Светлых глаз изумруды

***

Польша, время неизвестно Мартина       Курцболда никто не любит. Ни свои ни чужие. Да и своим он, по совести, не был нигде, в любой компании он становится особняком, будто бы подчеркивая: «Мы сейчас временно вместе, но я — птица с-а-а-всем другого полета». Он и в «охранку» поступил наверняка из-за формы. Обзаведясь долгожданным плащом от Хуго Босс*, постоянно носил его именно с парадным вариантом мундира: белоснежная рубашка, черный галстук и белые перчатки (это в ноябре-то).       При нас — держит себя СС-совцем, с СС-совцами — как член Анненербе**. Как ни крути — всегда отдельно, снизошедший с небес до простого люда.       Работал с самим Гюнтером***, причем «…в целом разделяет его убеждения, но не согласен с поспешными выводами профессора». Прям вот так вот и не согласен. Ищет в арийской крови какие-то особые тельца, которые ходили бы строем и горланили «Хорст-Весселя».       Цеплялся ко мне по началу из-за фамилии, но напоролся на фирменный шляхетский взгляд и сдулся.       Прикуривает уже, наверное, десятую сигарету, эффектно с прищуром затягивается пару раз и отправляет щелчком в мокрую стылую траву.       С лица не сходит чуть брезгливая нота, тфу, блин, павлин долбаный! ------------------------- *ХугоБосс-старший, создатель формы СС **Анненербе — организация, занимающаяся оккультизмом, идеологией и историей германской расы. ***Гюнтер, Ганс Фридрих Карл — ведущий идеолог в области расовой политики, систематизатор критериев отбора «истинных арийцев» вроде измерений пропорций черепа и т.п. -----------------------------       Описывает рукой широкую дугу по направлению к лесу, сейчас он — Вершитель Судеб, бесстрастный и безжалостный.       Те, в растянувшейся колонне, чуют где-то глубоко внутри куда идут, все до последней чуют, но укутывают эту смутную тревогу черной и глухой ватой отрицания очевидного.       Замкнутые нами в кольцо, они продолжают стекать со всех сторон в лощину. Сегодня все здесь заодно — мы, тишина, не издавшие ни звука собаки, что вообще-то странно. Даже они — все эти женщины в овраге — тоже наши соучастницы, многие оглядываются на нас: «Что дальше делать будем»?       Им не слышны тихие взлязгивания за нашими спинами — машинки собирают за пару сотен метров позади: люди не должны волноваться.       Внимание привлекла девочка лет шести. Платок сбился на затылок, открыв золотисные волосы. Да и лицо ее не имеет никакого отношения к «цигойнер». Как она здесь затесалась? Это неправильно… Ее не должно тут быть......       Строй наш раздвигается, пропуская людей с машинками. Их ставят на сошки и приседают рядом на брошенные, по случаю непогоды, куски брезента и еще каких-то тряпок. Они совершенно спокойны. Они не задают вопросов себе, офицерам или своим богам. Они сейчас просто работают.       Бабка в овраге, высокая, черная и узловатая, как старое дерево обернулась вдруг и что-то рявкает, мне кажется, что это адресовано лично мне, хотя, возможно, все так думают. Ее крики перешли в шипящее злобное бормотание.       А потом в овраге поднялся вой. Дошло наконец.

***

      Отработав целиком ленты, (зачем тащить лишний груз?), пулеметчики засобирались.       Теперь дело за нами. Чуть подтянув носком сапога стоящий на нем приклад, перехватываю карабин посередке.       Живых осталось всего несколько человек, плюс те, кто замер среди других тел, претворившись мертвыми.       Стало интересно: кто из них сегодня остался атеистом? Сколько вот прямо сейчас молится, чтобы ее не увидели, не почуяли, не заметили, как чуть приподнимается спина в такт дыханию.       А косматая бабка продолжает изрыгать что-то на своем наречии. В моем секторе их осталось всего двое: старая ведьма и девочка за ее спиной.       Короткий болезненный тычок отдачи в плечо. Гильза отскакивает и с шипением исчезает в толстом слое листвы. Вот и нет бабки.       А девочка стоит. Живая. И смотрит мне в глаза, без страха, без мольбы, ошалело смотрит с искренним удивлением: «Разве так бывает»? И никто ее не спешит убить. Все оставляют этот почетную обязанность мне.       Так не должно быть! Почему она, почему ребенок, почему — златовласка? И почему — я?!       Ты не должна умереть, я знаю это и знаю, что жизнь твоя на мне. Ее спасение — это то, зачем я здесь, зачем я родилась, средненько училась в школе, хорошо фехтовала в клубе и пропадала в семейной библиотеке вечерами вместо игр со сверстницами.       Это было ясно и просто. Так же, как ясно было, что я не могу не выстрелить. Такое ощущение, что на меня смотрят все, люди, собаки, и Курцболд, самодовольный высокомерный павлин. Я не могу это НЕ сделать…прости, не могу!       Не знаю, зажмурилась ли я, потемнело ли в глазах, или просто память услужливо стерла эти милисекунды.       Зрение вернулось, где-то в самой глубине головы стоял тонкий писк, поглощая все звуки. Люди открывают рты, ломаются ветки под сапогами, складываются сошки пулеметов и ничего не слышно.       Златовласки не было. Были бабки: та, что укрывала ее пальто и тощая ведьма, кричавшая что-то угрожающее и повелительное мне. Было еще человек 70 женщин, старых и молодых, бессмысленно тепло одетых, все они лежали теперь друг на друге, в неестественно-ломаных, карикатурных позах, так и не понявших до конца, как это с ними случилось.       А девочки не было. Я осторожно встала с колена, вытянула шею, потом начала спускаться. Остановилась у «моих» убитых. Начала заглядывать в лица соратниц — никто не замечает ничего не обычного, никто не интересуется вопросом, который мучает меня — где девочка?!       Уже наверху кто-то протягивает мне прикладом вперед карабин, чтобы помочь вылезти из глубокой скользкой ямы. Нет, она тоже ничего не замечает, будто бы и не было никого.       Когда мы уходили пошел снег, первый в этом году, раскрашивая тела, деревья и листву сумеречными желто-фиолетовыми тенями.