Your Flowers

       Ты ежишься от этого мёртво-замогильного голоса и вопросительно смотришь на Флауи, но тот не видит этого, обеспокоенно вглядываясь куда-то вдаль. Звать его по имени ты не решаешься, да и твой голос еще слишком тих после такого долгого молчания. Так что ты только опускаешь голову и идешь дальше под жутко завывающую метель.        Холод мгновенно пробирает тебя, и если когда ты вышла, ты этого не заметила, то сейчас это чувствуется особенно сильно. Ты трешь ладони и щеки, уже едва чувствующиеся, и пытаешься как-то закрыть дыры на свитере. Одежда почему-то после каждого возрождения у тебя восстанавливается не полностью, оставляя рваные дыры поменьше и побольше.        Флауи становится все более и более обеспокоенным, хотя тебе кажется, что бояться пока что нечего. Вокруг — ни единого монстра, да и вряд ли кто-нибудь выйдет в такую погоду на улицу. Только вот когда цветок шепчет тебе на ухо «Будь осторожна», ты уже не так уверена в этом.        Где-то вдали вырисовывается темный силуэт чего-то, напоминающего ворота. Спотыкаясь, ты почти доходишь до них, когда ветер замолкает, и в наступившей тишине ты слышишь скрип под ногами.        Проблемка в том, что ты стоишь.        Флауи до боли сжимает тебе руку, попутно задевая цветок, и ты беззвучно ахаешь, чуть не сложившись пополам. Несчастный монстр едва слышно шепчет тебе извинения, и они настолько бесконечны, что тебе уже кажется, что Флауи извиняется больше не за эту боль, а за что-то гораздо более серьезное и важное.        Скрип замирает прямо позади тебя, и ты чувствуешь, как тебя начинает пробирать нервная дрожь, когда чей-то низкий голос медленно произносит:        — Человек. Неужели ты не знаешь, как встречать нового друга? Повернись и пожми мне руку.        Ты стоишь, не в силах двинуться, и Флауи сдавленно шипит тебе:        — Повернись, идиотка!        Все тот же голос позади тебя хрипло смеется, и чья-то рука удивительно тонкими пальцами хватает тебя за другое плечо («Нет, нет, только не там!») и разворачивает. Ты все-таки оседаешь на снег, закусывая губу и снова чувствуя что-то обжигающее на щеках. Дорожки слёз тут же замерзают, и на коже у тебя неприятная, ледяная корочка.        А еще прямо перед тобой ноги скелета.        Даже увидев это размыто, ты настолько резко пытаешься вдохнуть воздух, что начинаешь кашлять — цветы все еще дают о себе знать. Монстр перед тобой в успокаивающе-издевательском жесте похлопывает тебя по спине:         — Ничего-ничего, умрешь — не страшно, пойдешь на благое дело.        Ты вздрагиваешь и жмуришь глаза, обняв себя за плечи. Но даже так ты видишь ярость на лице Флауи, когда он отчеканивает угрожающим тоном:         — Еще раз тронешь этого ребёнка, тебе не поздоровится, чертов мешок с костями.         — Да ладно? — «мешок с костями» хохочет, и ты чувствуешь резкую боль в плече. А еще то, что его теперь тебе никто не сжимает. Ты с трудом открываешь глаза и смотришь туда, где должен был быть Флауи и в ужасе зажимаешь себе рот, сдерживая вопль ужаса.        Вместо Флауи — горстка пепла.        Или праха.        Да какая, к черту, разница!        Ты вскакиваешь, слегка пошатываясь, и вслепую бьешь монстра — по ощущениям, куда-то в ребра. Он даже не шевелится, засунув руки в карманы куртки, которую ты теперь видишь. А потом снова издает негромкий смешок.        «Ненавижу, ненавижу, как же я тебя ненавижу…»        — И это все, на что ты способна?        «…я тебя так ненавижу, как же ненавижу, ненавижу тебя…»        — Если так, то…        — За что? — выдыхаешь ты тихий вопрос и рывком поднимаешь голову. Руки у тебя лежат, как обычно — приобнимая тебя за плечи, в глазах стоят крупные слезы. А лепестки золотых цветов слегка шевелятся на ветру. «Ответь мне, пожалуйста, ответь…»        Скелет (все-таки это был скелет) стоит, ошарашенно приоткрыв рот и недоуменно хмурясь. У него красные, с черным зрачком, глаза. И пусть это невероятно глупо, потому что крови у Флауи не было, но тебе все кажется, что в его глазах — кровь убитого им цветка. Наконец он снова начинает ухмыляться:        — Да просто потому, что меня бесит этот дурацкий цвето…        — Санс! Ты где, лодырь?! Почему тебя нет на посту?! Санс, чтоб тебя!        Монстр перед тобой вздрагивает и резко отворачивает голову куда-то в сторону, злобно стиснув зубы и даже не закончив предложения. «Значит, его зовут Санс», — равнодушно думаешь ты, а потом с внезапной болью добавляешь: — «Жестокий-мешок-с-костями-Санс». Обладатель этого имени раздраженно хмыкает, услышав очередной зов, и толкает тебя назад.        — Иди, — хмуро говорит он, и, видя, что ты не реагируешь, просто хватает тебя за рукав и тащит вперед. Ты чуть не падаешь, когда он резко начинает идти, но скелет грубым жестом подхватывает тебя сверху за свитер. Тот впивается тебе в горло («О, эти ненавистные цветы»), и ты даже не успеваешь сделать хотя бы глоток воздуха, когда тебя швыряют прямо на снег…        …прямо к кому-то, просто невероятно напоминающего скелета.        Ну, точнее, и так к скелету.        Очень высокому скелету.        — Ты где был?        У него высокий голос — под стать росту — и довольно резкий. Ты украдкой бросаешь взгляд на него, а потом на Санса, и уже не можешь отвести взгляд от последнего.        Санс выглядит виновато, раздраженно, пристыженно, скованно… и, кажется… он боится? На какую-то секунду тебе становится его жаль, а потом ты вспоминаешь Флауи. Нет. Уже не жаль.        — Я проверял, нет ли где человека, — наконец бурчит он после долгой паузы. И бурчит куда-то в мех куртки, не глядя на высокого.        — Чертов кретин, разве я не говорил, чтобы ты просто сидел на своих постах? — Мельком ты смотришь на высокого и замечаешь, что в глазнице у него загорелся яркий, красный свет. Тебе было бы интересно, что это значит, если бы прямо сейчас ты бы не находилась посреди двух огней.        — Но, Босс… я же нашел челове…        — Заткнись!        Ты не знаешь, как это происходит, но…        Ты видишь кость, летящую по направлению к низкому скелету будто бы в замедленной съемке. В мыслях у тебя вспыхивает оседающая горстка пепла, бывшая когда-то Флауи, и проносится паническая мысль «Я не хочу видеть это снова!». И когда ты резко встаешь, тебя тут же уводит куда-то в сторону, но ты делаешь несколько шагов, загораживая Санса…        …а кость прошивает тебе грудную клетку насквозь, и ты даже не чувствуешь боли, ослепленная.        — Живи, — шепчешь ты едва слышно. Санс смотрит на тебя так, как будто впервые видит, а высокий где-то на фоне — его голос ты уже слышишь слабо, как будто он находится в другой комнате — восклицает что-то о том, что он поймал человека, что нужно его душу отнести Азгору, и что нужно… нужно…        — Ребёнок!        Ты оказываешься у дверей в Руины, и Флауи утыкается тебе прямо в волосы, снова до боли сжимая руку побегами. Ему страшно: ты чувствуешь это, и только успокаивающе поглаживаешь его по лепесткам, даже не обращая внимания на холод.        А еще ты молчишь.        Потому что тот-самый-мешок-с-костями может оказаться где-то рядом.        — Ребёнок, будь осторожна… пожалуйста… ребёнок… ради… ради меня, пожалуйста… хватит умирать… — Флауи, уже не стесняясь, всхлипывает, и ты настолько, насколько можно обнять цветок, обнимаешь его. — Пожалуйста… хватит…        Ты несколько раз киваешь, слабо улыбаясь ему и чувствуя несколько новых цветов на себе. «Главное, чтобы Флауи не увидел их», — мелькает у тебя мысль, и ты не знаешь, почему же ты так уверена в том, что это и есть «главное». Наконец Флауи успокаивается и отстраняется, обессиленно склонив голову. Ты кивком головы показываешь на дорогу, и цветок горько улыбается тебе. Как будто между вами состоялся небольшой, безмолвный разговор.        «Идем дальше?»        «Ты все еще продолжаешь, несмотря на все эти смерти?»        «Да, Флауи».        «…Идем».        И ты идешь, стараясь делать это как можно быстрее — чтобы хоть чуть-чуть согреться, чтобы успеть прийти раньше Санса и того высокого, которого он назвал Боссом, чтобы…        — По-па-лась.        Резкий свист, вскрик Флауи, растворившийся в воздухе, и ослабевшие побеги, рассыпающиеся в пыль. Исчезнувшая вдали кость и твой невольный жест в попытке поймать исчезающее тело цветка. А потом — тупо бьющаяся внутри тебя мысль: «За что?».        Скелет стоит, опершись плечом о дерево и спрятав руки в карманы, и — о, боги — мерзко ухмыляется, явно получив удовольствие от этого маленького представления. Он ждет, ждет, ты чувствуешь это, и знаешь: он ждет твоих слов, твоей реакции, но ты не позволяешь себе потешить его самолюбие и усилием воли выравниваешь выражение лица и удерживаешь крик, рвущийся из горла.        И вместо крика у тебя только выскальзывает тихое:        — Убей меня.        Санс перестает ухмыляться и с раздраженным недоумением смотрит на тебя.        — Что? — переспрашивает он, и по его тону понятно: если ты повторишь то, что сказала, тебе совершенно точно будет нехорошо. И ты с трудом шевелишь пересохшими губами, повторяя:        — Убей меня.        Ты молчишь и ждешь, пока он хоть как-то отреагирует, и скелет наконец смотрит на тебя прояснившимся взглядом. Левый глаз у него вспыхивает ярким красным светом, и ты чувствуешь, что не можешь сделать ни шаг.        «…значит, это магия…»        — Не-а. — Его ухмылка становится еще шире, хотя куда уже там, хотя скелеты вообще менять выражения лица не могут и должны лежать в своих гробах, не использовать магию и не издеваться над тобой и твоими друзьями.        И, боже, это ненавистное «не-а».        В этом коротком слове ты слышишь сразу многое: «не-а, я не дам тебе умереть», «не-а, я не дам тебе воскресить Флауи», «не-а, так слишком скучно», «не-а, мне еще нужно отдать тебя Боссу». И еще многое-многое другое, которое ты не смогла расслышать или не смогла понять. И ты даже не понимаешь, почему, но тебе только кажется, что ты просто должна с ним поговорить немного, нужно просто разобраться, что случилось, он ведь… не мог же родиться таким…        Ты молчишь, хотя внутри тебя все клокочет от сдерживаемого отчаяния, а Санс все еще держит тебя магией и все еще ухмыляется. Ты же равнодушно смотришь куда-то поверх его плеча, сфокусировав взгляд на какой-то слабо качающейся веточке.        — Если ты хочешь, чтобы я тебя отпустил — не-а, — наконец нарушает молчание Санс. Глазницы у него как будто лениво прикрыты, но ты больше чувствуешь, чем видишь острый, цепкий взгляд. — У меня нет желания снова видеть этого… идиота. Он ведь любит… любил так говорить, верно?        В его словах скользит издевка, и ты одним усилием воли сдерживаешься от того, чтобы просто посмотреть на него. А потом думаешь, что, наверное, стоило позволить тому высокому ударить Санса костью.        Может, тогда он не был бы таким самоуверенным.        Эту мысль тебе приходится отмести в сторону — она тебе не нравится, настолько не нравится, что тебя чуть ли не тошнит от неё.        Вдали слышится знакомый высокий голос, и на какую-то секунду мир переворачивается у тебя под ногами, и ты оказываешься в совершенно незнакомом месте. Только тебе сейчас не до того, чтобы разглядывать местность — желудок у тебя перевернулся вместе с миром, и тошнит тебя уже по-настоящему. Так что ты пропускаешь начало разговора между скелетами, борясь с организмом. А потом понимаешь, что можешь двигаться. Куда хочешь.        А значит… можно…        — Босс, она… я не знаю, что с этими цветами, клянусь…        …попытаться сделать шажок в сторону?        — Значит, надо было узнать, кретин!        Ну же, давай…        — Но… ты ведь сказал мне сидеть на постах…        Всего лишь шажок…        — Блядь, я ведь всегда говорил, что в крайнем случае их можно покидать!        Маленький, крохотный…        — Но, Босс, я ведь…        — Заткнись ты уже!        Ты замерла, обернувшись и напряженно вглядываясь в то, что происходит с этими двумя скелетами. Высокий навис над Сансом, яростно прожигая его взглядом — даже отсюда ты видишь это, — а сам Санс вжался в сидение на посту, явно пытаясь стать меньше, а лучше — исчезнуть куда подальше. По его черепу крупными каплями стекал пот (ты решила не задумываться над тем, как тут вообще работает анатомия), улыбка нервно подрагивала, а рукой он почему-то тянулся к шее, закрытой свитером. Ты резко и раздраженно выдыхаешь, едва не закашлявшись, и мысленно ругаешь на чем свет стоит свое «милосердие».        «Будь милосердной, и будут милосердны к тебе».        «Помни, помни, помни, ребёнок, помни это и не забывай, будь милосердной…»        Ты полностью разворачиваешься к скелетам и выставляешь руку перед Сансом в попытке защитить и стараешься придать лицу как можно наиболее умоляющее выражение. Высокий смотрит на тебя с недоумением, граничащим с раздражением, а потом фыркает и настолько резким движением отводит твою руку, что ты падаешь на снег…        «Боже, нет, нет…»        …и, кажется, сдираешь один из цветов. Прямо с корнем. Как и хотела.        Ты едва слышно скулишь, хватаясь за руку чуть выше локтя, и почти что катаешься по снегу, некогда бывшему белоснежным: сейчас он кроваво-красный. И кровь льется настолько сильно, как будто ты не содрала один несчастный маленький цветок, а как будто тебе отрубили руку насовсем. Боль, такая привычная в последнее время, ослепляет тебя все сильнее и сильнее с каждым крохотным движением, а не двигаться ты не можешь: рука подрагивает, заставляя тебя сжимать зубы еще сильнее, чтобы не позволить себе закричать.        Кто-то резко задирает рукав и касается кожи, залитой кровью — ты не видишь этого, ты чувствуешь — и ты втягиваешь воздух сквозь зубы, мысленно повторяя и повторяя «нет, нет, нет, нет».        Чертова боль.        «Не нужно просто было к ним лезть… хватит, пожалуйста… это их отношения и их проблемы… больно… я не должна б-была… больно, больно, больно… б-больно-о…»        Сквозь разноцветные пятна, плывущие перед глазами, ты чувствуешь, как кто-то поднимает тебя и куда-то несет, и ты беззвучно плачешь, даже не всхлипывая и просто пытаясь не дотрагиваться до раны.        А потом ты чувствуешь мех, щекочущий кожу, и начинаешь биться в истерике, потому что нет, нет, я знаю, он причинит мне боль, он уже делал это, я знаю, я знаю! Боль проносит тебя по второму кругу, и ты снова начинаешь скулить, даже уже не в силах открыть глаза. Из рук Санса тебя берет кто-то другой, и ты затихаешь, мысленно молясь про себя, чтобы ты просто потеряла сознание.        «Никогда, никогда я не буду желать чего-то, не зная ничего, больше никогда, никогда…»        Ты думаешь, что ты умерла.        Иначе, если бы ты была жива, почему там, где ты находишься, так темно?        А потом ты вспоминаешь, что, вообще-то, ты просто возрождаешься, когда умираешь, так что нет, ты жива, а Флауи…        Ты резко садишься там, где лежала, и голова тут же идет кругом, а рана награждает новой порцией боли. Горло тоже почему-то болит, почему — ты не знаешь. И даже мысленно из-за этого ты ничего не делаешь и уже ничего не делаешь. Как будто… ты опустошена.        Отчаяния нет.        Наконец ты открываешь глаза и видишь, что на самом деле не так уж здесь и темно. Зато холодно. Ты в который раз обхватываешь себя за плечи и подтягиваешь колени к груди, пытаясь чуть-чуть согреться. Слабо, но у тебя это получается, и ты даже чувствуешь шероховатую ткань свитера кончиками пальцев.        Ты оглядываешься и видишь, что ты находишься в каком-то помещении с, видимо, огромным окном… с полосками?..        Поняв, что это, ты вздрагиваешь и в ужасе прячешь лицо.        Решетка.        Ты в клетке.        И тебе безумно хочется есть: с последнего раза, когда ты пробовала у Ториэль хоть что-то, прошло очень много времени, и после этого «чего-то» у тебя во рту не было ни крошки хоть какой-нибудь еды. В таких случаях Флауи всегда знал, что делать.        Но Флауи уже нет.        Ты неслышно всхлипываешь и забиваешься в дальний угол. Там находится какая-то тряпка и рядом с ней что-то круглое — по ощущениям, миска. И тебе невероятно хочется исчезнуть прямо сейчас, возродиться заново и бежать, бежать, бежать — так, чтобы никто тебя не видел, так, чтобы ты добралась до конца Подземелья и ушла оттуда, захватив с собой Флауи.        А еще избавившись от всех этих проросших цветов.        Вспомнив о ране, ты приподнимаешь голову. Глаза уже привыкли к темноте, и теперь ты отлично видишь всю клетку. Только вот рассматривать тебе её не нравится, так что ты просто смотришь на руку.        Место, где был содран цветок, перевязано бинтом — алым, пропитавшимся кровью. А там, где нет крови, виден настоящий цвет бинта: грязно-серый, местами почти черный. Ты снова невольно вздрагиваешь и думаешь, что, наверное, этим бинтом можно занести какую-нибудь инфекцию и только как-то равнодушно удивляешься, как же скелеты не могли понять этого.        Впрочем, и не сказать, что тебя это волнует.        Инфекция — болезнь — смерть.        Все просто.        Все так просто.        Ты трясешь головой, с неожиданным отчаянием пытаясь выкинуть эти мысли из головы. Потому что ты знаешь: Флауи хотел бы, чтобы ты жила дальше. Ты думаешь: если бы он находился здесь прямо сейчас, он бы сердито залепил тебе подзатыльник побегом и начал бы кричать что-нибудь о том, что «как ты можешь сдаваться» да «ты не вечна, пойми уже». И когда это ярко представляется у тебя перед глазами, ты невольно улыбаешься и сильно трешь глаза, пытаясь отогнать непрошеные слезы.        Перед прутьями вырастает тень, и ты вздрагиваешь, услышав тихий стук чего-то о железо.        «О, черт», — тут же промелькнула у тебя мысль, и ты тут же мысленно зажимаешь себе рот рукой. А потом тебе жутко хочется истерически рассмеяться: ты не знаешь, что может сделать этот скелет — ты видишь силуэт его кед, — а ты еще и переживаешь, что сказала какое-то нехорошее слово.        Нет, однозначно, тебя воспитывали какие-то очень странные…        …возможно, очень странные…        …люди.        Ты стараешься не шевелиться и только мысленно просишь у Бога, чтобы Санс подумал, что ты спишь или без сознания, и чтобы ушел.        Бога, видимо, не существует.        — Хэй, цветочек, — скелет хрипло смеется своей шутке, открывая клетку и заходя в неё, — можешь даже не притворяться, тебя стук души выдает.        Тебе хочется сказать, что никакой не души, а обычного сердца, но не решаешься. Тебе кажется: лучше не дерзить с этим… жестоким существом.        …тем более что ты все еще боишься говорить вслух.        Из-под полуопущенных ресниц ты следишь за Сансом, и когда он приближается к тебе на слишком близкое расстояние, ты вскакиваешь и бросаешься в сторону от него, шатаясь и почти теряя сознание. Тень удивления на лице Санса ты заметить не успеваешь, и только видишь насмешливые белые всполохи зрачков (радужек?) в темноте глазниц.        — А ты резвая*, — тянет он, чуть сильнее сжимая руки в карманах разноцветной куртки.        И ощущение, что ты теряешь сознание, становится сильнее и ярче.        Фриск.        Господи, почему тебя назвали именно этим… дурацким именем?        От неожиданности ты оседаешь на пол, обхватив голову руками. Даже забываешь про наблюдающего за тобой с плотоядным любопытством и такой же плотоядной улыбкой скелетом.        Господи, почему… почему именно это имя? Имя, которое сейчас сорвалось с языка этого скелета?        Санс неспешным, ленивым шагом подходит к тебе и почти что заботливо похлопывает тебя по плечу:        — Да не переживай ты так, Фриски, что ж ты такая нервная? — Ты не реагируешь, только чуть сильнее сжимаешь голову в тисках рук. Чертово, чтоб его, имя. Даже не видя движений Санса, ты чувствуешь скользящую насмешку во всех его движениях… да ты, чтоб и его, чувствуешь этого скелета каждой трепещущей клеткой своего тела, чувствуешь его эмоции — эмоции вскользь и открытые эмоции, ты просто знаешь его. Пусть и никогда не видела до… какую там перезагрузку назад? Неважно. — Хэй, цветочек, посмотри-ка на меня. — Небольшая пауза, а потом тихий, наполненный клокочущей яростью голос: — Ты слышала, что я сказал.        Ты все же поднимаешь голову, зажмурив глаза, и чувствуешь, что на шее у тебя, неприятно обжигая и слабо царапая, что-то щелкает. От неожиданности ты открываешь глаза и с удивлением смотришь на цепь, протянувшуюся к ближайшему пруту и красный ошейник на твоей шее.        Похоже, твоя нездоровая ассоциация в Руинах была абсолютно здоровой и даже пророческой.        От этого ты тихо смеешься, прикрыв лицо. Санс в ответ смотрит на тебя с какой-то сложно читаемой эмоцией: смесь отвращения, презрения, удивления, любопытства и странного удовольствия в одном выражении. Он, замерший уже возле двери, разворачивается обратно к тебе и смотрит, слегка приподняв надбровную дугу:        — Человек, я понимаю, что все люди не совсем здоровы, но…        — А ты? — слетает у тебя с пересохших губ, и ты даже не можешь достаточно испугаться из-за глупого, нервного смеха, рвущегося наружу.        Санс какую-то секунду стоит в оцепенении, глядя на тебя резко суженными зрачками, а потом делает рывок в твою сторону, и…        О, боже, да ты за то время, пока была здесь, уже успела привыкнуть к физической боли.        Поэтому уже медленно опухающая скула и кровь во рту из-за прокушенной щеки для тебя не неожиданность.        Скелет наклоняется к тебе и с полубезумной, полу-злобной ухмылкой шипит, ненормально большими, потемневшими глазницами глядя (глядя ли?) тебе в глаза:        — Никогда, блядь, — слышишь? — никогда не называй меня нездоровым, кусок гребаного мяса!        Тебе хочется ухмыльнуться, вылить на Санса пару сотен тысяч вёдер издевательств, насмешек и откровенного веселья из-за его ярости, но что-то тебя останавливает. «Будь милосердна…» Поэтому ты только кротко улыбаешься, и, понимая, насколько это нелепо выглядит, тихо выдыхаешь:        — Прости.        Улыбка Санса косо идет вниз, и он снова замирает на какое-то время. Потом, резко отстранившись, будто ядом плюется в тебя колкими словами:        — Мне, знаешь ли, нахуй не нужны твои извинения.        На этот раз Санс не утруждает себя открыванием и, тем более, закрыванием клетки, и просто телепортируется на ту сторону. Со своего места тебе видно, как он быстро шагает, на ходу что-то бормоча с явной злостью. Только что, ты уже разобрать не можешь и только неожиданно для самой себя беззвучно начинаешь рыдать, хоть тебе и хочется завыть и уткнуться кому-нибудь в шею, не выдерживая всего этого.        А ты не прошла еще и половины пути, — шепчет тебе правдивый голосок в голове. И у тебя даже нет силы послать его куда подальше.        Ты молчишь, следя широко распахнутыми глазами за привычно порывистыми движениями Санса, иногда меняющимися на медленно-ленивые. Он ставит на грязный пол такие же привычные спагетти, политые, кажется, кетчупом и разворачивается к тебе. Медленно подходит, снимает ошейник — у него слишком короткая цепь, — и отходит на прежнее место. Взгляд у скелета — мрачнее тучи, и ты удивляешься, как до сих пор не окаменела от него прямо на месте.        — Ну?        Голос у него еще мрачнее, чем взгляд, и Санс в ответ следит за каждым твоими едва заметными вдохами и выдохами. А потом криво усмехается и носком кеда пододвигает к тебе тарелку.        — Есть собираешься?        Ты подтягиваешь колени еще ближе к груди и судорожно цепляешься за свои же плечи, пытаясь спрятаться от тягучего низкого голоса, уже преследующего тебя в ночных кошмарах. Уголок странной улыбки тянется еще выше, но Санс вопреки твоим ожиданиям только равнодушно пожимает плечами и толкает плечом дверь клетки. В руках у него уже ключ, и скелет начинает:        — В любом случае, если ты не съешь это, придется скормить тебя саму кому-ни…        — Санс! Ты долго там?! Я спрашиваю, долго ты там будешь или нет! Иди сюда сейчас же!        — Сейчас, Босс, я только… — поспешно отзывается Санс и нервничает все сильнее, явно не понимая, какого ж такого хрена ключ никак не хочет попадать в замок.        — Санс, сейчас же — это сейчас же, а не «я только пойду сделаю дохера важные дела на том конце света, а потом вернусь прогулочной походкой»! — угрожающий высокий голос становится все ближе и ближе, и низкий скелет, отчаянно матерясь сквозь зубы, просто захлопывает дверь клетки. И его будто ветром сметает.        Ты неверяще смотришь на дверь, тут же приоткрывшуюся от порыва ветра и медленно подползаешь к ней. Аккуратно толкаешь ладошкой. Дверь с характерным скрипом открывается еще сильнее, и ты счастливо выдыхаешь.        Это шанс.        Еще поспешнее, чем Санс до этого, ты выбираешься из ненавистной клетки, каким-то образом ухитрившись раз пять за это время споткнуться и чуть не упасть.        Ты оглядываешься, и где-то вдали замечаешь двух скелетов, о чем-то ожесточенно спорящих. И увидев их, в слепой панике поворачиваешься в противоположную сторону от них и бежишь. Тебе кажется, что быстро, быстрее ветра, но дома, медленно продвигающиеся возле тебя, говорят об обратном. Так что ты просто стараешься хотя бы не останавливаться, хотя бы идти дальше, дальше, от этих ужасных существ…        Спор скелетов затихает где-то вдали, и ты впервые отрешенно задумываешься о том, что, возможно, они братья. Потому что вокруг тебя сейчас — ни одного скелета, а мимо твоей клетки проходил явно не один монстр, и среди них не было ни одного скелета.        Рассмеявшись про себя, ты только мысленно качаешь головой — нет, они слишком разные. Они не могут быть братьями.        Где-то впереди ты замечаешь странный сундук (интересно, зачем он здесь…) и неярко, но броско мерцающую звездочку. Сохранение, — услужливо подсказывает все тот же тихий голосок внутри тебя, выудив воспоминание, которое ты успешно забыла: Флауи, пытающийся тебе объяснить, что звездочка — не звездочка, а обычное сохранение. Только вот цветок в конце концов махнул на это дело листком, признав его безнадежным.        Ты думаешь о том, что ни за что не прикоснешься к этому сохранению, пока хотя бы не поймешь, как вернуть Флауи и только подходишь с намерением посмотреть, что же с сундуком… может, там что-нибудь вкусное…        Тебя толкает в спину что-то твердое, а над левым плечом пролетает небольшая кость, и ты понимаешь, что попалась.        Попалась так нелепо, так глупо, так… по-детски.        Даром, что ты уже не ребенок.        Ты пытаешься развернуться и хотя бы попытаться сбежать, но кость ощутимо толкает тебя в спину, и ты успеваешь проклясть свою интуицию, вовремя не сработавшую…        …и падаешь на что-то теплое.        Теплое и неярко мерцающее.        Тебе не хочется верить. Ты не веришь, нет, нет, это невозможно, теперь Флауи… никогда… никогда… никогда… Ты не можешь сказать это, да что там, ты не можешь об этом подумать, потому что это невозможно, и ты готова к черту сломать это сохранение, лишь бы вернуть твоего искренне улыбающегося друга, цветка с потрепанными лепестками…        Позади тебя гулко раскатывается чей-то смех, и ты инстинктивно обнимаешь звездочку, сдерживая слезы. Потому что ты слишком часто плачешь последнее время, а еще потому, что ты не хочешь, чтобы Санс видел твои слезы снова.        А он заканчивает смеяться, чуть ли не плача от смеха… впрочем, ты не видишь, выступили у него слезы, могут ли у него вообще выступить слезы… ну, и ты не понимаешь, как можно плакать от смеха.        Впрочем, это не кажется тебе особенно важным.        Санс затихает, и ты слышишь позади себя тихий скрип снега под ногами. И даже не вздрагиваешь, когда костлявая рука опускается прямо тебе на плечо, а где-то над ухом ты слышишь негромкий, все такой же тягучий и подрагивающий от непонятного тебе веселья голос:        — Ты же не думала, что сможешь сбежать, цветочек?        «Будь милосердной», — повторяешь ты себе мысленно. — «Будь милосердной. Фриск, будь милосердной. Фриск, будь милосердной…»        — Нет, — шепчешь ты. Ресницы уже привычно становятся мокрыми.        — Ну, так в чем же проблема, а, цветочек? — Санс тихо смеется и подцепляет другой рукой пальцем прядь твоих волос. Только вот его движения — не ласковые, а полные сдержанного желания уничтожить тебя, а до этого — издеваться, издеваться, издеваться, потому что… почему? — Ты ведь не подумала, что у меня могут быть из-за этого проблемы, верно? Хех, о чем я, ты ведь этого и хотела, верно? Правильно же? — его голос начинает подрагивать уже не из-за веселья, а из-за сдерживаемой ярости, и ты чудом сдерживаешь всхлип и только шепчешь в ответ:        — Нет, я не… подумала… я не хотела…        Горло начинает ожидаемо болеть.        Потому что… почему?        Скелет скрипит зубами и поднимается, не отцепляя ладони от твоего плеча. И ты чуть не падаешь в снег из-за этого. Зато успеваешь заметить выражение лица Санса.        Горько-озлобленное, разочарованное и, каплю, какое-то торжествующее.        — Какая же ты, блядь, лгунья, — со злостью в голосе говорит монстр, рывком поднимает тебя на ноги и резко толкает в спину: — Иди вперед.        Медленно перебирая ногами, ты все так же отрешенно удивляешься, как же у Санса получается смешивать даже на неживом лице — на черепе — столько эмоций одновременно.