Мой врач (В другом мире) - Fairytale

— Какой я идиот, — сказал он, — ты же не можешь разговаривать, бедный. Не бойся, — повторил он, ласково погладив его по руке, высвободив его пальцы из контроллера. Ему показалось, что при звуках его слов тело «принцессы» сжалось; он подумал, что у него самого, наверно, звучащие в голове приказы вызывали бы страх. Он отключил переводчик и повторил ещё раз: — Не бойся. *** Фингон смотрел на значок на экране. Его смысл был понятен без перевода. Он разрыдался бы, если бы был способен на это. Он одновременно чувствовал и ужас, и облегчение: впервые с тех пор, как его забрали, кто-то улыбался ему, лично ему, держа его за руку и радостно глядя на него. Фингон посмотрел на свою ладонь и сжал пальцы. На ладони была небольшая белая полоска шрама. *** Фингон сжимал плечи отца, не подпуская его ближе. Фингон и его отец, всё ещё свободные, в доспехах, под своими знамёнами, среди друзей, потрясённые, смотрели на то, как от неведомого оружия гибнет Мелькор, Чёрный враг всех эльфов и добрых людей — и сердцем они, — по крайней мере они двое, он с отцом, — понимали, что ничего доброго это не принесёт. Оказалось, что в странном серебристом челне в небе были люди. Фингон сжал костяную рукоять своего лёгкого, наборного лука, левой рукой потянулся к колчану со стрелами, и тут что-то синим светом взорвалось в его голове, оглушив. Дальше он ничего не помнил: осталось ощущение боли, мерзкой паники и непонятного страха. Когда он очнулся, его окружал голубоватый отвратительный свет. Фингон мог лишь слегка шевелить руками и ногами; голос тоже почти не слушался. Рядом были другие эльфы — друзья, родичи, просто знакомые. Они все теперь были голыми, лежали на серебристом, вроде бы металлическом, но не холодном, полу. Вспомнив, как физическое тело Мелькора, того, кого они признавали одним из Валар, Властей этого мира, кипя, распадалось чёрными искрами под нитями зелёных лучей, он подумал, что Мелькору могло было быть в его последние мгновения так же страшно, как сейчас ему самому. Оглядевшись, он понял, что сначала пленников было больше, но остальных уже куда-то дели: у стены лежали свёртки с одеждой, затянутые в странную прозрачную плёнку и свёртков было явно больше, чем оставшихся тут эльфов. Похоже, их всех лишили не только возможности встать и убежать, но и говорить, одновременно приглушив страх и боль. Он с усилием повернул ладонь: в неё наполовину вонзилась серебряная с бриллиантом звёздочка, украшавшая волосы его отца. Фингон огляделся; да, отца уже не было здесь. Вошли несколько человек с двумя тележками; на одной — ещё два эльфа, облачённых в ало-золотые доспехи, на другой — что-то непонятное, вроде беловато-мраморного куба. Он узнал своих двоюродных братьев, двух рыжих близнецов; они точно так же были обездвижены. Фингон видел, как их раздели, доспехи убрали в чёрные толстые мешки, а одежду с помощью какого-то небольшого предмета закатали в ту же прозрачную плёнку. Потом с тележки сняли беловатое нечто: оказалось, что это несколько поставленных друг на друга полупрозрачных ящиков. Братьев положили туда, сначала одного — в один, потом другого — в другой; они до последнего пытались держать друг друга за руки непослушными пальцами. Потом стали укладывать и других. Фингон пытался что-то сказать этим людям, но видно было, что они не просто не понимают его язык — они в принципе не хотят понимать, для них его речь всё равно, что визг свиньи или крик гибнущего зайца. В ящике его охватил невыносимый холод, всё сжалось внутри и он потерял сознание. Когда ящики открыли, он очнулся на мгновение. Потом, явно спустя какое-то время, очнулся снова: он лежал на белой ткани на какой-то низкой платформе; рядом были другие, он видел, как их перегружают куда-то и увозят. Он повернул голову и увидел своего младшего брата. — Финьо… — выговорил тот. — Финьо… ты тут тоже… прощай, не знаю, что будет… они уничтожили всех Валар, и Манвэ, и Элберет… нам конец. Может, хоть папа спасся… — брат тяжело выдохнул. Фингон нашёл в себе силы ничего не говорить ему. Он поднял глаза; над ними в потолке были стеклянные окна. Была ночь, и там, наверху, ярко светили чужие, незнакомые ему ни по каким странствиям, звёзды. Увидев в лаборатории местных синтетических существ и осознав, что они такое, Фингон понял, что к нему и другим эльфам относятся так же — как к человекообразным куклам. Он, кажется, и не очень удивился, когда с помощью этих кукол с ним начали делать то, что, как он потом узнал, в его досье именовалось «подготовка для сексуального удовлетворения: имеется, полная». Творилось это всё совершенно механически, люди, казалось, даже не следили за этим. Эльфов держали в маленьких прозрачных боксах внутри большого помещения. Он видел, что их тут восемнадцать; остальные, наверно, были где-то ещё (к счастью, ни отца, ни брата тут не было). От него справа была стена, слева — другой бокс. За стеклом он видел какое-то знакомое лицо, но речь теперь не повиновалась ему не только физически: способность мыслить словами распадалась и в его сознании, и он даже в мыслях теперь не мог выговорить его имя. Он понимал, что реакции всех их подавляли медикаменты и те похожие на спицы штуки, которые им вонзили в затылок, но по лицу того, за стеклом, он понял, что тот окончательно лишился рассудка. Ах, да, ему ведь что-то ещё втыкали в горло: от этого очень жгло и после он не мог уже больше издавать звуки. Наверно, им надоело, что он всё время кричит. Сейчас об этом стыдно было вспоминать: он не должен был так срываться. Но кто бы мог услышать тогда его крики? И перед кем было ему теперь стыдиться? Позже его забрали в другое помещение и снова усыпили. Когда он проснулся, он понял, что во время сна его резали и не мог понять — зачем. Почувствовав боль там, внизу, он подумал было, что его кастрировали, но через какое-то время начал понимать, что случилось. Когда его уложили в перевозочный ящик, то в голове мелькнула сумасшедшая мысль — а вдруг отправят обратно домой? Но сейчас его не усыпляли: за ящиком он всё время слышал и чувствовал шум внешнего мира, голоса, вибрации, шум машин. До этого он думал, что уже совсем разучился бояться. Ему говорили, что бывают люди, которые торгуют телами своих женщин — в это страшно и трудно было поверить. Больше всего он боялся именно этого — после всего, к чему его готовили. Но прошло уже три дня — кроме этого человека, в этом доме никого не было. И кроме того (подумал он сейчас), придав ему женские органы, они не стали учить его удовлетворять других с их помощью. А теперь беременность. Да, теперь понятно: значит, им была нужна именно беременность. От того, что происходило после того, как его привезли сюда, в этот дом, ему было плохо, противно, но ведь он ожидал гораздо худшего. Сейчас перед ним был просто человек, — одинокий человек, который, видимо, купил для себя рабыню, чтобы иметь ребёнка. Для него, эльфа, это было чудовищно и странно, но он знал, что люди так делали. Там, дома, он слыхал, что женщин, которые родили ребёнка хозяину, потом, как правило, уже не продавали. Он выжидающе посмотрел на человека. Человек показал на книгу на столе (это явно была книга, похожая на те, что были у них, эльфов, но гораздо меньше и легче), сказал что-то, взял книгу и протянул ему. Фингон взял её и человек сказал то же самое. Потом снова показал на книгу, потом повторил слово, потом ещё раз, добавив ещё два слога, и посмотрел на Фингона. Фингон отдал ему книгу, тот улыбнулся, погладил его по руке. Фингон понял, что тот пытается научить его слову «книга» и фразе: «дай мне книгу». *** Пределом для синтетических существ такого рода обычно было триста слов; сейчас он составил список и получилось, что за это время «Финнвэг» выучил — или выучила, он, наверное, всё-таки предпочитал «она» — почти триста пятьдесят слов. Всё-таки было бы очень хорошо, если бы она хоть немного умела говорить… Он набрал номер местного отделения ГАКРП, который ему дали на случай, если возникнут какие-то проблемы с его подарком. Стесняясь и запинаясь, как всегда, он спросил, нельзя ли вернуть существу дар речи. — Понимаете, — сказал он, — беременность, а он не может даже закричать, если ему будет больно или плохо. Вдруг, например, споткнётся и упадёт или ещё что-то?.. — Да, понимаю, — ответили в агентстве. — Но если он в принципе не способен говорить, то боюсь, что за вживание органов речи придётся вам заплатить дополнительно, а если необходима активация в мозгу зон… — Когда его привезли, мне сказали, что органы речи просто отключены. — Странно. Ну да ладно, кто его знает, для чего он разрабатывался. Приедем — посмотрим. Отделение у нас, правда, далеко, от города ехать час. Давайте я приеду к вам с передвижной лабораторией. — И на хрена они это наворотили, — сказал лаборант, молодой парень в модных жёлтых очках. Чтобы попасть в лабораторию, им пришлось спуститься вниз, на подземную автостоянку; своего спутника он закутал в старый чёрный плащ и накинул сверху ещё дождевик: боялся и что их увидят, и что тот замёрзнет. К счастью, на грузовике ГАКРП не было никаких опознавательных знаков — просто герб госслужбы. — Что такое? — спросил он с тревогой. — Да не знаю, действительно, просто искусственно парализовали голосовые связки, если проще сказать. Я это, конечно, сейчас сниму, на это час примерно уйдёт, но мне всё это не нравится. Особенно ПКЭИ… ну, «постоянные корректирующие электромагнитные импланты», так это называется. Если вы не в курсе, они у таких в затылке стоят, если какая-то поведенческая модификация нужна: это дешевле, чем перестраивать базовый синтетический биомозг. Слишком сильная коррекция. Конечно, если бы в него было вставлено что-то, чего он не должен был говорить, информация какая-нибудь, они бы его не списали. Хотя шут их знает, со списаниями с государственных складов вообще странные вещи делались, особенно при прежней администрации. Если честно, у него и состав странноватый, и функционал… У нас, конечно, боевых существ давно не делают, с прошлой войны — запрещено конвенцией… — Я знаю, — сказал он, — я там был. — Надо же, — удивился парень, — вы моложе выглядите, никогда бы не подумал. У него очень натренированные мышцы рук, это видно на скане, и состав опять же — как будто для действий в условиях другой планеты. Кто их знает, может быть, остались ещё боевые в заморозке, и кто-то решил перепрограммировать и распродать, — предположил он, понизив голос. — А модификацию здесь пришлось делать очень сильную. За ребёнка-то не бойтесь, но ему самому сейчас неважно. Ну ладно, скажи «здравствуйте». Да вы ему прикажите. Существо с трудом выговорило что-то непонятное, парень опять недоверчиво пожал плечами. — Ну ладно, голос есть, а дальше вы разберётесь. По крайней мере, агрессивность у него подавлена не то что до нуля, а чуть не до полного стирания мозгов — и с помощью ПКЭИ, и до последнего времени — медикаментозно. Так что бояться вам нечего. — А как вы думаете… — начал он и не договорил. — Его из какой лаборатории привезли? — спросил парень. — Из двадцать первой. — А, на Северном полюсе которая. Они занимаются классификацией образцов из звёздных секторов G-K и разработкой синтетических существ для исследований на других планетах, — пожал плечами тот. — Если это исследовательский образец, то у них срок жизни четыре-пять месяцев и ему повезло, что вы его выкупили. Так что если что, лучше ко мне обращайтесь. Про двадцать первую вообще не очень хорошо отзываются… Он был страшно рад услышать её голос. Произносить слова она выучилась очень быстро: по крайней мере, она теперь могла сказать, что ей не холодно, что ей нравится еда, что она хочет спать. Он знал, что такие существа не скучают — просто потому, что не думают — но ему всё-таки было тяжело видеть, как она сидит на постели и смотрит в стену. *** Фингон знал, что здешние жители умеют каким-то образом фиксировать происходящее и показывать его потом: в лаборатории он мельком увидел кадры, на которых был он сам и его собственное, беспомощно распростёртое, разрезанное тело — они пересматривали запись операции, чтобы что-то уточнить. Но раньше ему в голову не приходило, что на экране могут показывать что-то, чего не происходило в действительности. Эльфы совсем не умели изображать кого-то другого, и самое близкое к тому, что он видел, были чтения какой-нибудь драматической поэмы в лицах. Некоторые истории были рисованными, некоторые — с живыми актёрами. Сначала увиденное его пугало, и он спрашивал его, человека, с которым он жил (Фингон так и не определился, как про себя называть его): «Там правда всё сгорело?», «Он правда утонул?». Человек успокаивал его, объясняя, что там всё не настоящее, что это всё только для того, чтобы развлечь зрителей. *** «Уж не знаю, что она там понимает, — думал он, — но по крайней мере, не скучает. Не думал, что у меня когда-нибудь дома появится телевизор…» Он снова перелистал свои документы. Да, делать нечего — через две недели контракт здесь у него кончался. Бедная Финнвэг, что же теперь делать?