Светлых глаз изумруды

Nimm meine Hand wir fangen nochmal an Spring nicht! (c) Tokio Hotel

***

Магдебург, 1 октября       Вилли стоял на крытом продавленной жестью парапете, усеянным мельчайшими каплями влаги и дышал. Дышал очень медленно и глубоко: горло, наконец, отпустило… Боже, какое облегчение!!! Весь день как будто булыжник там таскал, шершавый и холодный, он наполнял шею и виски тупой болью. Кровь пульсировала в голове, он с силой выгонял воздух из легких и с силой втягивал в себя обжигающий и острый, как бритва, кислород. А теперь вдруг отпустило.       Наверное, потому что сейчас он близок к своей последней цели, отсюда не потребуется сделать даже шага. Стоит вот, думает, как лучше: встретить смерть лицом к лицу или презрительно развернуться к ней спиной, просто упасть, раскинув руки, устало и расслабленно.       Теперь ему казалось, будто вместе с горлом отпустила его и любовь - злобная старуха, пустой и холодный колодец двора, в котором обитают теперь его Леон с не-его Линдой. Казалось, что он больше никого не любит. Себя — в первую очередь.       Всё, что наполняло жизнь смыслом, желаниями, вкусом, всё это не рухнуло даже, а просто растворилось в осеннем, пропитанным влагой, воздухе. И дышать стало нечем. И в горле появился этот самый булыжник, словно кусок брусчатки, вывернутый из мостовой Старого города.       Он начал умирать позавчера, после того, как ощутил в последний раз вкус этих губ. Прохладных и нежных. Леон говорил что-то, уверенно и твёрдо, ободряюще, мол, встретишь чище и лучше, ближе и вернее. Сказал, чтобы не считал его предателем. Вилли, улыбаясь, помотал опущенной головой так, чтобы не видно было его слёз, рассмеялся и ответил, что всё нормально, что “будем дружить”, что до его нового дома не так уж далеко и — есть же, в конце концов, скайп.       Леон пожал ему руку, крепко, по-мужски, подчёркивая их новый статус. Вернее, уже только его. А тот— поймал внимательный и, как будто изучающий, взгляд серых глаз. Застыв, наблюдал, как он уходит — трекинговые ботинки, песочного цвета штаны с кучей карманов и бундесверовская куртка. Ну да, ему все также нравится милитари.       Просто она поставила Леона перед выбором, и он выбрал её, вот так вот, за одну минуту. И Вилли начал умирать.       Тот вечер слился со вчерашним днём, а потом — с сегодняшним. Он не мог спать, сидел один, перед выключенным телевизором, уронив голову на руки, медленно раскачиваясь, как иудей на молитве. Эта несложная ритмичность давала возможность сидеть, дышать и не выть, пугая соседей.Сегодня эта пакость закончится, он уже близко к своей последней цели…       Сзади кто-то нарочито громко откашлялся и Вилли чуть не поскользнулся от неожиданности: — Стойте! — его ладони заставили парня замереть на месте. — Подходить не надо, я решил уйти, я это сделаю, успокойтесь уже на эту тему! Мне не нужны зрители и сочувствующие, просто уходите и скажите им там внизу, чтобы тоже куда-нибудь рассосались… не в шапито. — Всё, окей, я тебя не буду хватать, тащить, слово даю! Рядом посижу просто, einverstanden? *       Не дожидаясь разрешения, парень вышел под свет фонаря, красной поганкой торчащего на шесте в углу крыши.       Кожа Вилли покрылась мурашками, его пробил озноб, в теле стало холодно, а в голове — наоборот, жарко. Это был он сам, ну или точная копия его. Всё, за исключением мелких деталей — немного другой макияж, черный плащ, вроде бы тоже его, да на цепочке висит гнутая подвеска, которую Вильмут снял с себя пару дней назад. И глаза какие-то слишком прожженные, видавшие виды. Неужели у Вилли тоже бывает такой взгляд?Клон обошел парня по широкой дуге. — Да расслабься ты! Мужик сказал — мужик сделал: подходить не буду, — он приблизился к краю в трех метрах от Вилли и вытянул шею. Немного постоял, а затем вдруг плюнул вниз и задумчиво наблюдал за полетом этого импровизированного снаряда. — Прыгать собрался? Ну, прыгай, народ заждался! А полицай вон тот - вообще уже час, как в отпуске, официально. Прыгай, давай, он тебя отскребет и спокойно домой поедет.       Вильмута охватил горький сарказм: — Вы всегда диалог с провокаций начинаете, по-киношному так? Может, пропустим предварительные ласки, Вы отправитесь обратно, а я сам как-нибудь тут разберусь, ок?       Незванное альтер эго уселось на парапет и крутанулось на сто восемьдесят, перекинув ноги. Теперь оба они были почти в равном положении. Почти.       Черный плащ оказался не его, да и вообще — не плащом. Парень повел продрогшими плечами, и плащ разделился на два матово-темных крыла. Вилли снова пробрало холодом, что называется: «от кончиков ушей до кончика хвоста». — Да мне в принципе фиолетово, прыгнешь ты или нет. Я не из социальных служб, как видишь… чего тебя понесло-то сюда? С мальчиком расстался — всё, — держите меня семеро? — Я не гей! — Хочешь, я даже с тобой прыгну, чтоб тебе не скучно было? — Вы-то, небось, не разобьётесь, — Вилли мотнул головой на его крылья. — Конечно нет, шож я враг себе? — наступило молчание. Бл…ские глаза и гоповатый тон совершенно не вязались с изящными чертами лица двойника. — Вы, кстати, кто вообще? — Вильмут первым нарушил тишину. — Я — это ты! — Вы — это я? — Ну ты ж сам всё видишь! — А… крылья? — Так я ангел. — И я — ангел? — Ты — долб…ёб! — взорвался его визави, - Думаешь, сейчас навернёшься отсюда, тихо-мирно отъедешь и все, без последствий?! Ты, вообще, Закон Божий читал? Суицид — это плохо, Вилли, суицид — это очень хреново!       Ангел достал пачку сигарет, нахохлился и долго чиркал зажигалкой, почти полностью скрывшись под крыльями. Затянулся, причмокнул и стал выпускать дым тонкой струйкой из уголка рта. Один глаз он зажмурил, а другим снова зыркнул в сторону Вильмута. — Ты пойми, дурашкин, любые твои проблемы порешать можно, пока ты тут стоишь. Ты это осознаешь, когда падать будешь: все твои проблемы — полная шляпа! Кроме одной, — он воздел к небу палец (почему-то средний), — ты УЖЕ падаешь с крыши! К тому же, на этом всё только начнётся.       Вот когда помрёшь, проблем действительно не расхлебаешь, поверь человеку с опытом. И мне за тебя ещё года два накинут…, я и так уже двенадцать лет пашу без выходных и праздников. И до пенсии еще херачить и херачить…       А они, — сказал парень, снова плюнув вниз, — они через два-три дня всё забудут. Кроме твоих близких. Те будут дольше мучиться. Ну и в колумбарий к тебе приезжать, поплакать… раз в год. Не потому, что плохие, нет, просто человек так устроен, защитная реакция — вся-фигня…       Вильмуту вдруг стало не просто горько, а еще очень и очень пусто. Он понял, что ангел в чём-то прав, через недолгое время появятся новые, красивые, талантливые, и, что важно — живые ребята, а толпы романтично настроенных подростков будут смеяться и плакать от счастья на их концертах. А секс-символ в урне на кладбище никому уже радости не принесет. Грустно-то как! — Видимо, даже им я не так уж важен, да? Ну и какой смысл всё это продолжать? Я про жизнь. — Вот ты скучный-то! — Я вас, кстати, не звал вроде как. Зачем прилетели? — Я на лифте приехал: тут не третий этаж, я те чё, спортсмен что-ли? Меня Бог послал… Серьезный Мужик, фиг поспоришь… о брательнике своём подумай, близнец всё-таки, он же загнётся без тебя! — Так не честно! — горло снова сдавило, в глазах предательски защипало, и первая слеза прочертила по скуле моментально остывающую дорожку. — Слушай… может договоримся, а? — ангел смотрел на самоубийцу жалобными глазами какающей собаки, — тут это… — он достал откуда-то из-под крыла небольшой, туго свёрнутый рулон, перехваченный аптечной резинкой, — пять штук почти… двадцатками. Покопти по кабакам еще пару дней, потом купишь на них билет в Сирию или в Ирак. Там тебя быстро шлёпнут, и мне нормально будет и тебе — вроде как не сам. Слышь, ну пожа-а-а-алуйста-пожалуйста-пожалуйста! — Денег я Вам сам могу дать, мы с Тором неплохо зарабатываем, если Вы в курсе. — От души, брат, мне не помешают, — оживился Божий посланник. Вильмута не покидало чувство, что ангел грубо глумится, только вид у него был очень уж серьёзный. Если это и актёр, то прекрасный! — Если тебе так прыгнуть приспичило, давай вместе прыгнем: я тебя ловлю, мы приземляемся и идём бухать. И к бабам… ну, или кто там тебе нравится? — Я не гей!!! — Да я тебя не осуждаю… — У меня девушка есть! — Это ты фанаткам расскажешь. Да ты не ссы, у меня реакция хорошая, — истолковал он по-своему взбешенный взгляд парня. — Убирайся. Обратно. В рай!       Двойник внезапно перестал улыбаться, взгляд его сделался жёстким, даже колючим. — Не хочешь, значит по-человечьи... Хорошо, тебе интересно узнать, что с тобой будет, если ты покончишь с собой? — и без паузы продолжил: - Я тебе устрою тест-драйв: на следующее дело пойдёшь со мной, будем вдвоём с тобой какого-нибудь мудака из петли вытаскивать. Пользу будешь приносить. И, знаешь, что самое пакостное?! Господь дал вам свободную волю. Это значит, что мы с тобой никак, запомни, б…дь, никак не сможем самоубийце помешать или предотвратить это важное и нужное дело! Только уболтать. Разница между нами в том, что ты потом домой пойдёшь, а я еще лет сорок этим заниматься буду. — Почему сорок? — Ну…. — ангел погрустнел, — сколько не дожил, столько и буду. Типа наказание такое. — Так Вы… тоже? — Так я тоже! Всё, не трави душу, пошли отсюда, — сказал ангел, подходя ближе, а потом вдруг резко и страшно толкнул Вильмута обеими руками.       Вилли вылетел с крыши, как пробка из бутылки полусухого и, падая спиной вперёд, изумлённо смотрел собеседнику в глаза: “Твою мать, он же просто обычный маньяк, всё это было разводом, он наигрался со мной и теперь с любопытством изучает взгляд человека, который умрет через несколько секунд!”

***

— Что, стрёмно было? — спросил клон, бережно опуская его на асфальт. — Эээ-э, руки убрал! Б…дь, я те сказал: не подходи, ты понял?!

***

      Они сидели на перилах полуподвального кабачка и курили, теперь уже оба. Вилли почти догнал спасителя у Хэрберштрассе и, останься у него силы — убил бы на фиг. Но сил, слава Богу, не было. Ангел сначала опасливо поглядывал на него, но потом успокоился и повеселел. — А ты нормальный мужик, кстати, не орал совсем, — он примирительно выставил ладони, — ну ладно-ладно, ты ж отходчивый, я знаю. Раз уж мы вместе теперь, поехали к тебе, пол-первого уже! Я в области живу, а последний автобус в Кольбиц, — он тряхнул рукавом, выставив часы поближе к уличному свету — в одиннадцать был. Так как, впишешь меня на одну ночь?

***