The Great Nothing

Он совсем не помнит, кто и когда привнёс в его жизнь манию дарить подарки на Рождество и Новый год, однако с завидной регулярностью они появлялись на пороге Эрнеста из года в год, отчего, как бы, совесть и не мучила, но раздражало – с хера ли его заваливают незаслуженной байдой?!.. Очередные праздники надвигались на бродягу как лавина чужих эмоций, пока сам Эрнест подавлен настолько, что выть ночами хочется. Да он и так воет – по-волчьи, отчаянно, протяжно. В потолок. А на душе кошки скребут, вот и получается, что душа с телом разрываются на две половинки, абсолютно разные. Эрнест в апатии. В прострации мотает какую-то дрянь, именуемую новогодней звездой – честно, звездец получается, но ему плевать. Лишь бы заняться чем-то. Он с Харальдом долгое время отпирался и игнорировал традицию, однако через какое-то время сдался, потому что это лишний повод собраться, да и весело же. Поэтому сейчас, практически на ощупь наматывая слои верёвки на каркас, мужчина вдруг вспоминает, что действительно боится одиночества. Безнадёга полная. А ещё он думает над перегоревшей лампочкой, и что сумерки за окном нихрена не радуют, и что не ест второй день, и что… Да много чего. Мозги забиваются мелкими мыслями как мошкарой сетка, ибо фильтровать он умеет. Эрнест абсолютно не умеет выбирать подарки. Он стопроцентно знает, что понравилось бы Харальду с его младшей сестрой, как удивить Анну и всё в этом духе; замечательно подбирает вещи по цвету, хотя не совсем по полезности; имеет представление о гармонии, но… зачем это всё?.. Но раз уж его друзья этим занимаются… Поэтому он трясущимися руками, прокляв уже не единожды грёбанную пятиконечную сволочь, виток за витком доводит её до ума. Это вторая, а значит, скоро мучения подойдут к концу. И он знает, что все трое не любители рукоделия, да и сам бы просто купил что-нибудь, что дарят обычно и всё. Но именно в это Рождество Эрнест хочет вложить в своих подарки свою любовь, признательность, благодарность… каплю ненависти к самому материалу, но это детали. Он знает, что друзья поняли бы его порыв. Он вспоминает детство: как умилённо улыбались продавцы, когда узнавали от десятилетнего мальчика, что накопленная мелочь уходит на подарок семье. И никто не знал, что семье это не надо. Эрнест всегда дарил подарки окружающим его родным – брату, за то, что он есть рядом, отцу, за то, что не сдал в детдом, как грозился. Собаке, которая вообще не их, но приблудилась и всегда утешала его, плачущего после избиений. Эрнест отлично помнит, как последний раз дарил отцу такую вот самую звезду – корявую и самодельную – с куском вложенной детской, тогда ещё открытой надежде души. Помнит, как отец ненавидел шум и когда входят без приказа в его кабинет. Как его – беспомощного и слабого – швыряют лицом в стоящую в углу ёлку с ором, что может сжечь эту хрень вместе с собой, пока отец сам этого не сделал. Ещё он помнит, как реагировал Некромант – хихикал из-за угла, но всё же подарки принимал, даже изредка благодарил. Советовал прекращать, а то глупый младший брат опять всё портит. И каждый Новый год Эрнест продолжал упорно дарить всем подарки, пусть даже себе в ущерб. Просто та звезда стала погребальной. Тогда у Некроманта сдали нервы, у Эрнеста – почернела душа. С тех пор праздники длинноволосый не любит. А потом всё было заново. Эрнест помнит, как уничтожали его подношения, как умилялись продавцы и как ненавидели те, кому предполагались дары. Кого он называл семьёй. И радовалась до последнего только собака, что сдохла на его глаза под колёсами – какая ирония – отцовского Доджа. Эрнест помнит всё. И когда друзья начали дарить подарки, он принципиально этого не замечал. Только со временем до него дошло, что если они продолжают это действо вне зависимости от реакции, значит, он им и правда дорог. Пришлось отвечать взаимностью – это его единственная настоящая семья. Поэтому сейчас он крутит уже четвёртую игрушку с мыслью, что это Рождество особенное, ведь самоделы не любит никто, но Эрнест старается. Это важно. Хочется, чтобы, как обычно, как на День рождения или те же новогодние праздники, с ноги открылась дверь – они знают, что в такое время мужчина всегда дома – и, вытряхивая снег на пол, оставляя грязные следы и волоком притащенную ёлку, на него накинулась с обнимашками Анна, малая сестра, как всегда, начала поздравление с наезда что-то вроде: «Ты какого хрена не весёлый?» - а Харальд поприветствовал скупым кивком. И это было бы идеально. Но этого не будет. Всё ведь заново повторяется; не день, но вот год сурка практически – однажды потеряв всё, начинаешь терять это систематически. Эрнест дрожащими руками доплетает последнюю, пятую звезду – это очень важно. С тоской смотрит в сторону двери – нет, он… да нет, он надеется. Хотя знает. Всё, к чему он прикасается, с кем находится - всё идёт прахом, разваливается сквозь пальцы пеплом воспоминаний, как семья, как друзья… те, кто больше никогда не придёт. Зыбкое чувство пустоты – холодно, одиноко и до невозможного больно, но уже не резко, нет. Будто осознание, что должно болеть, просто потому что должно, а на деле – нервы отмерли в этом шраме – Эрнест уже ничего не чувствует. Просто это было последней каплей. Вырвали то, что и так было неполноценно. В дверь стучат. Эрнест с опаской и какой-то тупой надеждой деревянными ногами идёт открывать. Он не верит. Сбой системы, мозг – 404 not found. На пороге злой, замёрзший, запыхавшийся почтальон с раздражением вручает подарки и ворчит, мол, понастроили в лесу, хрен доберёшься. Записки нет, нет ничего. А, нет, есть – всё-таки Эрнесту больно.