Светлых глаз изумруды

Долина Лаутербруннен, Швейцария, лето       Утром, компания выползла на веранду шале, по крайней мере, Анджею припомнилось именно это название. Вершины абсолютно вертикальных стен долины скрывались серым маревом облаков. Кое-где из них свисали к земле темные потеки дождя. — А погода-то говно, Ваше благородие! — задумчиво проронил Макс, — ждать будем или пойдем, может рассосется часам к десяти? — У нас времени — всего ни фига. Пойдем, тут всегда так по утрам.        Поезда здесь ходили везде: по равнинам, горам и даже сквозь горы, через многочисленные туннели. Петляющая узкоколейка привела паровозик почти к самой вершине, так, что пешком оставалось идти немногим более получаса.       Здесь картина нарисовалась получше. Все те же рваные тучки висели над долиной Лаутербруннен, однако же не вплотную к обрыву, а на некотором отдалении от него. — В принципе, можем одеваться, скоро они еще ужмутся, — Васкез кивнула на облака и обернулась к Анджею, — к краю подходим только на четвереньках. Если хочешь что-то увидеть — ложись на живот.       Племянник опасливо глянул в сторону обрыва. Тот отталкивал и притягивал одновременно. Трава, суховатая, привычная к скудной земле и хреновому климату, пробивающая каменистую площадку, да еще кусок ясного синего неба над туманом в обрамлении кривых сосенок, уцепившихся за склон.        Он лег на живот и крайнюю пару метров прополз по-пластунски.       Снова ощущение реальной сказки. Аккуратно очерченные лужайки, геометрически правильные, даже немного скучные. Столь же аккуратные домики, фермы и чуть ли не причесанные под пробор белые овцы. Пастораль, одним словом. Даже плюнуть хочется.        Протон заметно нервничает. — Если не уверен, лучше сливайся, — говорит кто-то, — за это никто троллить не будет. Но Макс уверен.        Анджей вспомнил металлическую пластину привинченную болтами к огромному булыжнику: «Александр Гривенец, 1974-2007». — Тут много таких табличек — пояснила тетка, — место популярное, легкодоступное, а горы сложные. Трупов на них.....не расслабишься, короче. Но мы идем в хорошее место.        Джею оставили радиостанцию и большой фотоаппарат, который примотали к нему чуть ли не колючей проволокой, — Кокнешь — убью, — напутствовала Вацлава.        Снова радио-перекличка на частоте местной службы спасения, заявка на прыжок, время, экзит и количество парашютистов. Один за другим ребята прыгали в пропасть. Падали, раскрывались, орали залихватское «я-х-у-у-у!».        Оставшись в одиночестве, Анджей аккуратно сложил зеркалку, сунул в нагрудный карман рацию и приложился к пластиковой бутылке с минералкой. От сильных впечатлений пересохло в горле.       Раньше он боялся высоты: еще в детстве, когда папа сажал его себе на плечи, он вцеплялся в остатки отцовской шевелюры и сжимался, как котенок, обнаруживший себя на рогах у жирафа. И аттракционы в парках развлечений тоже не жаловал. Но сейчас было что-то совсем другое. Это было необъяснимо, неправильно и удивительно. Ему хотелось прыгнуть вслед за всеми.        Он перекатился на спину и еще минут пять полежал, глядя на качающиеся над головой метелки сосен и сочные голубые прожилки такого близкого сейчас неба.        Не доставая фотоаппарат, прямо так, лежа, сделал снимок на телефон. Художественной ценности он не будет представлять, это скорее — для себя. Анджею хотелось сохранить впечатление, закатать его в консервную банку, словно вино из одуванчиков. Затем он не спеша поднялся.        Тропинка ныряла вниз, поворачивала, вела на пригорок и снова ныряла. В лесу все еще царил сумрак, было прохладно и влажно. Миновав несколько развилок, он понял, что не видел этого места раньше: за довольно резким поворотом дорожка обрывалась, безо всякого перехода. К каменной стенке также была привинчена пластина, уже потемневшая, как мельхиоровая посудина, тронутая патиной: «Wazlawa „Wasquez“ Aranowski, 20.07.2018» — Что за нахер? — пробормотал Джей, и повторил снова, — что за нахер?!        Он стоял перед трехметровой, немного наклонной стеной, видел горизонтальный рисунок среза породы и чувствовал, что ноги его словно корни сосны уходят вглубь скалы. Вдоль всего хребта и вниз, по ногам в землю прошел холодный и очень неприятный разряд, сковывая плоть, ощущения и волю.        Он оглянулся, как будто стесняясь, что его могут застать за таким занятием, застать и снисходительно ухмыльнуться — вот, мол, бестолочь размалеванная, таблеток что-ли опять нажрался, мультики ловит......Никого не увидев, быстрым движением приложил руку к табличке. Почти ударил. Он всегда делал так, если приходилось касаться чего-то неприятного, пугающего и мерзкого.        Холодная, шершавая, облупленная в нескольких местах. Реальная. Старая.        Он не помнил нынешнюю фамилию Вацлавы, но ошибки быть не могло — это ее имя. И дата — ровно через год, начиная с сегодняшнего дня.        Будто чужими руками, Анджей снова достал телефон и сфотографировал памятник. Сглотнул, посмотрел на свои кроссовки и понял вдруг, что может наконец оторвать один из них от земли. И другой тоже. Крутанувшись волчком, сделал несколько неуверенных шагов, чувствуя себя не надежно, как девушка на шпильках, а затем плюнул на причуды восприятия и бросился обратно по тропинке. В том месте, где она круто пошла в горку, парень споткнулся и рванул уже прямо по склону, хватаясь за пучки травы и расшвыривая слежавшуюся прошлогоднюю хвою, мокрую, желтовато-коричневую, вперемежку с комками песчаной почвы.        Через четверть часа он, задыхаясь, выскочил на перекресток, где сходились сразу три широкие и утрамбованные тропы. Шест, сухой и сучковатый держал на себе несколько деревянных табличек с указателями, сделанными белой краской: -«Mirthollm Bahnhoff — 500 m », -«Zurich 150 km», -«Las Vegas 15560 km».        Несколько глотков воды привели его в более-менее адекватное состояние. С сожалением тряхнув перед глазами опустевшей бутылкой, он сжал ее, как некий амулет, поддерживающий его связь с материальным миром живых людей, пластиковой тары, автомобилей и компьютеров, понятных, предсказуемых, а главное — лишенных всякой мистики.        Выбросил бутылку лишь на станции, тут же купил новую и устало привалился головой к прохладному стеклу электрички, глядя исподлобья на уплывающий лесной пейзаж. Вскоре поезд нырнул в туннель и Анджей закрыл глаза. ***

Я слышу голоса, которых не было, Каждые два часа — два колеса и все вокруг белое © Баста и Гуф

Безвременье Анджей        Я не вижу какого размера здесь холл, по-видимому очень большой, фантазия нашептывает что-то о дальнем космосе. Темноту рассеивает лишь желтая лампа за стойкой охранника, маленькая, свечей в 25, на гофрированной гнутой шейке дешевого металла.        Молча киваю ему, он кивает в ответ — здесь не принято шуметь. Под огромной, не работающей черт знает сколько лет люстрой, несколько рядов сдвоенных кресел с откидными сидениями, как в кинотеатре, только расположенных друг напротив друга. Посетители здесь уже много лет не ходят и давно уже никого не ждут. Это старое крыло старого здания, кажется порой, что его покинул даже персонал.        Дубовая лестница, толстые перила, отполированные миллионами прикосновений, в полутьме со стен смотрят пучеглазые лица, похожие то на Карла Маркса, то на Антона Чехова. Бородатые, мясистые и наоборот — аскетичные, в круглых очках, в бесформенных колпаках или вовсе без колпаков, разные. Все были когда-то светилами, профессорами и директорами этого безумного карликового государства.        Половинка высоких двустворчатых дверей, крашенных неряшливо, на скорую руку, со стекавшими каплями пожелтевших белил, пропускают меня в длинный корридор. Очень длинный.        Тусклые светильники и квадратная плитка пола с однообразным черно-желтым орнаментом. И квардаты мелкие, такие, что рисунок, контрастный и при этом сливающийся, закручивает разум в тошнотворную иллюзорную трубу.        Вот к-курва! Зачем здесь такой пол?! Только от него у любого здорового человека потечет крыша. Кто-то же ведь строил ЭТО? Кто-то думал, выбирал, осматривал готовую работу с удовлетворением. Кто-то же обязательно подумал потом: — Ну во-о-от! Как теперь хорошо!        Будто бы идешь, сквозь все вагоны, по ночному поезду, подумалось мне. В самой середине этого длинного пространства, там, где свет с потолка казалось бы бессильно угасает, в темном углублении видна такая же, как внизу, желтая лампа. Пост ночной сестры, и ее не стоит будить.        Я прохожу мимо, отпираю длинным ключом одну дверь и вижу перед собой еще одну, куда более монументальную. Это не металл, но и не дерево. Нечто глухое, обитое новомодным дешевым материалом «под кожу» - безликая и безцветная поверхность надежно скрывает звуки, хранит покой и беспокойные тайны своей хозяйки.        За дверью просторная комната, окно забрано в решетку из крашеной той же белой краской рифленой арматуры. Казеная мебель, шкаф с толстыми книгами за пыльными стеклами, железная кровать с шариками на спинке, письменный стол и пара стульев. Тумба. И все.        Единственная обитательница комнаты сидит спиной к стене на смятой постели. Закрученная вихрем простыня, забитая в угол подушка, одеяло покрывает колени, которые женщина обвила руками, сцепленными в замок. Стриженная голова, с едва отросшим ежиком в полсантиметра откинута назад, отчего кажется, что женщина смотрит на меня свысока.        Темные круги у глаз. С равными промежутками времени она отрывает затылок от стены и тут же роняет его обратно. Получается тихий и неприятный стук. — Пришел все-таки.....хоть посмотреть на тебя, — говорит она и внимательно ощупывает меня взглядом. Взгляд этот материален, я ощущаю его прикосновение даже на физическом уровне.        Сижу напротив и жду. — Не молчи, вестовой скажи что-нибудь, — ухмыляется она… — чего пришел-то? Знал бы что спросить спросил бы, да? Бедня-я-я-жечка! - женщина скалится, издеваясь. Она права: не смотря на мой белый халат, я здесь в роли просителя. И я не знаю, чего просить.        Она шумно и прерывисто вздыхает. Тянется к тумбочке, берет и рассеянно разминает тонкими длинными пальцами папиросу. — Будешь?        Мы сидим в тишине еще несколько минут, сосредоточившись на красных уютных угольках. Сейчас это единственные источники тепла на весь наш с ней мир.        Она снова нарушает молчание: — Ладно......за тобой должок теперь. Понял? Вижу, что не понял, но ты уж напрягись, будь добр! Найди ее. Девчонку эту. И спаси. Иначе не будет тебе жизни, ни там...... да вообще нигде. Будем оба с тобой куковать тут…       Она уронила голову на колени и всхлипнула: — Блядь, ты не представляешь, СКОЛЬКО я тут сижу. Найди ее, понял? Я ничего не могу уже, а тебе, считай, второй шанс дали.       Женщина затушила папиросу в истертой алюминиевой миске, стоящей прямо у ее ног на постели. — Все, иди, ни хрена я больше не знаю. Но это твой последний шанс. И мой тоже.

***

— Джей!.. Джей, слышишь меня? Просыпайся давай. Пип-пец! Ты чего не отвечаешь? У тебя рация, мобильник. Серый тебя уже наверху искал. И мы тоже. Напугал, дурак! — Васкез выглядит сердито, но обрадованно. Вагон уже пуст и станция, судя по всему, конечная. — Пошли уже! - она хлопнула его по спине и проговорила уже куда-то себе в плечо, - Серый, мы нашли его, сворачивайся там, пока не стемнело. Отбой, - и отпустила кнопку рации, пришпиленной у груди. — Проголодался? Сейчас в магаз заедем, на объездной есть один большой. — Брррррр! — Анджей встряхнулся, как выбравшаяся из озера собака, и застегнув штормовку под самое горло догнал Вацлаву.

***

It’s a kind of ma-a-agic! © Queen

Лаутербруннен, Швейцария, лето Анджей        Мы стояли на террасе хорнер-паба — альпийской гостиницы-избы, широкой, как ангар, с разлапистой крышей. Рядом курили киевляне, потом ушли внутрь.        Там, под мансардными, источавшими, будто лампадки, теплый свет окнами помещались крошечные комнаты на две койки. Комнаты открывались в общее пространство-студию, с кухонным уголком, большим низким столом, окруженным диванами и проектором для просмотра фото-видео. Пространство не сговариваясь прозвали кают-компанией. Кают — уют, приятное слово.        Женька искоса поглядывал на меня, я — на него, и когда быстрые взгляды сталкивались становилось неловко.       Бывает так, что оба знают, что сейчас произойдет. И все же, каждый не уверен, или уверен, но не совсем, всегда остается маленький пятачок для сомнения, на котором можно развернуться на сто восемьдесят и бежать сломя голову. И потому каждый желает, чтобы начал другой, даже если между этим началом и ответом будет всего пара секунд, вся ответственность ляжет на зачинщика. — Чому такий кислий? - мы интуитивно нащупываем понятные более-менее нам обоим слова. ----------------- (хреновый укр.) ----------------       Женька сцепил руки за спиной и привалился к стене, слегка склонив голову на бок. Перекатывает свои «найки» с пятки на носок, смотрит теперь не отрываясь. Похоже, ему вообще нормально со всем происходящим. Поганец отлично осознает свою привлекательность, с самого детства причем осознает. Привык и не стесняется. — Your first time, perhaps? Just fuck it, take’t easy!* -------------- *Первый раз, что-ли? Забей и расслабься! (хреновый англ.) --------------       И добавал уже по-русски: — Может ты и не гей никакой.....но не могу не проверить, sorry, bro, если чё не так.       На следующем каче он отлепился от стены, с хулиганским и, одновременно — заговорщицким видом, покосился назад, на цельностеклянную дверь и шагнул ко мне.        Стоит теперь почти вплотную, смотрит своими изумрудными в мои синие глаза, близко-близко, улыбка медленно сходит с его мордахи, расслабленные мышцы отпускают губы. Резко очерченные, красивые...... …веки тоже расслабляются, стирая с лица насмешливый прищур. Он немного ниже меня и, поэтому слегка приподнимается. Мягко и очень легко прикасается своими губами к моим. И - слишком легко, слишком мягко. Слишком нежно. Куррррва! Сволочь! Вот зачем тебе это нужно вообще!?       Я ведь почти уговорил себя считать тот варшавский поцелуй с Алексом пьяной выходкой, демонстративной бравадой, хотя вспыхнувшие потом к однокласснику чувства пополам с похотью, прошили меня наскквозь, как наглые желтые цветы прошивают асфальт по весне. Нежданно и неуместно, так ярко и так заметно, что скрыть их тогда не удалось, как не спрячешь в бетонной серости чертову мать-и-мачеху.       А теперь все, приехали! Внутри черепной коробки громыхнуло окончательное: — Точно педик! Поздравляю!        Ну да, Алекс — случайность, а Дакоту можно считать системой: он мне нравится. Хотя я еще и от Алекса не оклеймался.        «Педик» звучало обидно, но именно это слово почему-то проявилось в голове, горело теперь и мигало пошлейшими толстыми неоновыми буквами. Я огляделся.        Нет, никто не увидел эту мою рекламу-манифест, ко мне не сбегались со всех сторон любопытствующие, никто не смотрел с презрением или вожделением. Вот такой я стал неврастеник.....ну ты, блин, поплачь еще, подстегнул я себя.        Дакота также медленно отвел голову назад, чтобы посмотреть «на дело рук своих», а заодно — на реакцию.       Видимо реакция его удовлетворила. Второй раз уже плотнее и увереннее: он обвивает руками мою шею, целует и, я не вижу, но чувствую появление новой улыбки. Одна из его ладоней сползает с шеи мне на затылок и затем — ложится под ухо.       Целоваться и улыбаться одновременно, да еще деражать дверь в поле зрения — вот такая вот увлекательная процедура.        Где-то на загривке, между ушами родился свежий морозец, на этот раз приятный.       Собрал в охапку мои волосы, затем отпустил и прогулялся вдоль всего позвоночника. Там морозец растворился, распался на молекулы, а потом снова собрался в животе, теперь уже горячим шариком-солнцем.        Руки мои сами взлетели к его голове, дернулись назад в нерешительности, снова вперед. В конце концов тоже успокоились. На его шее.        Через пару минут я легко оттолкнул его. Его ладони соскользнули вниз, задержались на моих запястьях.        Женька снова притянул меня к себе и прошептал непонятно: — С comming-out’ом* тебя, дорогой товарищ! -------------- *coming-out — «выход из тени» — термин, означающий открытое признание собственной ориентации). --------------        Вот и думай теперь, что он имел ввиду и как так получилось, что именно мы с ним занимаем одну комнатенку в этом доме. ***        Похоже, мы так естественно смотримся вместе, что по-другому и быть не могло. Пришлось спуститься на первый этаж, чтобы взять ключ от комнаты: до этого запираться изнутри никому из всей компании и в голову не приходило.        Женька притянул ручку и приподнял дверь, закрывая замок, чтобы он щелкнул как можно тише. И все равно, мне показалось, что звук был отчетливо-оглушительный, будто клацнул затвор винтовки и показалось еще, что голоса после этого на долю секунды притихли.        Дакота смотрел на меня удивленно: - Эй, что с тобой вообще? Ты как на мину наткулся! Relax, guy! В кают-компании нет никого, все на улице бухают, - он махнул рукой мне за спину.        Я повернулся и раздвинул пальцами алюминиевые перекладины жалюзи. Да, несмотря на морось, гулянка была в самом разгаре: отсыревшие дрова и угли гореть не желали и чей-то, неразличимый в сумраке, силуэт держал перед мангалом задом-наперёд пылесос, направляя поток воздуха в шипящее пламя: - Барбекю а-ля Суисс! - и пьяный хохот, - к интернациональной разноголосице теперь прибавилась еще и французская речь, понять что-то стало возможным только благодаря водке с интуицией.       На плечи мне легли Женькины руки. Он приник к моей шее и стал фыркать, как ёж, отчего я весь покрылся мурашками и сжался от щекотки. Он обнял меня, взяв в кольцо и прижав к телу мои опущенные руки, промурчал что-то тихое и успокоительное.        Я ощутил вдруг себя в полной безопасности - никакого риска, никаких страхов, даже в эту комнату никто не вломится сейчас. Долгожданное расслабление было таким глубоким, что я позволил своей голове откинуться на Женькино плечо, прикрыв глаза, и блаженная улыбка подсказала ему, что он идёт верным путём. Я знал, что всё сегодня будет правильно, что он не сделает ничего такого, что не пришлось бы мне по вкусу, что я тоже нравлюсь ему.....        Думаете, это было ясно уже давно? А вот как бы не так: мое вечно сомневающееся “я” поверило ему только сейчас, когда всем нашим друзьям уже в пору было кричать “Горько!” и пить за здоровье молодых.        Мурлыкание его стало мелодичнее и оформилось в “you are so beautiful*”, песню очень знакомую, и, пока я вспоминал, чья она, Женька уже ткнул в дисплей своего мобильного. ---------------------------------- *”You are so beautiful" Джо Коккер --------------------------------------        Что-ж, динамик у его телефона просто паровозный! Звук отлично передавал по-джазовому хриплый вокал. Дакота оторвал от лежащей на столе связки банан, молниеносно очистил его до половины и вместе с фруктом легко вспрыгнул на кровать.       Широко расставив прямые ноги в армейских штанах, Женька изогнулся корпусом, картинно припав на одно колено и отставил локоть, держа банан по направлению к себе откуда-то сверху, чуть ли не от потолка.        Он в голос подпевал телефону, отлично копируя старика Коккера, со всеми эффектными паузами и чувственными рычащими трелями, артистично придуривался и пел для меня, то обхватывая “микрофон” двумя руками и склоняясь над ним, то распрямлялся, прогнувшись и, высоко поднимая голову, выбрасывал вверх свободную руку с распрямленной ладонью.        Не в силах сдержаться от смеха, я сползал по стене, закрыв лицо руками: его забавные в своей непосредственности гримасски творили настоящее шоу для одного зрителя, одновременно комичное и потрясающе красивое.       Пружинисто соскочив, он вытащил меня за руки на середину комнаты и вальсировал со мной под медленные переливы концертного фортепьяно. Все прилично: левая рука - кошачьей лапой на моей талии, правой - ведет он меня, как девушку, только вот банан в ней, пожалуй, уже лишний.        Раз-два-три, раз-два-три..... мы быстро сбились с этого совсем не вальсового темпа и, упав друг на друга, ржали до слез. Отсмеявшись, он приподнял рукой меня за подбородок и завершил действо, целуя меня в губы. Безумно красиво и абсолютно не пошло. И я ответил.        Так началась эта ночь: руки, шёпот, смешки, поцелуи, он прижимается всем телом и стелится по мне, в голове бесконечной шарманкой крутится Джо Коккер, Женькина близость, нежность, тепло.        Руки наши с бесстыжей любознательностью исследуют тела, сжимают, принося невыносимое наслаждение. Мы лежим как две слипшиеся клубничные карамели - сладкие, растопленные и счастливые. Позже он перебрался на свою койку... *** — Had you caught insomnia?* — спросил он под утро. Я почему-то точно знал, что сейчас 04.15. Запрокинув голову назад, я вверх ногами увидел красные цифры будильника.       Да, они самые, 04.15, — подумалось мне без удивления. — Yeah… — выдохнул я односложно. — There bathrooms are too small**…- сказал он. — Showers***… — машинально поправил я. Намек был настолько толст, что уши мои семафорами вспыхнули в пасмурных сумерках. ---------------------- *Чего, не спится? (хрен.англ.) **А ванные-то здесь маловаты… ***Душевые... ---------------------        Он весело рассмеялся и протянул: — О-о-о-ой, блин! Ты сейчас себя б видел! — пружиной спрыгнул с со своей койки и побежал в душ. Один. Вот и пусть, а то совсем обнаглел, tovarisch!        Скоро оттуда донеслось довольное пение, причем: «We are the champions» удалось на славу, а в «We still at fighting…»* — парень пустил явного петуха. --------------------- * строчки из “We are the champions" Queen --------------------        Наконец кто-то начал лупить по батарее и глухо материться, казалось, с нескольких сторон сразу. Банда пробуждалась, мылась-брилась, готовила и поглощала омлет, шутила и смеялась. Анджей заметил, что тоже, вместе со всеми совершает утренний ритуал: встречаясь с кем-то, оба смотрят в небо и задумчиво говорят: «Да-а-а…». С некоторых пор это стало совершаться чисто рефлекторно.        Предстоял крайний день в горах, сразу после прыжка было решено ехать в аэропорт. К счастью, по выражению кого-то из новых знакомых: «Цыгану собраться — только подпоясаться». Все вещи с легкостью влезли в багажник прокатных малолитражек.        Наверху ему было предложено пристегнуться и спуститься по стене на пару метров в альпинистской подвеске. Было страшно до обморока, но душа требовала сатисфакции за вчерашнего «педика» и он согласился. — Тру-мужик! — одобрительно кивнула Васкез.        Когда Джея одевали, пристегивали и учили пользоваться гри-гри* воздух будто-бы вышел из легких, вышел и ни за что не хотел входить обратно. Голова кружилась, слова: «четыреста метров» пульсировали и заставляли колени гнуться под немыслимыми в нормальной анатомии углами. ---------------- *гри-гри — альп.система для спуска по тросу ----------------        Однако, свесившись спиной вперед, стравив веревку и упершись ногами в базальт, Джей понял, что это стоило того.        Кислород ворвался в грудную клетку пьянящим холодным и свежим коктейлем. Он висел над пропастью и охреневал от собственной крутости. Оказывается, он МОЖЕТ в этом положении настраивать фотоаппарат, причем уверенными движениями. Никаких трясущихся рук, пропавшего голоса и прочих кисейных слабостей! Это было великолепно. Бесценно. И, что еще важнее — теперь он был в обойме, он стал частью банды.        Уже позже, оставшийся наверху некий Олег помог ему взобраться на скалу, собрать снарягу и двинуться в обратный путь.        Сегодня было не страшно. Сегодня он был чемпионом. Под предлогом «сходить в кусты», Джей прошел в сторону, где как ему казалось, располагалась тропинка без окончания. И не нашел ни ее, ни памятной таблички.        Пролистал в электричке всю галерею смартфона. Фотографии памятника не было. Более того, не было ее среди удаленных элементов, не было в логах и журналах действий даже упоминания о том, что снимок имел место быть. ***        Домой вернулись «на собаках» — лететь из Щвейцарии в Москву через Будапешт и Кишинев оказалось дешевле в два раза. Коровьевское пятое измерение использовалось авиа-перевозчиками в хвост и в гриву.        Чиновниками, кстати, тоже. Унаследовав от русского мужа полу-бизнесмена две квартиры в верхнем этаже, Вацлава решила сдавать их, а сама перебралась в мужнин самострой на крыше, который возник в одну июльскую ночь весь, сразу, как бы сам собой, силами бригады джиннов. И по документам выходило, что домишко и отжатый кусок чердака под ним был частью капитального здания, построенного чуть ли не лично товарищем Сталиным.        Как говорится: «Было так, сколько себя помню».        В Москве у каждого нашлись дела и дружная команда быстро разбежалась по ним, оставив меня в одиночестве, разбираться с собственными ощущениями.        Мне нравилась новая, такая разношерстная компания. У каждого была своя, неповторимая траектория жизни, все были из разных социальных слоев, имели свои привычки и взгляды на то, как должно быть, чтобы было хорошо.       Взять хотя бы Геннадьевича — школьного друга и партнера по полу-бизнесу Стаса - мужа Вацлавы. Он почему-то считал себя ответственным за ее судьбу, а может просто обещал приглядывать за ней, когда началась заваруха. Стаса расстреляли в упор на автостоянке еще в конце 90-х, а Серый остался и вроде как даже завязал с наркотой.        С Женькой я общался сдержанно, мне было не по себе от собственной…ориентации, что-ли? Слово какое дурацкое. Политкорректное, но абсолютно не дающее никакого представления о том, что творилось в моей голове и в душе. — Like butterflies in my stomach, — улыбается дьяволенок, — Пiсня така у нас е, розумиешь? * ------------------------------------------------- * Как бабочки в моём животе (хрен.англ.) Песня у нас такая есть, понял? (хрен.укр.) -------------------------------------------------        Я не розумию, причем тут насекомые, но прислушиваюсь к себе и силюсь понять смысл.