Приключения продолжаются

Для Бильбо мотивы появления дракона в его норе может, и были непонятны, а вот для самого Смауга все было прозрачнее воды. Он не любил признавать свои ошибки и слабости, но он вынужденно и скрепя зубами признавал, что тогда его сразили. Роковая стрела действительно нашла свою цель, пусть и, не убив змея, но ослабив его до такой степени, что человеческое тело стало ему спасением и тюрьмой одновременно. Позорно сбежав с поля битвы, Смаугу пришлось заново учиться жить. Потому что две хилые ноги и пара слишком тонких рук ни в какой степени несравнимы с его крыльями, когтями, его хвостом и ужасом, который он мог наводить одним своим видом. Смаугу не нравилось быть человеком. Пожалуй, никому бы не понравилось после того, как имел что-то большее и могущественное. Ему нужно было время, много времени. Чтобы освоиться, восстановиться и вернуться к Одинокой горе за своим золотом и сладкой местью. Понятие дружбы древним змеям чуждо, особенно межвидовой. Да, драконы издревле были сильнейшими и мудрыми существами, но они так же были эгоистичны, ленивы и предпочитали сначала глотать, а потом спрашивать. И, увы, ему не было дороги в отчий дом. Хотя бы, потому что на своих двоих до драконьих гор добраться невозможно, да и никто его там не ждал. Отходя все дальше от Эребора, своего последнего дома, Смауг часто вспоминал мать и брата, которому перегрыз горло, чтобы показать, кто из них сильнее. Драконы никогда не стремились к большим популяциям, им было важно качество, а не количество. Среди юных альф в каждой семье оставляли только одного, того, кто выживет. Омегам было проще, они все же были нужны для продолжения рода, у них и поблажки на этот счет имелись. Это было слишком давно, казалось, что даже мир моложе этих воспоминаний, но память Смауга не подводила и он помнил это так же ярко, как и десятилетия назад. Ездок на бочках – вот кого еще помнил ящер. Маленький и слишком мирный хоббит, который, в отличие от хваленых гномов, не побоялся войти к нему в сокровищницу. Глупый Бильбо Бэггинс, заговоривший со своей смертью и чудом ее избежавший. Воспоминания о воре вызывали у Смауга улыбку на лице. Что еще следовало помнить людям и остальным народам о драконах, так это то, что они любят, когда кто-то у них в долгу. Люди помнили о них только огонь и кровопролитие, Смауг же помнил множество легенд и историй. О королях древности, которые заключали сделки со змеями, отдавая им на хранения свои сокровищницы. Никакая армия не справилась бы с их защитой лучше дракона. О безумных отцах, которые запирали дочерей со змеем до нужного им времени. О войнах, которые выигрывали благодаря их помощи. Быть должным дракону – значит быть готовым ко всему. Благородство и честность были им чужды. Свои долги они возвращали любыми способами, не забывая извращать условия договора так, как хотелось им. Смауг по праву считал, что Бильбо ему задолжал за милосердие (не съел же), за стрелу в собственном брюхе и гномов, которые отобрали у него дом. И хотя прежде он никогда не слышал о Шире и хоббитах в целом, найти зеленый край и этот тихий народ не составило труда. Точно так же, как и найти нужный дом по запаху, который врезался в память так же ярко, как и вкус крови собственного брата. И вот, месяцы шли, Смауг приходил в норму, раздобыл карты, чтобы выбрать путь или даже какую-нибудь новую цель. Скопившийся в нем гнев мешал ящеру, зудел под кожей и просился на волю, но еще было слишком рано. Да, пожалуй, взимая с полурослика все свои долги, он немного увлекся. По крайней мере, в его планах не было появления потомства, но что сделано, то сделано. Это немного затормозило его планы, уйти Смаугу не давали инстинкты. К тому же, он был единственным в ближайшей округе, кто мог определить, было ли что-то от дракона в ребенке. Ведь это могло стать замечательным сюрпризом для Бильбо и остальных хоббитов в один прекрасный момент. Не было между ним и омегой любви, о которой писалось в стольких скучных книгах Бильбо. Никакой привязанности, да и резкого осознания, что это правильно, на их головы не свалилось. Пожалуй, для этого они были слишком разные, но им было вместе хорошо. Думая об этом «хорошо», Смауг не вкладывал в это понятие романтики или дружбы. Он расценивал это по-другому. Например, Бэггинсу он был интересен, об этом говорили его бесконечные расспросы. А еще ящер был уверен, что хоббит умело использовал его для того, чтобы как-то отвлечься от слишком скучной даже для него, Бэггинса, жизни за круглыми окошками своей норы. Бильбо вернулся из путешествия другим хоббитом и постепенно понимал, что в Шире для него больше нет места. Смаугу же было где восстановить силы, его вкусно кормили и пусть он никогда в этом не признается, но даже овощи полурослик готовил так, что их вкус ему нравился. Хоббит его забавлял своим ворчанием, удивлял своей наглостью и редкими проявлениями страха, когда тот наблюдал за овцами его соседа. Упрямый хоббит не понимал, что змей по привычке следит за каждым движением подле себя, а сообщать ему об этом никто не собирался. Он дракона завлекал, а это было неплохим увлечением для времени, которое особо нечем занять. У них не всегда все шло гладко. Особенно после того, как Бильбо понял, что в планах Смауга было возвращение к Эребору. Бэггинс тогда надоедал своими лекциями, возмущениями, просьбами и рассказами о друзьях, которых он там оставил. Полурослик бесился, но не выгонял. Возможно, потому что нуждался в ящере в период беременности, а может, потому что был слишком добр. Смауг на самом деле был рад, что они до этого не дошли. Ему ведь некуда было идти, если быть честным. Смаугу все чаще становилось тесно в человеческом теле. Кожа зудела, кости ломило, он был такой температуры, что Бильбо едва мог задержать руку на нем. Огонь внутри вновь зарождался, хотел свободы и свирепел от ее отсутствия. Ящер чувствовал с каждым днем возвращение былой силы, нюх обострялся, зрение стало лучше, тело выносливее. Радость вновь обретенной силой быстро сменилась беспокойством. Первый «удар» пришелся на Смауга ночью, когда он, уже по привычке свернувшись под простынями - как когда-то под золотым ковром - спал в своей постели. Он проснулся от резкой боли в спине и едва сдержался от крика, чтобы не разбудить хоббита. Агония прожгла весь позвоночник, буквально заставляя дракона прогнуться в спине в жалкой попытке уйти от нее. На миг ему показалось, что позвоночник из него попросту выдирают, что совсем не входило в его ночные планы. Скрутившись от боли, плотно сжав челюсти, покрываясь испариной с невероятной скоростью, Смауг чувствовал себя абсолютно беспомощным из-за всего этого. Совладав с собой, он завел руку за спину и мелко подрагивающей ладонью провел вдоль позвоночника. Источник боли он узнал даже благодаря столь невесомому прикосновению. Шипы, некогда острыми копьями, растущие от головы до кончика хвоста, начинали проступать сквозь человеческую и совсем неприспособленную для таких вещей кожу. Смауг даже усмехнулся от того, что вроде бы средство защиты его спины сейчас буквально рвало его же на части – очень прозаично. Крепко сжав кулаки, и тем самым прорезав ладони своими когтями, ящер попытался отвлечься на эту боль, отвлечь свое тело на повреждения и регенерацию. Он повторял процедуру три раза, пока не располосовал руки окончательно. По сравнению с утихшей болью в спине это были мелочи, Смауг кое-как перевернулся на спину и, раскинув руки, улегся на мокрой от пота постели, рассматривая осточертевший потолок перед собой. Смауг не так давно осознал, что готов вернуться в родное тело, но он не знал, что как только восстановится, его сущность полезет наружу без разрешения. Он мало знал об обращении в обратную сторону, но никак не был готов не сдержать в себе своего огня и хвоста. Ему совсем не хотелось быть замеченным хоббитами, а если быть до конца честным, он не хотел потерять контроль над своим телом и развалить нору Бильбо своей совсем немаленькой тушей. И он точно не хотел похоронить омегу под этими завалами. Заснуть в эту ночь удалось, но тревога прочно поселилась в сердце дракона. Как оказалось днем позже, времени у него было действительно мало. Лопатки чесались так, что Смауг был готов разодрать их до кости и вытащить отростки крыльев, лишь бы этот зуд прекратился. Бэггинсу он, конечно, ничего сообщать не стал, а тот только веселился, смотря на то, как дракон то и дело пытается почесаться о ковер, на котором лежал. Ящеру было совсем не до смеха. Для родов этот раздражающий Фил забирал Бильбо в свою нору. Он говорил что-то о том, что ему так легче, что дочери помогут, и еще много чего, но до Смауга слова не очень-то доходили. У Диббака было что-то. Что-то золотое. Это что-то покоилось где-то в его чертовых карманах и буквально манило Смауга к себе, звало, пело для него. Жажда золота вновь проснулась в нем с былой силой и в данный момент он пытался сдержать себя в желании свернуть шею этому седому полурослику и порыться в его карманах, чтобы забрать себе эту прелесть. Она не должна быть у этого старика. Она не нужна ему. Он не может знать ее ценности, ее красоты. Смауг не сразу понял, что сам же себе нашептывал все это в голове. Встряхнувшись, он поспешил уйти с этой чертовой кухни от двух хоббитов, которые точно не заслужили ничего плохого. Впрочем, Фил не обманул. Бильбо действительно собирался в маленький, но бесспорно важный для него поход на другой конец Шира. Бэггинс давал Смаугу много указаний, ведь тот несколько дней будет предоставлен сам себе, а в понимании полурослика это было что-то равносильно катастрофе. Альфе хотелось разойтись хорошо, он пожелал Бильбо удачи, но потом все же вызверился на врачевателя и тем самым расстроил омегу. Смаугу даже было стыдно за это, но ему слишком сильно хотелось, чтобы хоббиты наконец-то ушли. Ему запретили приходить к Бильбо. Говорили о каких-то глупых приметах, о том, что он там вообще никому не нужен и помимо самого Бэггинса там будут еще две омеги, которых не надо волновать своим мерзким характером, Смауг, ты меня понял? И хотя собственнические нотки играли в нем, беспокойство сжималось внутри, все это меркло по сравнению с тем, что еще ощущал ящер. Первый день прошел даже неплохо. Без Бэггинса было скучновато, но Смауг легко компенсировал это запасами в его кладовой и пересчетом золотых монет. Он даже решил, что огонь внутри успокоился и позволил своему обладателю выбирать, когда стоит показываться, а когда нет. Но следующий день все перечеркнул на корню. Альфа как раз проходил мимо камина, намериваясь выудить из книжного стеллажа очередную книгу и занять себя ею на пару часов, но стоило ему сделать еще один шаг, как он услышал Его. Смауг и раньше слышал этот голос, иногда, совсем редко, в тишине он звал его к себе. Теперь ящер еще и ощущал Его. Какая-то золотая вещь, спрятанная где-то у камина, тянула его к себе, но дракону совсем не хотелось поддаваться на эти уговоры. Оно звало его по-другому, не так как золото Эребора, не теми песнями, которые пели для него камни в сундучке Бильбо. Оно подавляло, хотело подчинить, оно требовало, чтобы Смауг нашел его. Едким шепотом проникал в сознание Его голос, от него болела голова, мутнел рассудок. Это было что-то темное, эта магия была страшнее той, которой обладал он сам. Смауг боялся этой тьмы, он не хотел слышать ее зова. Словно завороженный он стоял напротив камина и слушал. Пытался заставить себя отойти, забыть, позорно закрыть уши, но не мог даже пошевелиться. Ему казалось, что он падает в эту тьму. Будто огромная черная пропасть раскрылась перед ним и звала, звала, звала. Только этой тьме не нужен был он такой, она звала дракона. Настоящего и свирепого, убивающего и сжигающего все на своем пути. Его голос призывал его стать таким. Смауг не знал, что это за вещь, он не видел ее, но он был уверен, что этому не место в доме хоббита. От нее нужно было избавиться, спрятать так далеко, чтобы никто и никогда не слышал этого голоса, но ящер не мог заставить себя прикоснуться к этой Прелести. Сделав над собой огромное усилие, ему удалось отойти, выбраться из-под этого гнета. Смаугу показалось, что он вынырнул из воды, что комната, которая секунду назад была затянута тьмой, снова стала ярко освещенной. В следующий миг его скрутило от такой боли, которой он не испытывал прежде. Каждая кость словно крутилась вокруг своей оси, это было намного хуже стрелы в своем брюхе. Будто его выворачивали наизнанку и единственное, чего дракон хотел, чтобы это произошло быстрее. Ему даже показалось, что это его смерть. Все еще, будучи скованным страхом перед неизвестной темной магией, он решил, что она давит на него, но голос больше не звучал в голове, ничто не давило на него, была только ужасная боль. В глазах начало двоиться, виски сдавило тяжелой болью, все тело пробивала мелкая дрожь. Смауг, как и в прошлый раз, коснулся своей спины и с удивлением обнаружил, что торчащие из-под кожи шипы стали больше по сравнению с той ночью. Они ощущались так, что нужно совсем чуть-чуть надавить на прощупывающуюся вершину шипа, и она прорвет кожу. Ящер поднес дрожащую руку к лицу, он все еще не мог сфокусироваться, видел все слишком размыто, но ему показалось, что он видел кровь на пальцах. - Нет, нет. Только не сейчас, - слишком хриплым голосом повторял одно и то же Смауг, упорно смотря на руку и пытаясь сфокусировать на ней свой взгляд. Его снова подбросило от новой вспышки боли, и дракон в полной мере осознал, что процесс ему не остановить. Столько усилий стоило ему подняться с пола и опереться о стену. Ноги не держали, дрожь во всем теле не способствовала твердому шагу. Смауг до боли сжимал челюсти, пытаясь заставить себя соображать, не поддаваться боли и не упасть обратно на этот чертов ковер. Комната все еще была расплывчатой перед ним, только с помощью опоры о стену Смаугу удалось выйти в коридор и упорно двигаться к круглой зеленой двери. К двери, которую упрямый Бильбо Бэггинс заставил его покрасить в этот отвратительно спокойный зеленый цвет. Ящер заставлял себя думать о полурослике, потому что именно эти воспоминания сейчас могли заставить его переступить через новую вспышку боли и спешить. Неизвестно куда, но как можно дальше отсюда. От этого дома, от этой деревни, от Ездока на бочках. Для неудачной опоры он выбрал какую-то полочку. Та со скрипом слетела с петель под его весом и с громким ударом упала на пол, чуть не утянув за собой еле стоящего на ногах дракона. Зашипев от удара о стену, на которую он навалился, потеряв опору, Смауга немного подкосило. Пришлось остановиться и отдышаться, но долгой передышки он себе не дал. Ему нужно было прямо к выходу. Собрав все остатки силы, воли и всего того, что у него было, Смауг открыл дверь и буквально вывалился из Бэг-Энда, оступившись о ступеньку. Где-то на краю затуманенного болью сознания дракон знал, что завалился прямо в клумбу с георгинами, совсем некстати вспомнился разговор Фила с Бэггинсом: «- Что-то ваши георгины совсем потеряли свой вид, мистер Бэггинс. - Увы, заниматься ими теперь не представляется возможным». Он почти потерял сознание в этих георгинах, которые потеряли какой-то там вид, пока резкий травяной запах не ударил ему в нос, возвращая в реальность. Со стонами ящер поднялся на ноги и совсем неровной поступью поспешил прочь от хоббичьей норы. Низенькая калитка, которую он всегда перепрыгивал, теперь стала настоящим препятствием. Кажется, он с такой силой захлопнул ее за собой, что та слетела с петель. Обиженным скрипом калитка провожала шатающегося дракона, который вышел на ту же дорогу, что и привела его когда-то в Шир. Смауг второй раз в жизни сбегал. Он убегал от Эребора, боясь за свою жизнь, слишком слабый, чтобы защититься или ринуться в бой за свою сокровищницу. А теперь он, убиваемый возвращающейся силой, бежал от уютной норы хоббита по имени Бильбо Бэггинс, чтобы не навредить кому-либо. Первый раз дракон думал о ком-то, а не о себе. Солнце только садилось, слепило последними лучами, заставляя щуриться от яркого света. Боль накрывала его одной волной за другой, сжигала его внутри. Он практически был уверен, что по спине бегут дорожки не пота, а его собственной крови. Хоббиты говорили, что его кровь лечебная. Интересно, если бы они знали, кто он, они бы сейчас шли за ним со склянками, собирая каждую упавшую каплю? Сил переставлять ноги было все меньше, Смауг просто волочил их по земле, поэтому камень, которому не захотелось подвинуться из солидарности к страдающему, стал настоящей преградой. Успешно споткнувшись об него, ящер застонал и едва удержался на своих двоих. Он был практически уверен, что если упадет, уже не сможет подняться. Проклятая дорога извивалась, поля тянулись по бокам, зеленый край не собирался оставаться позади. Солнце соизволило сесть, и резко наступившая прохлада принесла самую малую каплю облегчения. Он дошел до леса, теперь используя почти каждое дерево как опору, а каждый торчащий корень считал своим наказанием. Смауг уже не сдерживал стонов, сопровождающих каждый шаг. У него горели огнем кончики пальцев, и с когтей капал то ли пот, то ли кровь, он не собирался смотреть. Во рту был мерзкий металлический привкус, он чувствовал языком множество ран вокруг клыков и приметил, что несколько из них увеличились. Трансформация куда-то спешила вместе с драконом. Он все же падает у очередного дерева и рычит от боли, никто не услышит и не увидит здесь его мучений, птицы и звери сразу же бегут, завидев его и почувствовав, кто перед ними. Между лопаток горячо, мокро, он улавливает какой-то мерзкий звук, похожий на звук рвущийся ткани и удивленно замирает, когда мучительная боль в этом месте резко затихает. Смауг стягивает с себя мокрый плащ и оставляет его прямо на земле. Немного отдышавшись, он снова заставляет себя подняться из последних сил и упрямо идет вперед. Он знает, что из спины у него уже торчит первый из его шипов, но не решается его коснуться. Ему хочется спать. Глаза закрываются, все его тело тяжелеет, так и зазывает его остановиться, лечь в этой траве, но Смауг пытается игнорировать эти позывы. Он знает, что если отключится, то процесс пойдет еще быстрее, он знает, что пока он в сознании, он не обратиться в родное тело – это убьет его. Пока он может идти, он продолжает волочить ноги как можно дальше от спящего крепким сном Шира. Смауг сам не понимает как, но ему удается пройти лес, очередное поле, спуститься (почти скатиться) с какого-то холма и все же рухнуть прямо у реки. Перед тем, как впасть в забытье, он думает, что это забавно - закончить это дело у воды. Так же, как оно и начиналось. В следующий раз, когда он открывает глаза – это совсем не рассвет. Перед ним снова закат и Смауг не уверен, какой по счету после того, как он упал на эту самую траву. К своему удивлению, он чувствует себя хорошо. Даже отлично. Вся боль, которую он пережил, кажется ему плохим сном, потому что сейчас он не ощущает никаких ее последствий. Смауг поднимает голову и удивленно замирает – до мятой травы слишком далеко. Несколько раз моргает и поднимает руку – лапу – перед собой. Он неверяще смотрит на когти. Не те, что были у него в человеческом теле, а самые настоящие когти, которыми когда-то он разрывал животных, людей и крошил камни в пыль. Заворожено смотря на них, дракон сгибает и разгибает каждый острый, словно меч коготь, пытаясь убедиться, что все это реально. Смауг вытягивает лапу и выгибает длинную шею, чтобы осмотреть новенькое крыло без единого шрама и повреждения. Он с каким-то детским восторгом осматривает второе и точно так же сгибает все когти на другой лапе. Энергия переполняет его от увиденного, он пытается быстро развернуться, но в итоге едва не заваливается на бок. Да уж, он явно отвык от этого размера. Он задерживает дыхание, когда концентрируется и начинает шевелить хвостом. Когда-то производимое на автомате движение теперь кажется чем-то удивительным. Мощный хвост послушно вытягивается вдоль тела своего обладателя и Смауг ловит себя на мысли, что хочет его облизать или все же предаться людским выдумкам, которые они называют Уроборосом. Первый шаг заставляет землю дрожать, а Смауга буквально плавиться от удовольствия. До чего же приятно вновь обрести эту мощь. В два шага он подходит к реке и смотрит в воду. Впервые за долгое время он видит в отражении себя. Не какого-то человека со змеиными глазами, а себя – Смауга Золотого. Ужас Средиземья и проклятье Эребора. В отражении удивленный взгляд сменился довольным прищуром, а громадная пасть с рядом острейших зубов озарилась довольной ухмылкой. Он наконец-то вернулся.