Мой врач (В другом мире) - Fairytale

Фингон почти весь следующий день проспал. Проспал один: здесь не было большой двуспальной кровати, как на той квартире. Человек устроился на небольшом диванчике рядом; он беспокоился. На следующий день пришёл врач и подтвердил, что и с матерью, и с ребёнком всё в порядке. Вечером, когда Фингон уже переоделся на ночь и переплёл волосы в одну косу, владелец сел на кровать и мягко погладил его по плечу. — Тебе лучше? — спросил он. — Да. — Скоро родится ребёночек, — сказал он. — Осталось всего два месяца. Тебе будет лучше. — Потом — что? — выговорил Фингон, с усилием подбирая слова. — Когда… ребёнок. Что будет? — Что хочешь, — ответил тот с некоторым удивлением. — Хочешь, отдадим в ясли, ты отдохнёшь, поправишься. Хочешь, будешь нянчить сама. — Хочу — остаться — с — ним. — С ней, — поправил он. — С ней. Это девочка. Фингону стало чуть легче. Несмотря на вспышку отчаяния и тоски после встречи с Маэдросом, в его душе затеплилась надежда. В конце концов, Маэдрос жив, относительно свободен, его не мучают — может быть, когда пройдёт время, они смогут хотя бы увидеться. От того, что дитя должно было остаться с ним, тоже стало легче. *** Он не мог понять, откуда в глазах Финнвэг такая тревога. Всё-таки поездка очень утомила и напугала её, решил он. Он встал, потом снова присел на её кровать. Финнвэг была рядом; он осторожно провёл пальцами по густой чёрной косе, по гладкой щеке, потом положил руку на живот. У него была мечта; он не знал, откуда она взялась у него и ему самому казалась странной, но она возникла давным-давно, когда он сам ещё только недавно научился читать. Тогда он был один у себя в комнате, на чердаке дома своего прадеда; было лето. За открытым окном шёл дождь. Он держал свою любимую книгу и невольно стал читать её вслух, потому что она очень нравилась ему — и подумал, что очень хотел бы прочитать эту книгу вслух своему ребёнку. Сейчас он вспоминал всякие рассуждения про влияние на нерождённых ещё детей того, что читают или смотрят родители: в сущности, ребёнок уже был и он уже имел право читать ему. Но, конечно, подумал он, на самом деле это просто отговорка, предлог. На самом деле ему хотелось читать ей. Слушать её дыхание рядом, чувствовать тепло сонного тела. Иллюзия того, что она, его принцесса — не просто кукла, а возлюбленная, добрый друг. Глупо, конечно, было так её очеловечивать, но он хотел этого. Он сжимал в руках книжку, — толстую, лёгкую сиреневую книжку, тот самый роман о принцессе Финнвэг, который купил перед встречей с ней. Он спросил её: — Хочешь, я почитаю тебе на ночь? — Конечно, — послушно ответила она. Чтобы дочитать роман, ушло несколько недель и в конце концов, оказалось, что книга не так плоха, как он думал (вопреки аннотации, всё кончилось хорошо: в хрупкие косточки воздушной принцессы залили какой-то сверхпрочный кремниевый биосплав, после чего она сама могла бы легко придушить влюблённого биолога). — Тебе понравилось? — Да, — ответила Финнвэг. Теперь он взял ту самую книжку, которую хотел почитать с самого начала: старый, классический роман, где действие происходило на другом, сейчас наполовину уничтоженном континенте; книгу, которую он часто читал со студентами, но не уставал перечитывать и любить её. Он увлёкся, читал, кажется, почти два часа; Финнвэг лежала рядом в тёплой белой ночной рубашке. Встав, он обернулся и даже удивился тому, что она беременна — он забыл об этом сейчас и думал только о ней самой. На следующий день он уже не мог притворяться, что не влюблён в неё. Он был влюблён в неё с самого начала — но теперь уже не мог это скрывать. В его сердце было счастье — но это счастье было каким-то отчаянным: он будто предчувствовал, что всему скоро конец. Он не мог от неё отойти, всё время спрашивал её, что она хочет, что для неё лучше; когда во время обеда она сказала по поводу жаркого — «очень вкусно», он заказал для неё тут же ещё две порции из ближайшего ресторана, посмотрел с ней три серии сериала про расследование в космической школе (для неё он всегда включал программу, рассчитанную на девочек-подростков); он долго, долго читал ей, пока она не заснула. И при том, как безумно теперь он был увлечён ею, он не мог уже потребовать от неё физической близости. На следующий день они пообедали вместе, потом Финнвэг прилегла отдохнуть. Он сел рядом; ему ужасно хотелось читать ей книгу дальше; он спросил, можно ли. Она опять сказала — «конечно», и он прочёл ещё две главы. Как всегда, закрыв книгу, он спросил: — Тебе понравилось? — Конечно, — как всегда, ответила Финнвэг, и добавила: — Но почему она оставила… шляпку на окне? Студенты задавали этот вопрос каждый раз. Поэтому даже сейчас, когда он чувствовал себя так, будто его руки, сжимавшие книгу, вмёрзли в лёд, а в грудь ему вылили ведро ледяной воды, он спокойно ответил: — Этот вопрос часто задают. В том краю был обычай: если девушка так поступала, это означало, что в тот день она получила предложение руки и сердца и отвергла его. Обычно предложения делали после общинных богослужений, в праздники. Юноши следили за окнами любимых девушек и могли прийти со своим предложением, увидев, что другому отказали. Собственно, в следующей главе мы это и увидим. — А если бы она приняла предложение? — Тогда, — объяснил он, — она должна была бы положить на окно перчатки, в знак того, что теперь она будет заниматься домашней работой. Скажи, а остальное тебе было понятно? — Да, остальное понятно — почти, — ответила она. — И что ты поняла? Финнвэг, запинаясь, более-менее связно пересказала содержание первых семи глав романа. — Я рад, что тебе нравится, милая. — Жаль, что я не умею читать, — сказала Финнвэг. — Я научу тебя, хочешь? Она кивнула и почти мгновенно заснула. Он вышел из комнаты. У него хватило сил осторожно закрыть за собой дверь. Всё это время он себя обманывал, бранил за то, что очеловечивает её из-за своей любви. На самом деле всё было наоборот: он любил её без памяти, он согласен был любить искусственное существо, куклу — и не замечал, что на самом деле она разумна. Только живое и разумное существо могло обратить внимание на незначительную деталь в книге и задаться вопросом, зачем она там. Искусственный интеллект (такой, как, например, исследовательский компьютер в библиотеке факультета) мог выхватить ключевые моменты в содержании художественной книги, но лишь очень приблизительно и не без ошибок. Биосинтезированные существа были практически лишены интеллекта и обладали крайне скудной памятью: её хватало на запоминание имён хозяев и их знакомых, освоение элементарных бытовых навыков (в том числе навыков сексуального обслуживания), но они вряд ли были способны передать хотя бы содержание сказки из десяти строк, даже если бы и сумели её прочесть. Встроить в базовый биосинтезированный мозг искусственный интеллект было невозможно. По крайней мере, такого пока ещё никто не делал, а конвенция о прекращении использования биосинтезированных существ в военных целях неявно предусматривала и полный запрет подобных опытов. Неужели запрет нарушили, и в его руки случайно попал именно такой экспериментальный образец? «Что же делать? — подумал он. — Что я наделал? Почему? Почему она попала ко мне?» Тогда, выбирая её в базе данных, он видел только фото и номер. Он должен был посмотреть досье целиком, должен был увидеть её историю. Может быть, досье ещё доступно? Он открыл почту, нашёл письмо от Президента. Он побоялся, что ссылка была связана с местоположением его компьютера на той, старой работе — но нет, база открылась. Досье было на месте, хотя и закрытое, и помеченное, как «Списано, передано частному лицу». Вначале подробно описывалась операция по модификации (её засняли на видео, но он, конечно, не стал смотреть), потом пошли знакомые страницы — лабораторный номер, фото на столе томографа, фото в лабораторном боксе. Фото и видео «подготовки для сексуального удовлетворения». И потом: «Акт о передаче материалов космической экспедиции H-28-R-198/b в лабораторию № 21. Существо № 2a/32 Вторая степень предразумности, сапиентизация субатомными существами. Пол: мужской (условно)». Он сжал виски руками. Не может быть. Значит, она вообще не искусственное существо. Агентство передало ему в качестве игрушки разумное инопланетное существо с подавленной и, скорее всего, сломанной психикой. Ему стало дурно. Порабощение разумных существ было одним из самых тяжких преступлений. Он должен был немедленно сообщить об этом… но куда и как? В то же время ему стало страшно. Президент оказал ему бескорыстную услугу, но, как правило, передача в частные руки как биосинтезированных существ с госпредприятий, так и образцов, добытых в государственных экспедициях (государственными оставалось более 70% космических исследований) была отнюдь не бесплатной. Он вернулся к странице поиска и, поискав по номеру экспедиции, узнал, что существ типа 2a было «отловлено» (в другом месте сказано: «собрано») в качестве образцов больше тысячи — если точно, 1123, и довольно значительная часть была «списана», то есть передана частным лицам или (реже) учреждениям. Доступа к финансовой документации у него не было (его не было и у сотрудников лаборатории, за нее отвечала отдельная ветвь госструктур), но, безусловно, речь шла о больших суммах. Через досье он перешёл к отчётам экспедиции. Сам он не был биологом, но в дополнение к полному образованию филолога и историка, получил ознакомительное трёхлетнее биологическое образование, которые было очень полезно в археологических экспедициях. Он знал, что, как военные, так и другие специалисты (астрофизики-практики, химики, те же археологи) обычно не лезут в дела биологов. Инопланетная биосфера могла быть опасной, и если биолог говорил «тут заразно», никто не рвался проверять это на себе. Так что остальные участники экспедиции вполне могли поверить в заключение биологов. Которое явно было грубой ошибкой. Под определение «вторая степень предразумности» можно было подвести даже кошек (это зависело от выбранного типа теста), а существо, с которым он только что разговаривал, явно было таким же разумным, как он сам. Но хуже было другое. Ни о какой «сапиентизации субатомными существами» речи идти не могло. Заключение биологов экспедиции фактически говорило о том, что обитатели этого мира обладают лишь тем, что биологи называли «суррогатным разумом», возникшим под влиянием субатомных существ. Наука установила, что субатомные существа могли либо модифицировать неразумных живых существ, заставляя их выполнять свои приказы (бросаться, убивая себя, в море или атаковать врагов), иногда создавая своего рода «суррогатный разум» (например, заставляя животных повторять свои имена или строить крепости и стены). Разумным созданиям они могли внушать преданность себе, заставлять поклоняться им, как богам. Но они по самой своей природе не могли творить новых живых существ и особенно создавать разум у тех живых существ, у которых его не было. Этот принцип растолковывали студентам-биологам в начале второго курса и, как он узнал впоследствии, он был прекрасно известен и обитателям мира, откуда привезли Финнвэг, «квенди», как они себя называли (или «эльфам», как звали их другие): они считали, что «Моргот» (самое могущественное из субатомных существ) мог искажать жизнь, но не создавать её заново. Не очень верилось, что все четверо биологов, подписавших заключение, одновременно оказались идиотами, забывшими материал второго курса. Конечно, они могли оказаться не готовыми к встрече с таким количеством разнообразных субатомных существ (он даже на мгновение пожалел, что их и связанные с ними артефакты, как и полагалось по инструкции, немедленно и полностью уничтожили), а в экспедиции не было специалиста по ним, космобиофизика, но всё-таки скорее всего как минимум один из биологов зачем-либо слукавил. Он вернулся к досье Финнвэг. Его Финнвэг. Наверное, у «неё» — у него — до этого было имя. Может быть, была семья, любовь, дети. Он долистал до самого начала. На самом первом фото «он» лежал на траве, оглушённый, сжимая в руке лук; глаза были закрыты, но в лице застыла решимость. На нём были удивительные, чешуйчато-кружевные доспехи, сине-золотые, словно панцирь южной рыбы. При увеличении снимка было видно, что каждая чешуйка — словно живой лепесток с золотыми жилками, синей эмалью и каплями бриллиантов и сапфиров. У следующего экземпляра, 2a/33, тоже были синие доспехи, но проще, без бриллиантов и с гораздо менее сложными узорами. Она действительно была принцессой — нет, не принцессой, принцем. И следующее фото, сразу после того, как его отловили: обнажённый, обездвиженный, в корабельном отсеке для биоматериала, с помутневшими, расфокусированными глазами. Первые пробы — крови, слюны, анализ ДНК… Он нажал на графу с данными о ДНК. Оказалось, что среди пленников было двое очень близких родственников Финнвэг — судя по всему, отец и брат. Ещё как минимум десяток были родственниками по мужской линии. Как правило, при таком общем заборе образцов без цели получить стабильную популяцию, женских особей не брали: их, насколько он мог видеть, и не было. Но, может быть… Он вспомнил странное поведение Финнвэг в аэропорту, снова включил видео. Вот она снова плачет в самолёте, закрыв лицо руками. Он промотал назад, посмотрел на то, как она обедает, как ест мороженое, и как потом сидит на диване в комнате отдыха. Её губы чуть шевелились; если бы он знал её язык, то мог бы понять, что она говорит. Она говорила с кем-то, и её лицо… Он заставил себя вернуться к базе данных лаборатории, открыл в базе данных раздел «Списание» и набрал в поиске слово «аэропорт». «Западный аэропорт: существо № 2a/921, техобслуживание и сервис, уровень допуска 3-4. Финансирование: бюджетное. Запрошено биопротезирование за счёт ГАКРП: да». Зачем-то он ещё вошёл в базу данных самого аэропорта. Для биосинтезированных существ, находящихся на государственном балансе, можно было посмотреть не только досье и данные о размещении, но и полную роспись занятости. Он ввёл дату переезда, хотя, в общем, можно было этого и не делать: электронное расписание обслуживания услужливо показало не только часы, но и место работы, высветив на схеме аэропорта вентиляционную шахту рядом с комнатой отдыха. Потом он открыл досье и на экране высветилось лицо того, с кем тогда разговаривала Финнвэг в аэропорту: суровый, белокожий, с короткими рыжими волосами. Конечно, она могла расстроиться просто потому, что встретила друга… родственника, да, ДНК по мужской линии тоже частично совпадает… Но он чувствовал, что это не так. Он потянулся к коммуникатору, перелистал входящие номера и нажал кнопку. — Алло, это вы? Очень рад вас слышать, — сказал президент. — Как вы? Как ваша подруга? Сейчас правительство работает в старой столице, вы же знаете. Если вам что-то надо… — Да, — сказал он. — Надо. Очень. Простите, на этот раз действительно надо. Лучше, если я встречусь с вами лично. Это необходимо. — Действительно? — ответил президент. — Если хотите, приходите на приём послезавтра утром. Или я могу с вами встретиться где-то ещё. Вы же знаете, вы очень важны для меня. — Приезжайте ко мне домой, — выдохнул он. — Если у вас есть на примете телепат, то возьмите его с собой, пожалуйста. Президент отвлёкся от телефона (теперь, когда у него родился ребёнок, его стало легче называть «он») и с кем-то заговорил. — Да, если хотите, мы можем. Приедем завтра к восьми утра. У меня формально выходной. Я приеду с заместителем председателя совета телепатов, он вас устроит?.. Хорошо, нам хоть есть сейчас с кем нашего ребёнка оставить, — президент рассмеялся и сказал почти самодовольным голосом, — ну да, да, мой ребёнок именно от него. Читайте жёлтую прессу. В этом отношении прав не «Столичный Летописец», а «Твой Утренний Рогалик». Мне кажется, что у редактора «Рогалика» встроенный детектор ДНК. Хотя кто знает, может, их уже делают? Ладно, до встречи. Он прошёл в спальню и лёг рядом с ней. Теперь он понимал, что завтра ему придётся расстаться с нею — расстаться, по крайней мере, как с возлюбленной. Она перестанет быть его любимой куклой, его принцессой. Ей можно станет ненавидеть его. Он обнял её. Ему отчаянно хотелось побыть с ней в последний раз, прикоснуться к её груди, животу, поднять рубашку, погладить её бёдра… Он сам не знал, как смог с первого взгляда полюбить её, по сути, мужское тело — может быть, как раз потому, что сначала для него она была игрушкой, с которой не надо было знакомиться, разговаривать, объясняться; игрушкой, которая могла быть любой. Но он уже не мог коснуться ее тела, зная, что Финнвэг — не игрушка. Он поцеловал её, обнял, прижал к себе и спросил — кажется, в первый раз спросил: — Дорогая, ты сегодня хочешь быть со мной? Или ты устала? Фингон вспомнил сегодняшний день — как человек читал ему, как было приятно с ним говорить о книге; вспомнил его вчерашнюю заботливость. Он почти уже чувствовал доверие к нему и ему не хотелось портить это всё физической близостью. — Нет, — ответил он, — нет, если можно, я не хочу.