочь. Обязан. Обнял ее за плечи и тихим голосом произнес: — Не плачьте. У меня есть отличное решение для Вас. Это… новая технология, но пока малоприменимая, потому, может, Вам не будет известна. Работает безотказно. Завтра от Вашего растяжения останется одно название. Только давайте договоримся: я не говорю мистеру Майеру, что у Вас было растяжение, а Вы не говорите никому, что я давал Вам лекарство. Идет? Перестав плакать, Грейнджер внимательно посмотрела Драко в лицо, а затем задала разумный вопрос: — А почему никому нельзя говорить об этом лекарстве? — Потому что руководство нашего театра пока не давало мне указа пользоваться им, но данное средство уже проверено и находится в свободном доступе. Я не имею официальных прав его распространять. Если захотите, можете прочитать о нем в интернете. Ну так что, идет? — парень прекрасно понимал, что прямо сейчас может с крахом провалиться, потому что, естественно, про укрепляющий раствор ничего не будет сказано в интернете. Однако девушка была обеспокоена тем, что ее завтрашнее выступление может накрыться медным тазом, и не стала зацикливаться на словах врача: — И что… правда завтра уже ничего не будет? И я смогу совершенно спокойно танцевать? Дождавшись уверительного кивка Малфоя, Гермиона, быстро облизав губы, выпалила: — Я согласна. — В таком случае, держите, — Драко улыбнулся и достал из кармана бутылек с укрепляющим раствором, который всегда носил с собой на работу. Гермиона медленно взяла и повертела в руках бутылек, изучая, хмурясь так, будто пыталась вспомнить, где могла видеть подобное, затем, пожав плечами, открыла его и, понюхав раствор, сказала: — Не знаю, почему, но мне это лекарство напомнило гранатовый сок, хотя оно совершенно на него не похоже ароматом*, — и, чуть помедлив, залпом выпила все содержимое. *** Драко узнал о том, что приглашен на премьеру балета, утром следующего дня, когда, зайдя в кабинет, обнаружил на полу билет в первый ряд партера и записку: «Мистер Малфой, Вы просто какой-то волшебник! Я абсолютно здорова и готова к выступлению! Спасибо Вам! Гермиона Грейнджер». Драко улыбнулся и, крепко сжав билет с запиской, в пустоту сказал: — Ты даже не представляешь, Гермиона, насколько близка к истине.