Your Flowers

       Посидев немного, ты наконец встаешь и, стараясь удержать равновесие (из-за долгой неподвижности тебе немного сложно идти), подходишь к окну. Сначала ты ничего не видишь, кроме силуэтов, стремительно двигающихся по ту сторону стекла. А потом один из силуэтов приближается к окну, и ты в испуге отступаешь на несколько шагов. Монстр за окном что-то удивленно спрашивает и делает еще шаг, вступая в небольшое пятно света, падающее из комнаты. И ты наконец узнаешь все ту же антропоморфную рыбу, которая приветливо улыбается тебе. Она делает приглашающий жест, и ты неуверенно киваешь — мол, сейчас выйду.        Уже держась твердо на ногах, ты без происшествий (каких-либо, неважно, каких) выходишь во двор. И прямо у двери нога предательски соскальзывает по камням в какую-то лужу, мерзко хлюпнув. Ты морщишься, однако понимаешь: заходить обратно в дом смысла нет никакого, так что ты просто оглядываешься, пытаясь найти Андайн.        Её громкий голос доносится с другой стороны двора — кажется, из-за дома, и ты решаешь пойти туда (да и некуда больше).        Ноги постоянно соскальзывают на мокрых камнях, а сверху постоянно капают какие-то особенно крупные и неприятные капли, и тебе даже кажется, что настолько неприятного места ты не видела никогда.        Ну, а потом ты вспоминаешь, что ты и не видела толком никаких мест, так что просто отбрасываешь эту мысль.        Почему-то возле боковой стороны дома ты находишь слабо мерцающее сохранение, затаившееся в какой-то трещине в стене. Ты поспешно подходишь к нему и мягко прикасаешься, чувствуя себя лучше. Звездочка же мерцает чуть сильнее, будто радуясь твоему приходу.        Боже, какая чушь, одергиваешь ты себя и идешь дальше.        Андайн встречает тебя широкой желтозубой улыбкой и сильно хлопает по плечу. Ты закусываешь губы — новая волна боли прокатывается по всему телу, но это уже как-то… привычно. Тем более, после сохранения. И ты только едва успеваешь слабо удивиться тому, как тут все происходит так быстро, намного быстрее, чем в человеческом мире, — как Андайн прерывает твои мысли.        — Соплячка! — восклицает она так, как будто это прозвище — лучший из титулов мира. Ты только робко улыбаешься ей в ответ. — Ты как раз вовремя! Мы тут проводим тренировочные бои!        Ты бледнеешь.        Тёплое чувство от разговора с МонстрКидом мгновенно испаряется.        Отступив на шаг, ты отчаянно мотаешь головой, привычно закрываясь скрещенными руками, но Андайн даже не замечает этого, по-прежнему широко улыбаясь, и подталкивает тебя в спину.        — Познакомься. Догамий, Догаресса, Догго, Малый Пёс, Большой Пёс. — Она обводит взглядом человекоподобных псов. — Всех назвала?        Псы в ответ одобрительно ворчат, блестя тёмными глазами: пара в чёрных плащах — из-под капюшонов, пёс в майке и тёмно-красной повязке вокруг головы — кажется, Догго — смотрит, вскинув голову и презрительно прикрывая глаза. А у Большого и Малого Пса нет и проблеска разума — они тяжело дышат, и на землю из приоткрытых ртов капает вязкая слюна.        Тебе страшно, и ты пытаешься сделать шаг назад, но тебя удерживает рука Андайн, лежащая у тебя на плечах. И Андайн, будто прочитав твои мысли, убирает её и тут же подталкивает тебя вперёд:        — К делу, соплячка. Побей их всех!        Ты едва удерживаешь равновесие и совершенно выходишь из строя, когда красная кость проходит сквозь тебя, причиняя невыносимую боль.        Добивающий удар попадает прямо в сердце, и ты падаешь. Где-то слышен голос Андайн, которая в слепой ярости восклицает: «Зачем настолько сильно?! Я не просила её убивать!»        Мир привычно погружается во тьму.        …Или не очень.        Ты не понимаешь, что происходит.        Вокруг — темнота, и ты не знаешь, почему.        Ты пытаешься идти, но ничего не меняется. Тот же мрак.        И ты почти вскрикиваешь, когда этот мрак заполняется светом, как будто кто-то неожиданно включил свет.        Длинный коридор. Огромные окна. Золотые, красные и черные цвета причудливо сплелись в узорах, иногда образуя в них непонятные, фантастические рисунки, трещинками разбегающихся по поверхности. По бокам от окон — высокие колонны. Тревожность не покидает тебя, но даже с ней ты с невольным и жадным любопытством разглядываешь смешение красок в этом месте. И ты тянешься, чтобы прикоснуться к камню колонн. И только сейчас тебя привлекает непривычная тяжесть на поясе.        Едва переведя взгляд, ты вскрикиваешь от ужаса. Совсем тихо, больше похоже на удивленное «ах», но для тебя это целый вопль ужаса. Там висит нож.        С черной, лакированной рукояткой, поблескивающий тонким лезвием. Тонким и идеально наточенным — ты выясняешь это, когда твои нервно трясущиеся пальцы соскальзывают к острию. И на подушечках тут же остаются ощутимые порезы, из которых сочится кровь.        Еще на пальцах остается что-то белое, похожее на пыль, и ты с легким отвращением стряхиваешь это с рук.        И замечаешь, что вся твоя одежда в этой пыли.        Ты вздыхаешь. Глубоко, прерывисто, истерично, и все-таки успокаиваешься.        Ты ненавидишь ножи.        И ненавидишь странные ситуации.        Ты одна, в каком-то красивом месте, и рядом с тобой — нож, непонятно как оказавшийся у тебя.        Хотя в твоем положении любые странности давно должны были стать нормой.        Но все еще не стали.        Ты ёжишься.        У тебя странное ощущение — будто в этом месте тебя не ждет ничего хорошего. Хотя еще пару минут назад тебе всё вокруг казалось таким умиротворенным.        Теперь же, скорее умер смерти двери отворённым.        Но, как ни посмотри, тебе нет смысла оставаться на месте. И ты затравленно озираешься, делая шаг за шагом. Свет из окон (ты даже не задумываешься над этим, да и зачем) слепит глаза, и ты, словно близорукая, щуришься, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. И расчерченные квадраты коридора разделяются на промежутки, залитые светом, и промежутки, в которых почти ничего не видно из-за густой тени.        И, находясь в ней, ты не успеваешь привыкнуть к темноте, а находясь в свете, ты и вовсе не можешь привыкнуть — едва ты открываешь глаза, как они тут же наполняются слезами из-за ослепления светом.        И для тебя становится полнейшей неожиданностью, когда ты натыкаешься на такую знакомую куртку — черную, с желтоватым мехом на капюшоне.        Тебя мгновенно бросило в холод, как будто откуда-то повеяло ледяным ветром. Тебе слышится голос Папируса, что-то вдохновленно вещающего. Он говорит, и говорит, и говорит, и ты не можешь разобрать слов, только и слышишь — с каждой фразой скелет говорит все раздраженней, все злей, и все заканчивается фразой, которую ты слышишь на удивление четко и ясно:        — Так ударь меня, трус! Ты не сможешь!        А потом — странный шорох и сдержанно-холодный голос Папируса:        — Что ж, это не то, чего я ожидал. Но всегда знал, насколько ужасны… люди. И ты — яркое тому доказательство. Я обещаю…        Он начинает фразу с клокочущей, сдержанной яростью, но не успевает закончить: его прерывает все тот же тихий шорох, и после него — не менее тихий смех.        Тебе он кажется смутно знакомым, и ты мучительно пытаешься вспомнить, откуда же его слышала, пока с ужасом не осознаешь, что этот смех — твой собственный.        Незнакомый, чужой. Настолько неродной, настолько несвойственный тебе, что ты делаешь глубокие вдох-выдох, сдерживая легкое отвращение.        Это не ты.        — Я вижу, развлекалась. — Голос Санса, так неожиданно прозвучавший в звенящей тишине, уже со второй ноты заполняет всю комнату. Тебя почти парализует, только неестественно белые пальцы сцепились в изодранные края свитера чуть сильнее. — Даже здесь я ни разу не видел настолько ебанутой извращенности. — Вздрогнув от тона его голоса — совершенно спокойного, что и является самой пугающей деталью, — ты наконец обретаешь способность двигаться и делаешь поспешный шаг назад. — Заводишь с ними дружбу, а потом всаживаешь нож в спину. Хреновая тактика, милая. — Он слегка приподнимает руку, вынув её из кармана куртки. Кончики пальцев мягко светятся красным. — Потому что в этом грёбаном мире был монстр, который верил тебе. — Санс сжимает ладонь в кулак, и ты видишь, как его вечная ухмылка подрагивает, готовая исчезнуть. И ухмылка становится попросту похожа на гримасу боли. И ты слышишь последние слова Санса, от которых нестерпимо захотелось взвыть:         — И это был...        ...я.        Следующую минуту, или две, или десять — ты потеряла счёт времени — тебя швыряет из стороны в сторону, и кости насквозь прошивают твое тело, но ты почему-то не умираешь, только чувствуешь боль.        Обжигающую.        Уже такую привычную.        Санс следит за тобой из-под полуприкрытых глазниц, и в его нарочито-ленивых движениях ты видишь горящую ярость.        Такую же обжигающую, как и твоя боль.        Потому что это и есть боль. Его боль.        Тебе осталось только понять, откуда она там взялась.        …В разгар атаки чья-то рука мягко ложится тебе на плечо и все вокруг останавливается. Слегка заостренная кость замерла в паре сантиметров от твоей руки, и ты рефлекторно подаешься назад.        Кажется, натыкаться на кого-то, кто стоит позади тебя, становится пугающей повседневностью.        Ты наконец уяснила — чем меньше дергаешься, пока тебя держат сзади, тем больше шансов выбраться живой. Или, по крайней мере, умереть быстро.        …И с каких пор тебя это стало радовать?..        Ты замираешь, стараясь даже не дышать, и только скашиваешь глаза на чью-то конечность, лежащую у тебя на плече. И это — к твоему немалому удивлению — просто человеческая ладонь. Изящная, с какой-то аристократичностью… и усеянная мелкими золотыми цветами.        Тебе перехватывает дух.        — Да не бойся ты так. — Голос у незнакомки — он определенно девичий — нежный, ласковый. Ты с опаской слегка поворачиваешь голову — и встречаешься с взглядом ясных, алых глаз.        Девушка похожа на тебя. Короткие, чуть выше плеч волосы с прямой, немного взлохмаченной челкой — каштановые, с черным отливом. Спокойный взгляд широко раскрытых глаз и легкая полуулыбка на губах. Слабый румянец на все такой же аристократически бледной коже.        Красный свитер с широкой черной полосой, простые шорты чуть выше колена и лёгкая кожаная обувь. И цветы.        Цветы, выглядывающие из-за воротника, прорастающие прямо на лице, на руках с закатанными до локтей рукавами. И все мелкие, ни одного крупного. Маленькие, трепещущие от каждого вздоха и источающие горько-сладкий аромат. Горько-сладкий до омерзения.        Хотя сама девушка, в отличие от аромата, вызывает только положительные эмоции.        Она смотрит на тебя, безмятежно улыбаясь, и после долгой паузы наконец произносит:        — Ну, что же ты так смотришь. Я тебе ничего плохого не сделаю. Она улыбается, и ты почему-то веришь её улыбке. Позволяешь себя отвести в дальний угол (мир вокруг почему-то начинает темнеть), и только тогда спрашиваешь, чувствуя себя неловко:        — Так… кто ты?        Девушка бросает на тебя удивленный взгляд и расстроенно качает головой:        — Надо же, а у тебя и вправду такой тихий голос. — Она какое-то время только задумчиво смотрит на тебя, а потом спохватывается, и, будто извиняясь, снова улыбается тебе. — Я — Чара. — Она чуть медлит, и в конце концов добавляет: — Я — дух в этом мире. Я бы не очень хотела ворошить эту старую историю… — Чара натыкается на твой моментально загоревшийся любопытством взгляд и невесело усмехается. — Интересно, сколько же раз мне еще нужно будет пересказывать эту историю?..        …Чара всегда была сложным ребёнком.        Не слушала ни нянечек, ни воспитательниц, ни учителей, хотя они подбирались из лучших и должны были только хорошо влиять на подрастающую девочку. Только вот Чара была слишком смышленым ребёнком, и всю свою смышленость тратила на то, чтобы сбегать из-под присмотра, лазить на высокие деревья, обдирая в кровь коленки и оставляя от пышных юбок одни клочья. Она гонялась за бабочками в саду, пренебрегая учёбой, и всегда была довольна этим.        — Не знаю, о чем я думала… Иногда мне кажется, что я не думала тогда вообще.        Родители смотрели на это сквозь пальцы. «Она же еще ребёнок, — говорили они, посмеиваясь, а мыслями еще блуждали где-то в своих делах. — Пусть побесится».        — Ну, вот. И добесилась.        Чара была взрывной и бойкой девчонкой, и на спор («а спорим, не доберешься до вершины горы Эббот!») пошла на гору.        Стоя уже на вершине, Чара победно вскинула кулак вверх и помахала мальчишкам, стоящим у подножья, и стала в героическую позу, присев на одно колено.        Почва слегка прогнулась под весом, но Чара абсолютно не обратила на это внимание. Только еще раз махнула рукой мальчишкам и рывком встала.        Почва под ногами с сухим шорохом провалилась вниз.        — Ох… страшно было. Я даже не знаю, как выжила.        Чаре стало страшно. Она отделалась лёгкими ушибами и могла бы позвать на помощь, если бы не была настолько испугана. Но к испугу примешивалось чистое детское любопытство — было до жути интересно, что же находится в пещерах этой горы.        Историю о монстрах Чара не знала.        Да и мало кто знал, не считая уже совсем старых людей, которые и говорили-то только о том, что «на ту страшную гору ходить нельзя, она опасна, обходите её стороной». Деревушка была маленькой, так что люди охотно верили старикам, даже не выспрашивая подробности.        Хотя еще маленькой Чара не раз бегала хвостиком за прародителями, канюча историю и хныкая.        И девочка даже подозревать не могла, что здесь, кроме неё, может быть еще кто-то.        — Ты кто? — прозвучал угрожающий голос совсем рядом с Чарой. Она с визгом отскочила в сторону, зажмурив глаза. Обладатель голоса весело рассмеялся: — Люблю пугать так монстров! А ты какой? Я тебя раньше не видел!        — Он мне показался таким странным. Я просто боялась открыть глаза, испуганная его словами.        Кто-то вздохнул после недолгого ожидания ответа, во время которого Чара даже не двигалась, и взял Чару за руку, отводя её от лица. И на испуганную девочку взглянул белошерстый монстр, хмурый и чем-то жутко недовольный.        — Идём, — мрачно сказал он, развернулся и пошёл куда-то вперед. Чаре оставалось только следовать за ним на небольшом расстоянии, наблюдая, как за спиной монстра развевается черный плащ с каким-то странным белым знаком. — Я Азриэль, сын короля и королевы, — сказал неожиданно он, даже не оборачиваясь. А потом все же бросил один быстрый, косой взгляд и невозмутимо продолжил: — Ну, наверное, это заметно. Я ведь на них похож. Ну, так что ты за монстр?        Чара остановилась и недовольно нахмурилась, глядя на принца. Тот, в свою очередь, тоже остановился, с недоумением взирая на девочку.        — Человек я, — почти обиженно поведала ему Чара. — Человек. Не монстр. Азриэль посмотрел на Чару еще с большим удивлением и спрятал огромные, когтистые лапы в карманах. Слегка покачался с пятки на носок, думая о чем-то, а потом пожал плечами — равнодушно и лениво.        — Ну, человек — и человек. Будешь мешать — убьем, не будешь — мне как раз скучно. Пойдём, глупая человеческая девчонка.        — Он казался страшным. Но на самом деле был добр, только выражал это слишком жестоко. Мне было непривычно находиться с ними… с его семьей, но… в конце концов, я привыкла. Азриэль заменил мне старшего брата — он все же ненамного был старше меня, а Ториэль с Азгором — мать и отца, которых у меня на Поверхности, считай, и не было.        — Чара! — радостный крик разнесся на весь дом, и Чара, сидевшая даже не в доме, а во дворе — любовалась золотыми цветами, — вздрогнула и немного прикрыла уши, недовольно кривя мордочку. — Ча-ара-а!        — Да что?! — раздраженно отозвалась уже значительно повзрослевшая девушка и рывком встала. Подошла к двери и уже хотела распахнуть её, а потом хлопнуть со всей силы, чтобы показать несносному братцу, как это — отвлекать сестру, но тот сам вылетел, едва не ударив Чару. Та же только мрачно посмотрела на него и вздохнула. А потом кивнула на новенький свитер — красный, в тонкую чёрную полоску. — Мама наконец довязала свитер?        — Ага. — Азриэль оживленно кивнул, почему-то пряча одну лапу за спиной. Чара, наконец заметив это, удивленно выгнула бровь и усмехнулась — слегка презрительно. Что-то вроде «я не буду спрашивать, расскажи сам, а если не надо — так и не рассказывай». На Азриэля это действовало безотказно. И сейчас он, помявшись с пару секунд, не выдержал и сунул в руки Чаре аккуратный сверток, мягкий наощупь. — Примеришь — скажешь! — выпалил он и умчался обратно в дом. Оттуда уже слышались веселые возгласы монстрокозлодракона, а Чара, с недоумением покрутив сверток, наконец открыла его.        И, открыв, весело хмыкнула.        Да, вязать парные свитера — это было в стиле Ториэль.        — Вроде бы, все было хорошо. Но… однажды случилось это.        — Эй, Чара. Отвлекись от шоколада и послушай меня.        Чара с видимым неудовольствием отложила плитку шоколада и обиженно уставилась на названого брата, мол, чего ты от меня хочешь? Азриэль только закатил глаза (больше для вида, чем всерьез) и снова в упор посмотрел на сестру.        — Я нашел способ, как нам выбраться на Поверхность.        Чара, до этого явно находившаяся где-то в своих мечтах, мгновенно вернулась в реальность. Подобралась, насторожилась, сжимая рукава красного свитера. Дракономонстр даже не улыбнулся резкой смене настроения Чары, только, не меняясь в выражении чуть заостренной морды, смотрел на девушку.        — Я подслушал разговор отца. — Чара нахмурилась, приоткрыла рот, чтобы начать лекцию на тему, что нельзя подслушивать разговоры, тем более, разговоры отца-короля, но вовремя остановилась и закрыла рот. Только взгляд стал чуть более напряженным. — Ты знаешь, что с семью душами… семью человеческими душами мы сможем разрушить Барьер. А монстр с человеческой душой, — с одной человеческой душой, — сможет пройти через Барьер.        Чара ошеломленно раскрыла глаза еще шире и даже задержала дыхание, удивленная новостью, но вовремя вернула себе железное самообладание (с бесконечными нападениями монстров в этой горе было сложно не выработать его). А потом нахмурилась и прикусила губу, о чем-то размышляя.        — Получается, — медленно начала она, — одна душа.        — Мы были детьми.        — И одна душа у меня, ты — монстр…        — Мы не знали, на что идём.        — То есть, ты можешь забрать мою душу.        — Мы думали, что можем всё.        — Могу. И, в теории, смогу вернуть её. У вас же тела не превращаются в прах!        — Вообще-то, превращаются, — поправила его Чара. — Только спустя время.        — Неважно! — Азриэль нетерпеливо отмахнулся. Глаза у него горели лихорадочным огнём, да и в лапах нет-нет, да вспыхивали магические огоньки. — Успеем! Главное, мы там найдём семь душ, людей ведь много!        Чара, до этого выглядевшая восторженной, как-то сразу поскучнела и только после паузы тихо ответила:        — Только не забирай все души без разбора, ладно?        — Я ему поверила.        — Ладно-ладно, с разбором — так с разбором, — нетерпеливо пожал плечами Азриэль и торопливо потушил загоревшуюся полку — в неё случайно попал небольшой магический заряд. И снова сияющим взором посмотрел на Чару. — Ну так что, значит, план готов?        — Да, план был готов. — Чара не смотрит на тебя — она смотрит на крохотные цветы на руках и нежно поглаживает маленькие лепестки. — Мы вошли. Смогли. И Азриэль напал сразу же, на кого видел… — Она замолкает, ненадолго, а потом спокойно продолжает: — Я просто удержала его. Я не могла смотреть на это. И тело монстра не выдержало. — Девушка наконец поднимает на тебя взгляд и грустно улыбается. — Он рассыпался в прах. Азриэль исчез. А я осталась.        Вы уже давно сидите в полной темноте, или же пустоте — ты не знаешь, как назвать это место. И себя, и Чару ты видишь прекрасно, так, как будто со всех сторон на вас падает свет, но всё вокруг — темнее тёмного.        И не сказать, что тебе это нравится.        Дослушав рассказ Чары, ты какое-то время размышляешь, приводя мысли в порядок. А потом глубоко вздыхаешь.        — Он… убил тебя?        — Ну-у, — Чара в задумчивости запускает пальцы в волосы, растрёпывая и так не очень аккуратное каре и корчит какую-то забавно-виноватую рожицу. — Я сама согласилась, так что… это было не убийство? — Она смущённо смеётся, складывая брови домиком. Ты просто принимаешь ответ и кивком головы указываешь на цветы.        — А… они?        Чара сразу теряет свою (напускную?) весёлость, и плечи её поникают. Она отводит взгляд и слегка пожимает губы, будто бы боясь сказать что-то, и, в конце концов, просто судорожно сжимает руки и начинает говорить:        — Я и хотела об этом с тобой поговорить. Правда, не знала, как. И тут ты… случайно попала в другой таймлайн. Не знаю, как это получилось… Да и неважно, на самом деле. — Чара измученно начинает улыбаться, и, заметив это, поспешно опускает голову, чтобы ты не могла этого видеть. — Я ведь… не рассказала, что было, когда я осталась?.. После моей… «смерти»?        Ты отрицательно качаешь головой, заинтересовываясь историей всё больше и больше. Ты даже иногда забываешь, что это — реальная история, та, что происходила с девушкой, которая сидит напротив тебя. И Чара, каждый раз как-то замечая это, слабо улыбается — грустно и понимающе.        Только сейчас на её лице улыбки нет совсем: она встревоженно вглядывается тебе в глаза, пытаясь найти в них что-то. Ты же опускаешь взгляд, не выдерживая, и рассматриваешь цветок, расцветший у Чары на руке.        — Скажи, — неожиданно говорит она, и тревога сменяется на жалобное выражение лица. — Ты бы хотела выбраться из этого места?        Ты даже начинаешь слегка хмуриться, не видя связи между её последними словами и этими, но всё же осторожно киваешь головой. Чара пару секунд смотрит на тебя, не меняясь в лице, а потом с тихим хмыком запрокидывает голову и вглядывается уже куда-то вверх. На её шее — крохотные цветы, обросшие неровным кругом, и ты вновь невольно задумываешься, откуда же они у неё.        — Я хотела тебе это рассказать сразу, как только увидела у тебя первый цветок, — неожиданно говорит Чара. Её голос становится ещё тише, ещё спокойнее, и звучит так, как будто она рассказывает какую-то сказку или напевает монотонную колыбельную. — Но я, увы, не смогла. Просто не знала, как. Это слишком долгий разговор, а у меня… — Она издаёт невесёлый смешок и полуприкрывает глаза. — А у меня нет такого количества времени. Если точнее… — Пауза. — У меня нет его вообще.        В тишине слышен её бархатный, тихий смех, будто режущий по живому. Потому, что его попросту больно слышать — смех человека, который хотел перевернуть мир.        Но не смог.        Чара краем глаза следит за тобой, и, когда ты поднимаешь на неё взгляд, она указывает куда-то наверх, вытянув руку вверх.        — Я всегда хотела показать монстрам небо, — улыбается она, едва приподнимая уголки губ. — Азриэль смеялся надо мной, когда я описывала небо: ночное, звёздное, или дневное, в облаках или безоблачное. Но каждый раз просил пересказать, снова и снова. И я рассказывала. Мама с папой переглядывались и молчали, а я знала: они думают, что нет смысла говорить об этом, что они не смогут увидеть Поверхность.        Она снова смеётся.        Только на этот раз хрипло — так, как будто сквозь её горло полностью проросли цветы.        …Хотя, почему «как будто»?        Так и есть.        И эти цветы всюду — ты знаешь это, потому что сама проходишь через это. Молча, закрывая глаза, скрывая или не скрывая слёзы. Но чувствуешь то же самое. Ты знаешь это.        И знаешь, что Чара смеётся лишь потому, что не хочет показывать то, что у неё всё гораздо хуже. И к смерти она на сотню шагов ближе.        — Я думала, что мне стоит лишь вернуться, и я смогу всё исправить, — наконец продолжает девушка. — Но не смогла. Судьба — жестокая вещь, Фриск, и за попытки вмешаться в её дела жестоко наказывает. Я хотела вернуться — и судьба исполнила моё желание. Цветы начали прорастать сквозь мою душу, когда я находилась в моём же мире. Это было моей платой. А ты захотела изменить свою жизнь, задевая этот мир, и цветы теперь ведут отсчёт твоих смертей. И это — твоя плата за вмешательство в судьбу. — Чара наконец склоняет голову так, чтобы смотреть прямо на тебя, и мягко кладёт тебе ладонь на плечо. А ты с ужасом замечаешь новый крохотный цветок, который распускается прямо на её белоснежной коже, будто насмехаясь над всеми правилами мироздания. На какую-то секунду он вместе с остальными цветами горит ярким солнышком, а потом начинает тускнеть — как и сам образ Чары. — Фриск, — ласково говорит она, и в её алых глазах боль. — Оставайся решительной… и беги отсюда. Иначе твоя же решительность тебя подведёт.        Почти исчезнув, она тихо шепчет тебе — не угрожая, предупреждая:        — Ты умрёшь, поглощённая цветами.        Ты хочешь ответить что-то.        Но не успеваешь.        Ты стоишь у сохранения, задыхаясь, будто пробежала пару километров. Пару тысяч километров, возможно.        Слышен голос Андайн, восклицающий то же самое, что и в прошлой временной линии, и с той же интонацией. И ты слышишь, как она начинает звать тебя. Нечто вроде «хэй, соплячка! Соплячка, ты где застряла? Тебя все ждут!» И ты усилием заставляешь себя идти на зов, едва переставляя ноги. Дыхание стало ещё более хриплым, и ты машинально тянешься рукой к горлу. Пальцы натыкаются только на нежные лепестки цветов — за ними даже почти не чувствуется кожа, только легкая пульсация.        Ты только вздыхаешь, чувствуя, как где-то внутри дрожат лепестки твоей расцветающей болезни.        И снова Андайн встречает тебя желтозубой ухмылкой (улыбкой?), представляет тебе псов и снова предлагает сразиться.        Ты киваешь.        Снова пытаешься увернуться.        Не получается.        Горячие слёзы обжигают глаза — отголосок боли, почувствованной тобой в прошлой временной линии.        Ты снова проходишь вперёд, снова соглашаешься на сражение и снова пытаешься увернуться, но не вовремя замираешь, будто кем-то остановленная (краем глаза ты замечаешь нечто красное с чёрной полосой). И кость проходит сквозь тебя, не причинив ни капли вреда.        Ты наконец понимаешь.        У тебя получается продержаться до конца боя, и Догго удивлённо хмыкает, перехватывая кость-атаку в лапе поудобнее.        — Я поражён, — почти что равнодушно говорит он, но в его голосе слышно едва заметное одобрение. — Не думал, что ты продержишься так долго.        Ты слегка нервно улыбаешься и думаешь, что точно уж, что «долго».        Догго отступает в сторону, и вперёд выходит та самая пара в чёрных капюшонах. Сразу тебя пробирает лёгкий озноб («это не конец?»), а потом просто начинает казаться преувеличенно-пафосным, словно тебя, как зверюшку, выводят на бой и заставляют показывать свои умения.        Ты ненавидишь битвы, и когда приходит твоё короткое время действовать, ты ведёшь себя максимально дружелюбно, перебарывая страх внутри себя. Время от времени ты видишь Чару, мелькающую рядом с тобой. Она ободряюще улыбается тебе и направляет туда, куда нужно, легким касанием руки, и ты улыбаешься ей в ответ, когда у тебя есть время.        Пёс-побольше царапает тебя острыми зубами, «играя» и оставляя глубокие царапины, Пёс-поменьше бестолково размахивает своим мечом, не раз и не два задевая тебя. И при этом каждый раз радостно поскуливает, когда ты легонько касаешься его шерсти, делая жалкие попытки погладить. Догамий и Догаресса уже давно отступили в тень, удовлетворённо ворча в твою сторону (ты неплохо развлекла их, притворившись шальным щенком — ребёнком, если в человечьем понимании). Они стоят рядом с Догго и угрожающе поблёскивают оружием, хотя разговор у них вроде идёт мирный. Ты в любом случае не можешь чётко разглядеть их — Пёс-побольше, оказавшийся последним, заставляет тебя двигаться еще больше своих предшественников, а если ты не успеваешь увернуться, больно кусает. Ты через силу улыбаешься ему и почти облегчённо вздыхаешь, когда он, вцепившись когтями в шорты, ложится тебе на колени. При этом еще и разрывает шорты, продырявливая их и царапая нежную кожу, но тебя радует уже и это.        Зато наконец лежит. Не заставляет двигаться.        Андайн, ранее сидевшая на камке и оценочно-равнодушно наблюдавшая за ходом боя, встаёт и подходит к «разумным» псам и так же тихо, как и они, начинает о чём-то переговариваться. Ты видишь это, когда Пёс-побольше почти засыпает у тебя на коленях, улыбаясь настолько, насколько могут улыбаться собаки. Ты почёсываешь его за грязно-серым ухом и удивлённо смотришь на Андайн, но потом понимаешь, что этот удивлённый взгляд надо как-то донести до самой Андайн — она в твою сторону и не смотрит, лишь иногда бросая короткие взгляды.        Пёс-побольше долго наслаждается лаской, но когда воительница просто поворачивается к нему, даже еще ничего не сказав, мгновенно просыпается и жалобно скулит, преданно глядя тебе в глаза. А потом униженно ползёт к Андайн. Ты возмущённо смотришь на неё, и она, заметив это, недоуменно приподнимает бровь. Снова смотрит на распростёршегося на камнях Пса-побольше, долго о чём-то думает, наконец, бросает равнодушное «хороший пёсик», небрежно потрепав его по шее. Тот подскакивает и убегает в сторону Пса-поменьше, а Андайн подходит к тебе, всё так же оценивающе разглядывая.        — Я и не думала, что ты получишь так много ранений, — задумчиво произносит она, а потом широко оскаливается, гордо добавляя: — Да и ещё выживешь после этого!        Тебя в который раз пробирает ледяная дрожь.        В голосе Андайн явно слышится, что она думала, нет, она была уверена, что ты не сможешь продержаться.        И это пугает, как никогда.        — Ладно, ребята! — она хлопает в ладоши, привлекая внимание псов. — Хорошо поработали! Что насчёт небольшого перекуса?        Монстры отрывисто кивают (почти сразу на предложение Андайн) и рыба, ухмыльнувшись, уходит.        Псы, переглянувшись, как-то синхронно подходят к тебе и так же молча — даже бесшумно — рассаживаются, образовав небольшой круг. Они недобро косят на тебя тёмными глазами и долго молчат, задерживая взгляд на чём угодно, что только попадается в их поле зрения, кроме тебя. Ты же молчишь, только чуть съёживаешься — раны всё еще болят, и тебе совсем не хочется, чтобы к ним прибавились ещё и новые.        — Ты ведь человек, — наконец резко говорит Догго. В зубах у него какая-то нелепая соломинка, и все его слова звучат преувеличенно презрительно и сквозь зубы.        Ты автоматически киваешь, пусть и знаешь, что это был не вопрос. Пёс-поменьше оборачивает к тебе глуповатую морду и перебирается поближе, кладя голову тебе на колени.        — И чего ты добиваешься? — всё так же грубо спрашивает Догго. — Что ты сделала, что она не видит в тебе человека? Предупреждаю…        — Заткнись, — обрывает его один из псов в плащах. Кажется, Догаресса — голос у неё мелодичнее, чем у… кем бы ни был ей Догамий. — Мы договорились — без угроз.        Они замолкают и в ожидании смотрят на тебя. А ты и не знаешь, что ответить, только рассеянно поглаживаешь Пса-поменьше по голове.        Как же она там говорила?..        — Не была… кровожадной?..        Псы вновь переглядываются.        Догамий невесело фыркает и замечает:        — Да уж, её убеждения не раз подводили её.        Ты знаешь, что это адресовано не тебе, но всё равно вопросительно обводишь всех взглядом.        — А что, ещё… было?..        Псы недовольно зыркают на тебя, и даже те, что по разуму явно ниже, удивлённо впериваются в тебя глазками-бусинками. Ты снова стыдливо ёжишься, уже жалея о том, что ты вообще подала голос. Но, на твоё удивление, тебе всё же отвечают.        — Ну, понимаешь ли, раньше Андайн была главой Королевской Стражи, — недовольно рычит Догамий. — И считала, что её ученики не посмеют пойти против неё.        Догаресса, сидящая рядом, внезапно заходится хриплым, почти истеричным смехом:        — Надо было видеть её лицо, когда Папирус напал на неё! Ещё и победил!        — Даю лапу на отсечение, что ему этот его ленивый братец помогал, — равнодушно бросает в ответ Догамий. Ты хмуришься. — Он всегда был пятым колесом в телеге.        — Они оба…        — Можно… об Андайн?        Монстры окидывают тебя раздражёнными взглядами, кривят морды и ворчат что-то о том, что «человечишка совсем зарвался», но всё же продолжают.        — В конце концов, Папирус сильно ранил её, — совершенно невесело хмыкает Догаресса. — Кретин. Смеялся ещё над этим.        — Угу, — мрачно поддерживает её Догамий, и ты удивлённо смотришь на пару. Ещё пару минут назад они едва ли не грызлись, раздражённо порыкивая друг на друга, а сейчас были едины в своей ненависти к Папирусу и в дружбе с Андайн. И Догамий, помолчав, мрачно зыркает в сторону Сноудина и добавляет: — Он радовался, как ненормальный. Или как ребёнок.        — Он силён, и его это спасает. — Догго пожимает плечами и слегка подаётся вперёд. В зубах у него уже сигарета, почти докуренная и несильно дымящаяся. — И братец, прикрывающий его задницу.        Ты хмуришься уже совсем заметно и выразительно смотришь на псов, не говоря ни слова. Они замечают это почти сразу, переглядываются между собой и просто замолкают, почти не издавая звуков. В наступившей тишине откуда-то из дома слышен голос Андайн — она напевает что-то, гремя посудой, и собаки время от времени поглядывают в сторону окна и немного нервно постукивают хвостами по земле.        Не выдержав, ты спрашиваешь:        — А ведь если… если она уже давно не глава, то… почему вы до сих пор с ней… — Ты запинаешься, пытаясь подобрать верное слово, и Догаресса глухо подсказывает:        — Тренируемся.        Ты киваешь, хотя хотела подобрать совсем другое слово. Но понимаешь: для монстров именно это подходит больше всего.        По крайней мере, монстров этого мира… если другие миры всё же существуют.        Догго раздражённо рыкает, и сигарета в его зубах совершает полукруг, вспыхнув ярко-красным цветком.        — Да потому что этот Папирус ведёт себя так, как будто он — король, а мы — горстка дерьма, которая обязана вылизывать его ботинки, и каждая блядская тренировка с ним превращается в кровавое месиво, где победитель неизменно он! — Под конец Догго уже злобно и громко рычит, не скрывая ненависти, и Андайн, выглянув, грозит ему рукой. С её атлетической фигурой это выглядит довольно внушительно, и пёс вынужденно улыбается, а когда рыба исчезает в окне, его улыбка искажается в злобной гримасе. Догамий успокаивающе кладёт ему лапу на плечо и как-то даже сурово смотрит на тебя.        — Тут везде — убей или будешь убит, — произносит он почти деревянным голосом. — А у Андайн — победи или будь побеждён. Но не убит. Мы все с ней настолько друзья, насколько это возможно в этом, — он с крайним отвращением морщится, — гнилом мирке.        — Мы не хотим её потерять, — усмехается Догаресса. — Поэтому не выдаём тебя. Иначе она нас взашей вытолкает, да еще и вслед пару сотен копий бросит.        — Хотя у нас приказ от главы Королевской Стражи, — равнодушно дополняет Догго и замолкает, затянувшись.        Псы больше ничего не говорят; молчишь и ты, всё ещё рассеянно поглаживая давно уснувшего Пса-поменьше, размышляешь.        Тебе неожиданно странно.        Когда ты только попала сюда, тебе было страшно, ты не знала, чего ждать. И единственным твоим другом был Флауи, а остальные монстры жаждали тебя убить. Даже Ториэль — монстр, которого ты назвала «мамой» — убивала тебя много раз, пусть и не помнила этого. Она не знала, но каждый раз убивала тебя, не давая тебе ни шанса.        И, тем не менее, она старалась стать тебе матерью, пыталась защитить тебя. Пусть даже и в настолько жестокой манере.        Папирус… он делал всё, чтобы оставить тебя в Сноудине и потом передать в руки (лапы? когти? кости?) Королю. И всё же беспокоился за тебя — ты часто слышала из своей клетки, как он говорил своему брату принести тебя лекарства, или перевязать тебе рану, или принести тебе еду. Санс на это вяло огрызался, явно не хотел идти.        И всё же вскоре ты слышала его ленивые, шаркающие шаги.        Санс ненавидел тебя, ты это знала и чувствовала каждым сантиметром своей кожи. Он убивал тебя, и не раз, мерзко ухмылялся и сверкал ярко-красными глазами. Но всё же в последний раз он ушёл, не убил тебя, не отправил обратно к брату. Может, это и к худшему. Может, это лишь план, который ускорит твою окончательную смерть, не более.        Но всё же он предупредил тебя, дал тебе уйти.        И ты встретила Андайн и МонстрКида.        Ты начинаешь тепло улыбаться, вспомнив их.        МонстрКид удивил тебя в начале, а потом… потом обрадовал. Ты знала, что где-то внутри он не такой уж и плохой, просто ребёнок, попавший в непростую ситуацию и живущий в жестоком мире.        Конечно, был риск, что Монстрёнок всего лишь жестокий монстр. Жестокий сам по себе.        Но ты счастлива, что это не так.        …Андайн считает тебя монстром.        Твоя улыбка становится немного грустной. Как это звучит здесь и как бы звучало на Поверхности! И насколько это странно и даже нелепо!        Только вот монстры иногда бывают человечнее людей.        И они прячут человечность глубоко внутрь себя, проявляют её неловко, глупо, раздражительно, злятся, если у них не получается правильно выразить свою дружбу или любовь.        Зато они искренни, в отличие от людей, которые так хорошо научились контролировать свои эмоции и так хорошо научились фальшиво улыбаться, пряча внутри чёрную душу.        Ты прикрываешь глаза. Теперь, когда боль отошла на второй план, ты можешь нормально и ясно мыслить. У тебя попросту идёт кругом голова — настолько много у тебя мыслей. Внутри тебя зреет ещё неясное желание, которому — ты знаешь — суждено стать твоей целью на долгое, очень долгое время.        Ты хочешь изменить этот мир так, как хотела когда-то Чара. Ты хочешь сделать всё, чтобы он стал немного лучше и светлее.        Ты наполняешься решимостью.        …Когда Андайн выходит, ты уже успеваешь задремать на Псе-побольше, и с другой стороны у тебя прикорнул Пес-поменьше. Оба они оставили свои доспехи в стороне, и их шерсть приятно греет тебя — тем более, что в Вотерфолле (краем уха ты слышала, как псы называли так это место) довольно прохладно. А ты в рваной одежде и с оголёнными ногами.        Воительница несёт несколько подносов, как-то балансируя с ними и не роняя. Доги, уже успевшие заскучать, оживляются, и Догамий с Догарессой вскакивают, чтобы помочь ей. Догго же остаётся на месте и на твой вопросительно-сонный взгляд усмехается:        — Я плохо вижу неподвижные предметы или неподвижных существ, — поясняет он. — А то и вообще не вижу. Поэтому не рискую помогать.        Ты тянешь тихое и понимающее «а-а» и киваешь, показывая, что поняла, и робко улыбаешься подошедшей рыбе.        — Привет снова, соплячка! — ухмыляется она и сильно встрёпывает тебе волосы. Ты принимаешь это с некоторой опаской, но стараешься не показывать этого, чтобы никак не обидеть, не удивить или не вызвать подозрений у Андайн. Она же, резко развернувшись, хватает с одного из подносов тарелку с чашкой, и, так же резко повернувшись к тебе, всучивает их прямо в руки. — Ешь, иначе не вылечишься.        Ты непонятливо хмуришься, а затем вспоминаешь про царапины, покрывающие всё твоё тело. Они уже практически не болят и покрылись тянущей корочкой, но всё же ты киваешь, соглашаясь и принимая еду из рук рыбы.        — На этот раз ты быстро, Андайн, — замечает Догамий, ставя поднос на землю и беря в одну лапу миску покрупнее, а в другую (немного неловко держа её) вилку, глядя прямо на Андайн спокойным взглядом.        — Вот так вот получилось, даже ничего не сожгла, — со смехом отвечает она, пододвигает свою тарелку к себе и вопросительно осматривает псов. — Так что я за вопли слышала со стороны Стражников? — спрашивает Андайн будто непринуждённо, и ты давишься странным, с яблочным привкусом пюре. Едва сдержав жалобный взгляд, ты просто останавливаешь его где-то на камнях возле тебя (только бы они ничего не сказали, пожалуйста, ничего).        — О Папирусе, — небрежно бросает Догаресса, не отрываясь от еды. Андайн же презрительно хмыкает.        — Что опять сделала эта куча мусора? — спрашивает она. Догаресса быстро переглядывается с Догго, и тут невозмутимо отвечает:        — Да вот он считает, что наша Фриски — человек.        Тебя будто окатывает ледяной волной.        Все холодные и ледяные ознобы до этого момента были просто легкой игрой, так, просто порывы прохладного ветерка.        А это — как вода с чёртовыми минус сорок градусов при температуре окружающей среды плюс сорок.        Они сказали.        Они всё-таки сказали.        Ты украдкой смотришь на рыбу, но та прячет лицо, склонив голову и закрыв глаза рукой.        И она тихо смеётся.        — Пресвятые трезубцы Посейдона, — сдавленно произносит она, сдерживая смех. — Хотела бы я знать, где находятся его глаза! Явно, чтоб их, не в черепе! Чтобы вот этого — вот этого — забитого, бедного монстра считать человеком только потому, что он похож на него! Да у этой железяки люди и то больше на людей похожи! Ох, воды Вотерфолла, что за чушь…        Псы молчат какое-то время, постукивая посудой, и только спустя какое-то время, которое кажется тебе целой вечностью, Догаресса поднимает морду, и, глядя на тебя, жёстко произносит:        — Да. Она слишком… милосердна для человека.        Андайн снова хмыкает. Наконец принимает привычное положение (скрещённые ноги и слегка сгорбленная спина) и кивает, улыбаясь.        — Именно, — твёрдо подтверждает она.        И снова повисает молчание.        Ты лишь думаешь, что было бы хорошо, чтобы Андайн всегда так считала.