Номер Двадцать три

— Вставать! Всем подъем! — гаркнула Сахарница, будя посуду. Двадцать три очнулся от тревожного сна. Ему снилось, что его поверхность покрывают разноцветные горошки — оранжевые, зеленые, красные, как салат из овощей. А еще Магазин, где все нарядные, нет Вилок, Медного Чайника и Посетителей. — Теперь дружно помолимся Посудному богу, что заботится о нас, как о неразумных детях своих, — продолжала старая Сахарница. — Попросим еще один сохранный день у Него! Послушание и радость, доставленные Посетителям, Посудный бог отметит и вернет сторицей, уберегая целым и невредимым до ночного чтения Устава смиренное дитя свое. По Кухне пронесся шепот, молящейся посуды. От Четырнадцатого не издалось ни звука. Двадцать три покосился на товарища и решил взять пример. Может, друг прав, что Посудный бог равнодушен к ним, раз Стакан вчера в Зале разбили. Затем Сахарница важно удалилась. В помещении зажегся свет. Пришли Повара, включили плиты, достали продукты и принялись готовить. — Молоко, крупа… — отметил Четырнадцать. — Сегодня будет каша. Нам нечего бояться. Кашу подают в Суповых тарелках, так что до Обеда нас трогать не будут. — Радует, — соглашается Блюдце. — Только Суповые тарелки жалко. Вдруг кого разобьют. — Это да. Но они самые сильные и стойкие из нас. Большие, глубокие и толстые. Их все уважают. Блюдце даже позавидовало. Само оно тоненькое и хрупкое. Долго ли протянет в Столовой, где посуду не берегут? — Хотел бы я стать Суповой тарелкой… — озвучил мечты Двадцать три. Каша быстро приготовилась в Большой Кастрюле. Повара принялись раскладывать ее по Суповым тарелкам и выставлять на подносы. Затем понесли их в Зал на раздаточный стол. Блюдце только поежилось. Через какое-то время Суповые тарелки заехали на конвейере обратно в Кухню. До Блюдца долетало их подзадоривание друг друга, кто из них самый грязный и гордиться этим, а не комплексует. Даже мыться в мутной и грязной воде им, кажется, было весело. Они плескались и брызгали друг на друга вонючим гелем. Затем их отмыли и вернули на место в ячейки. — Они всегда себя так ведут? — подивилось Блюдце, шепотом спрашивая Четырнадцатого. — Да. У них свой кодекс чести, где запрещено проявление слабостей. Это нам хныкать можно и жаловаться, нас никто не уважает. Чуть нас тронь сразу трещины, сколы, а то и вовсе расколемся. А этих разбить не так-то просто. Смотри, все вернулись, даже вроде не пострадал никто после Посетителей. Повара принялись подготавливать овощи к обеду и еще чистили что-то серебристое и вытянутое. — Что это? — спросило Блюдце. — Рыба. Сырой она мерзкая и пачкает все чешуей и слизью, но когда ее пожарят она становится чище. Только маслом тебя пачкает. Вот вареная хуже. У некоторых есть противная жирная кожа, и Повара ее не снимают. Посетители часто брезгают и не едят, оставляя на нас. Это так неприятно, когда на тебе лежит склизкое и жирное. Б-р-р! — Ох, надеюсь на мне не будут подавать рыбу. — Нет. Ее только на тарелках для вторых блюд подают. А вот рыбный салатик могут и на тебе подать. Но в салате она не такая противная и Посетители обычно съедают ее полностью. Обитатели Кухни переговаривались друг с другом, не слышимые для Поваров. Блюдце молча наблюдало за всеми, иногда спрашивая пояснение у Четырнадцатого, который никогда не отказывал в ответах. Металлическая посуда держалась особняком от остальных обитателей и считала себя элитой, избранными Посудным богом на вечную службу Поварам и Посетителям, потому Он даровал им неразбиваемость. На керамическую же посуду смотрели с презрением и не уважали за хрупкость. Последние же в свою очередь делились на сосуды, где тоже было разделение по типу форм и подаваемых напитков, которыми командовали металлические Подстаканники и тарелки. Здесь тоже оказалось деление на Суповые тарелки, которые вызывали восхищение и зависть у тарелок для вторых блюд и Чайных Блюдец. Суповые тарелки смотрели на всех, кто меньше, свысока и редко общались. Дружить с не Суповой тарелкой в их кругу считалось унизительным, зато с металлическими изделиями очень почетно. Тарелки для вторых блюд и Чайные блюдца составляли вторую общность керамической посуды. Дружить между собой могли без насмешек, но все же предпочитали общаться с равными себе. Особняком стояли Салатницы, Блюда и Баночки под специи, но не все из них были высокомерны, особенно последние и с ними вполне можно было найти общий язык. Как отметило Блюдце, обитатели Кухни не были дружными. Даже когда кого-то разбивали из соседних групп могли поступить насмешки, особенно в отношении разбитых Рюмочек и Блюдец, на манер: «Слабые, вам так и надо!» или «Сами виноваты, недотепы неуклюжие!». А Медный Чайник и Сахарница говорили про разбитых, что они плохо или не молились Посудному богу, потому лишились его защиты и нисколько не сочувствовали погибшим, ведь посуду так легко заменить. На Складе, что был за Кухней стояли коробки, из которых Повара приносили новеньких. Те поначалу были рады освободиться из заточения коробок, но быстро погрустнели, когда понимали, какая опасная жизнь ждет. Приближение Обеда можно было узнать не только по большим электронным Часам, которые висели под потолком (когда начинался Обед они складывали черточки в особом порядке: «12:30»), но и по суете Поваров. А еще еда к тому времени успевала свариться и прожариться, став готовой к раскладке по тарелкам. Керамическая посуда со страхом ждала приближение злополучного Обеда и выноса в Зал. Но это было неизбежно. Так жили в Столовой и иной жизни не знал никто. Или почти никто. Говорят, Тарелка с золотой каемочкой не местная и ее кто-то принес из Дома. Что это за Дом такой никто не имел представления, но Тарелка уверяла, что это ужасное место и на Кухне ей живется намного лучше. К слову, из нее ели только Повара и она стояла среди себе подобных в крайних ячейках. Их никогда не выносили в Зал, чем они очень гордились и были преданны Поварам, говорят, даже молились им, а не Посудному богу. Блюдцу в этот раз не повезло, и его взяли для обеда. А вот Четырнадцатый избегнул жутковатой участи и пожелал Двадцать три удачи. Улыбнулся, подбадривая. На Блюдце положили кусочки хлеба — самое чистое из возможных продуктов, что несказанно обрадовало. А потом на подносе отнесли в Зал. Его долго из Посетителей никто не брал, Двадцать три уж понадеялся, что оставят в покое. Иногда так бывало, что на раздаточном столе оставались тарелки. Их Повара приносили обратно. Некоторые ставя в большой белый ящик, который, как узнало потом Блюдце зовется Холодильник. А еду с некоторых выливали обратно в кастрюли или же съедали сами Повара. При последнем раскладе тарелкам потом приходилось плохо, ведь Поварские тарелки, как они называли себя, оказались очень ревнивыми и могли жестоко отомстить обидчицам, которые посягнули на их священное место в кухонной иерархии. Хотя никакого злого умысла не было, Повара брали случайную посуду и возвращали на место, не путая с любимицами и не оставляя себе. Вдруг Блюдце подняла чья-то рука и унесла за свой столик. Рядом оказалась три тарелки — Декоративная, что работает в паре с Суповой, и обычная для вторых блюд. Вдруг в Суповой Двадцать три узнал Сорок Четыре. — Привет! — поздоровался с радостью, стараясь отвлечь себя и приятеля от опасного момента, нахождения в Зале. — Переживал за тебя. Все в порядке? Сорок Четыре ничего не ответил, даже, кажется, не посмотрел в его сторону. — Это бесполезно, — ответила Декоративная тарелка. — Он, как вернулся из Шкафа, так и не разговаривает. — Бедняга, — пожалел Двадцать три. Он еще попробовал его разговорить, но ничего не вышло. Сорок Четвертый не хотел разговаривать и, казалось, спит или пребывает совсем в другом мире, а не в Столовой. Затем их подняли и понесли, поставили на конвейер. Сегодня он двигался медленно и Посетители возвращали подносы, ставя их плотно друг к другу, некоторые бухали между. В мойке обещало быть тесно. Блюдце только вздохнуло. Одно радовало, что не слышно было за Обед звона бьющегося стекла, значит все остались целы. Когда Блюдце с собратьями по-несчастью въехали в Кухню, их встретили руки Худой Посудомойщицы. — Не повезло нам, — шепнул кто-то. Посуду брезгливо сгрузили в раковину. Блюдце, ощущавшее себя чистым, особенно расстроилось, потому что его сейчас не только вымоют, сколько испачкают. Да еще не повезло оказаться почти в самом низу среди стаканов, которые постоянно спорили и толкались. — Осторожнее! Расколите, — не выдержал Двадцать три, но его реплика потонула в шуме включившейся воды. Это было спасением, замоченной посуда ведет себя спокойнее. Мыли их действительно ужасно. Просто развезли губкой жир и почти не ополаскивая, поставили на стол. Одно хорошо, тощая Посудомойщица расставляла их по типам. Стопка Блюдец оказалась рядом с Суповыми тарелками, а Двадцать три повезло оказаться на самом верху и на него больше никого не положили. Суповые тарелки поднимались выше. Большинство из них улыбалось и шутило или говорило всерьез, что такая мойка самая лучшая, тренирует выдержку и силу воли, а Худышка для них самая любимая. Вдруг Суповая тарелка в ряду прямо перед Блюдцем горестно всхлипнула. Тот даже не ожидал, что они способны плакать, ведь они кажутся такими сильными. — Эй, что случилось? — спросило оно. — Ничего, — тут же замолкла Суповая тарелка. — Тебя обидели? — Нет. — А чего же ты такой грустный? — Я Чайную ложку в супе утопил. Точнее Посетитель, но они виноватыми быть не могут. Суп даже доедать не стали. Такой позор… — Бывает. Не переживай так. — Меня теперь точно накажут, — горько сетует Суповая тарелка. — В прошлый раз умудрился кусок хлеба утопить, но суп тогда съели. И еще — давно — в свою первую подачу на стол — тоже Чайную ложку. Это какое-то проклятие! Да, невеселая ситуация. — Но ты же не виноват. Это Посетитель оказался растяпой. — Не смей так не почтенно выражаться про Посетителей! — шикнуло на него блюдце ниже, случайно услышав их разговор. Суповая тарелка тут же пристыжено замолчала. Двадцать три возмутился до глубины души, не обратив на замечание соседа внимания: — А почему это ты виноват? Утонула же Ложка! Пусть ее и наказывают! — Да ничего ей не будет! — всхлипнула Суповая тарелка, — Медный Чайник их ценит и часто прощает, даже если заслуживают наказания. Потому что они одного состава. А Вилки и Ложки на нас частенько ябедничают и наговаривают главному, а он наказывает нас, не разбираясь. Мы же не Ложки. — Как несправедливо. Тебя как звать? — Шестьдесят семь. А тебя? — Двадцать три. Блюдце улыбнулось новому знакомому. Суповая тарелка не смело ответила тем же. Затем их расставили по стеллажу. — Ух, какой ты грязный! Сочувствую, — вместо приветствия произнес Четырнадцать. — Да ничего, перетерплю. Зато я с Суповой тарелкой познакомился. Блюдце рассказало товарищу о новом знакомом. Четырнадцатый подивился, ведь Суповые почти никогда не водят дружбу с Блюдцами. — Он просто был печальный, а я пожалел, - договорил Двадцать три. — Не повезло ему. В Шкаф сегодня отправят. — А ему можно помочь? — Тут обычно никто друг другу не помогает. А так… не знаю. Если только спрятать. Но куда? И как, если из ячеек не выбраться? Блюдце ничего не ответило. Потому что решения тоже не знало. До Ужина их никто не беспокоил. Жизнь Кухни шла своим чередом. На вечер Повара решили приготовить творожную запеканку. — Ох, это плохо, — вздохнул Четырнадцатый. — Чем? — поинтересовалось Блюдце. — Тем, что есть будут прямо на тебе и бить Ложкой. Случайно, но это очень неприятно. А у меня еще трещина… — Будем надеяться, что нас пропустят и не снимут с полок. Так и вышло. Только пропустили Двадцать третьего. — Держись! Удачи! — пожелало Блюдце, стараясь спрятать тревогу за товарища. — Постараюсь. Блюдце волновалось и все время смотрело на конвейер, но знакомый пока таки не появился. Первые подносы уже снимала Посудомойщица и складывала содержимое в раковину. Объедки скидывала в железный бак. «Неужели Четырнадцатого разбили?» — волновался Двадцать три. Но наконец тот показался на красном подносе, въезжающем в Кухню. Блюдце сразу обрадовалось. Выдержал бы только мытье. Но и с этим обошлось. Наконец товарища водрузили на место руки в синих перчатках. — Ну, как? Цел? — Если бы, — понурился тот. — Смотри! Трещина стала глубже. Не ложкой ударили, а о Стакан, пока мыли. Теперь точно выкинут. Действительно трещина стала куда зметнее. — Нет, мы что-нибудь придумаем! Замажем тебя. Ведь есть чем? — Все продукты по шкафам и в Холодильнике. Но самое главное, из ячейки стеллажа не выбраться. — Плохо дело. Оставшееся время молчали. Четырнадцатый размышлял о печальной судьбе, Двадцать третий, как ему помочь. Но он мало знал о Кухне, поэтому ничего дельного придумать не смог, и тоже пал духом. Вечера все ждали с трепетом. Особенно Шестьдесят Седьмой. Но ни Фонарик, ни Медный Чайник почем-то не появлялись, хотя уже совсем стемнело. Никто не спал, с тревогой ждали. Вдруг по рядам тарелок прошла волна шепота. — Медного забыли в Зале! — шепнул Двадцать два Блюдцу. Тот сразу же обрадовал соседа, передавая радостную новость дальше. — Чтения Устава не будет! — обрадовался Четырнадцатый. — Как же он, должно быть, бесится! Всего второй раз, как помню, его забывают. — И наказания никому не выпишет! — улыбнулся Двадцать три. — Шестьдесят седьмого не накажут! Какая прекрасная новость! А почему его там забыли? — Да чай в нем заваривают. Привозили как-то новый Заварочный Чайник, но он был поменьше, да и авторитета такого не было. Медный его затравил. Говорят, хороший был. Даже не знаю, куда Заварочный делся. Может выкинули… Четырнадцатый снова погрустнел. — Эй, не унывай так! — снова подбодрил приятеля Блюдце. — Придумаем что-нибудь. — Два дня до Смотра осталось. — Есть еще время. — Что расшумелись?! — вдруг перед стеллажами выросла Сахарница. Ее сопровождал Фонарик, то и дело, поливая светом, замершие тарелки. — Тихо всем! — приказала она. — Сегодня Медный Чайник очень занят и выполняет поручение Поваров, поэтому не сможет зачитать священный Устав. Но не думайте расслабляться, лентяи, завтра получите чтение в двойном объеме. А теперь всем спать! И чтобы никаких разговоров. Сахарница грузно ушла обратно на свой стол. Блюдце улыбнулось соседу, но тот, только отвернулся. Утром Сахарница снова всех разбудила, заставила помолиться и пожелала ублажать взор и вкус Посетителя. На Завтрак подавали снова кашу, только другую — манную. Самую липкую и противную, как пояснил Четырнадцатый. Он боялся, что его возьмут в Зал, но не повезло Двадцать третьему, который привычно ожидал, что Завтрак его минует. Не миновал. На него снова положили хлеб, только белый и с сыром. А рядом квадратик масла. Последнее было жирно и неприятное. А только к утру успел высохнуть и ощутить себя чуточку лучше. Его поставили на раздачу на подносе с другим блюдцами, в которых было то же самое. Вдруг на соседнем подносе с Суповыми тарелками он заметил Шестьдесят седьмого и поздоровался. — Слышал, тебе хочется стать Суповой тарелкой, — вдруг вместо приветствия спросил он. — Это правда. А что? Слухи, оказывается, быстро расходятся. А Блюдце и сказало-то шепотом. Впредь надо быть осмотрительней. — Просто мне сложно представить, что кто-то может хотеть стать таким, как я, — вздохнула Суповая тарелка. — Многие вам завидуют. Ты такой большой и сильный, тебя сложно разбить и в тебе подают ароматный суп, а во мне только сладости и ничего серьезного, как выражаются Блюдца. — А вот я тебе завидую. Очень хотел бы стать Блюдцем. Ты такое изящное, а какие тортики на тебе подают — залюбуешься. К тому же они легкие и холодные. Их нельзя разлить и утопить в них что-то. — Правда? — не поверило Блюдце. — А я не считаю еду прекрасной, которую подаю на себе. Я бы поменялся с тобой местами, если бы это сделало тебя счастливей, но не знаю как. В форму в печке же, наверное, обратно не влезть. — Это да. Мы же больше не на Заводике. Зато меня можно обрезать! Оббить, чтоб стал меньше. Я думал… — Это же больно, — поежилось Блюдце. — К тому же ты вряд ли будешь таким ровным и тонким, как я. Если мне нарастить края, то сердцевинка все равно будет хрупкой. Суповая тарелка вздохнула: — Понимаю, ничего не получится. Только жалкое подобие выйдет. Но все равно мечтаю, чтобы на мне подавали бутерброды и тортики. Ведь только тебе выпадает шанс посещать Праздничный стол. А суп и каши я терпеть не могу. Они еще и обжигаются, а мне больно. Но все говорят: терпи, ты должен быть сильным, надо гордиться этим! У нас даже соревнуются, в кого горячее нальют и тот не станет жаловаться. Один вон треснул и его выкинули. Так не пожалел никто, только «слабаком» обозвали и посмеялись. А мне его жаль, на одной полке стояли. Просто он боялся стать хуже других в глазах окружающих, переступив через свои желания. А я не хочу переступать! Мне плохо. Почему я должен говорить, что я доволен своей жизнью, когда это не так? — Согласен. Жаль, не все могут решиться высказать свои проблемы прилюдно. А к мнению меньшинства, которое нашло силы озвучить проблему, не прислушиваются, а то и высмеивают. Вот и молчат все из страха. Думаешь, только тебе твоя роль не нравится? Мне тоже здесь неуютно. Я вообще в Магазин хочу. — А Магазин — это где? Ни разу не слышал, - дивится Шестьдесят Семь. — Не знаю, где. Но где-то есть такой мир. Он лучше Столовой. Там все нарядные и счастливые. Рисунки с цветными кружочками, а не безликая серость! Я мечтаю попасть туда. — Ой, Магазин — это ужасное место! — запричитало соседнее Блюдце, что невольно слушало их беседу. — Вы разве не знаете? Тарелка с золотой каемкой именно оттуда! Там продают Посуду кому угодно! Даже Маленьким Посетителям! И кругом пыль, а большинство посуды заперты в коробки - это кошмарно! Там невозможно находиться, наша Кухня - прекрасное уютное местечко в сравнении с Магазином. При последнем слове соседка вздрогнула и чуть не уронила с себя бутерброд. — Как жаль, — опечалилось Блюдце. — Спасибо. Теперь буду знать, что Магазин не то, куда стоит стремиться. А есть еще места для нас, кроме Столовой? — Как слышал, есть еще Кухоньки в Домах Посетителей, — вдруг вмешивается в разговор еще одна Суповая тарелка, — но говорят там очень тесно. Посуды мало и обращаются с ней ужасно. Нас считают там «одноразовыми» и могут разбить «на счастье»! А потом идут в Магазин и покупают новую. — Чтобы разбить! — ужаснулось еще одно Блюдце. — Как говорит самая старая и уважаемая обитательница Столовой Тарелка с золотой каемкой, «видела своими глазами, как люди, когда злятся, бьют посуду! Кидают ее об пол и топчут ногами». Такое случается только на их Кухоньках. Потому Столовая — самое прекрасное и безопасное для нас место! — Точно, — согласился еще кто-то из Суповых тарелок. — Лучше мира нет на свете, чем Столовая, потому что Повара со злости никого из нас не разбивают. Наоборот, ценят и берегут. А Посетители смотрят на нас и улыбаются. — Но здесь же нас тоже могу разбить, — напомнил Двадцать три. — Мы живем в постоянном страхе! Нас часто плохо моют и мы остаемся жирными. Разве это жизнь? — Жизнь и другой нет. Радуйся тому что есть и не мечтай о большем, — грубо ответила незнакомая Суповая тарелка. — Посудный бог проникнется и тебя сохранит. Двадцать три еще бы поспорил, но его подхватили и понесли на столик. «Нравится им, оказывается, Столовая! — возмущалось оно про себя. — Чем? Что над нами тут издеваются? Они что ненормальные или не замечают очевидного? Или считают, что так и надо?» Ответов не было, желание разговаривать пропало и со своими соседями по подносу Блюдце не стало вести беседы. Вдруг еще кто-нибудь ответит в том же духе? Конвейер, мучительная мойка и стол, на который их всех сгрузили. Настроения у Двадцать три совсем не осталось. Он ненавидел свою жизнь. — Чего, малой, приуныл? — толкнул его кто-то в ободок. Блюдце подняло взгляд и увидело Тарелку для вторых блюд. Она была несколько другой формы и чуть глубже обычных, но явно не Суповая, хотя несведущие могли и перепутать. — От жизни такой, — признался Двадцать три. — Задумываюсь о будущем и плохо делается. — А ты не думай, — советует необычная тарелка. — Как я. Живи здесь и сейчас. Один миг, уяснил? Только будь в нем счастливым, даже, если следующее мгновение будет последним, понимаешь? — Не очень. А вдруг сделаешь что-то не то в данный миг и испортишь следующий? — Повторю для слишком умных: забудь, что другой миг существует. — Но, как же его измерю, чтобы знать, где текущий, где будущий? — У-у-у! Все беды от ума, слышал такую фразу? Ведро для мусора ее часто повторяет. Его послушаешь, со смеху разбиться можно! Самый веселый чудик на Кухне. И столько мудростей говорит. При этом совсем не думая. Гений! — Тебя, как звать? — интересуется Блюдце. — Семь. — Меня Двадцать три. — А, без разницы. Все равно забуду. Вы все на один ободок, как говорят. Так что долой грусть! Веселись, живи, как хочешь в свой миг, который тебе дан Посудным Баком. — Может быть Посудным богом? — поправляет его Блюдце. — Нет, Баком! Потому что его могу представить, а Посудный бог не представляется. Я же его не встречал! А что в воображении не рисуется, то для меня, как пустое место, забывается. Бак — вон там — в углу стоит. Его всегда видно, забыть невозможно, особенно, когда туда объедки кидают — слышно. Тем более докатиться можно и стукнуть в стенку. Это весело. Кстати, Бак — лучший друг Мусорного ведра, не знал? — Странная у тебя компания. Ты разве с тарелками не дружишь? — Неа. С ними поговорить не о чем. Они только о жратве и Посетителях щебечут. А мне такие темы неинтересны. — А какие интересны? — Те, которые лежат за стенами и потолками, — одухотворенно поясняет Семь. — Бак и Ведро с тобой говорят об этом? — Конечно! Только про Улицу! Это так интересно. Особенно, когда сразу забываешь и слушаешь каждый миг, как в первый раз. — А что такое — Улица? — Это область, которая лежит за Столовой. Она окружает ее, она бескрайняя! — Как-то не верится, — засомневалось Блюдце, — в каждом мире есть потолок и стены. — Неправда! Там есть много всего. Постоянно забываю названия. Ты у Ведра спроси, у него память лучше, оно железное. А еще говорит, что наша Столовая не единственная, их много! И не только Столовых. Там Магазины, Дома, Машины. — Не слушай этого ненормального, — посоветовала Блюдцу Суповая Ложка. — Седьмого даже наказывать бесполезно. Нашел общий язык, даже с тараканами. Было время нарочно нарушал Устав, чтобы в шкафу очутиться. Пока его туда сажать не прекратили. Ждем, пока разобьется. Всех достал. Ничего святого. Слышала бы его сейчас госпожа Сахарница, лопнула бы от злости. Седьмой в это время продолжал еще что-то говорить Блюдцу или стоящему рядом Стакану. Но Посудомойщица подняла его, унося прочь с еще несколькими тарелками. — Ура! Лечу! — радостно воскликнул Седьмой. — Так что запомни, малой: неважно, что будет потом! Важно, что есть сейчас! В этом твое спасение! — Уф, — перевела дух Суповая Ложка, — А то уже вибрация от его речей замучила. — Нельзя желать кому-то разбиться — это жестоко, — заметил Двадцать три. — Если бы, уважаемая Ложка, вы могли разбиться, то такими бы пожеланиями не кидались. Ложка презрительно фыркнула: — Нравоучения читать мне может только господин Медный Чайник. А не какое-то бьющееся творение бракованной отливки. Блюдце не стало ничего отвечать на колкость. Спорить было противно. Вскоре и Двадцать три вернули обратно на стеллаж. — Ты как? — поинтересовался Четырнадцатый. — Порядок. Даже привыкать начинаю к местным распорядкам, что не радует. Слышал про Улицу? — спрашивает шепотом. — Про кого? Нет. Первый раз от тебя. Двадцать три наскоро пересказал беседу с Седьмым, напоследок, сказав, чтобы разговаривать тихо, чтобы никто не подслушал. — Удивительно! — поразился товарищ. — Тут все считают, что за Столовой лежит тьма, которая пожирает мусор, объедки и наши останки. А еще говорят, что Столовая стоит на огромном столе, под которым пропасть. Стоит покинуть Столовую, как неизбежно упадешь и разобьешься. Так как-то рассказывал Медный Чайник. — Вдруг врет, а за Столовой действительно Улица, а не обрыв со тьмой? Ведь есть же где-то Магазин и наш Заводик. — Может они так же стоят на огромных столах. — А столы окружает Улица! Может такое быть? — Да. Возможно. Значит, среди множества Столовых может оказаться та, что лучше нашей? — Вот! Об этом же подумал! — рассмеялось Блюдце. — Но как туда попасть? — Надо спросить у Мусорного Ведра и Бака. Общается же как-то с ними Седьмой! — Он странный, потому и общается. Почти все его сумасшедшим считают. — А ты не считаешь? — надеется Двадцать три, потому что к Семи успел ощутить симпатию. — Не знаю. Он такой свободный… даже завидую немного. Веселый и беззаботный. Никого и ничего не боится. Даже упасть со стола и разбиться. Его столько раз сажали в шкаф, а он хоть бы хны! А некоторые после наказания сильно меняются. — Как Сорок четвертый. Он больше не разговаривает. — Бедняга. — А с Седьмого можно взять пример. — Только не с житьем в один миг. О завтра думать надо, а то оно может и не наступить. — А где ячейка Седьмого? — интересуется Блюдце, желая как-нибудь навестить чудака. — Его на стеллаж не ставят, — поясняет Четырнадцать. — В суповой ячейке болтается, а в наши не влезает. Нестандартный он, раньше «браком» обзывали. Никогда не обижался. Потом перестали. Но думаю не ставят к остальным, чтобы ни чье спокойствие не нарушал. — Или им про Улицу не рассказывал? — Не знаю. Может. Его просто на столе оставляют. Ходят слухи, что Седьмой не спит по ночам, а по Кухне катается. — И Вилки его не останавливают? - удивилось Блюдце. — Может наплевать им на него. — Или не могут? — Не знаю. Но их всяко больше, так что вряд ли. Скорее ждут, что он наткнется на что-то в темноте и расколется, раз даже посторонним озвучивают. — Хотелось бы еще раз с Седьмым поговорить. — Сейчас даже не знаю, на каком столе он проводит ночь. Не интересовался. — А из ячеек не вылезти, чтобы поискать. Главная проблема. — Значит, надо ее решить, — подсказывает Четырнадцать. — Проще в них вообще не забираться! — А ведь это идея.