Your Flowers

       Ты толком не знаешь, сколько прошло времени. По твоим ощущениям, около месяца; Андайн же утверждает, что два с чем-то.        Несколько раз за это время к воительнице заходил Папирус, и каждый раз Андайн прятала тебя куда-то и приказывала не выходить. Каждый раз она выглядела встревоженной, каждый раз разговоры бывших коллег перерастали в разговоры на повышенных тонах, а затем — в драку, и каждый раз Андайн приползала в свою комнату вся израненная и крайне злая.        Хотя и Папирус, судя по рассказам сноудинской Стражи, был не в самой лучшей форме после этих встреч.        Сначала ты с ужасом встречала Андайн, заботливо укладывала на кровать, и женщина-рыба злилась, пыталась встать, из-за чего кровь начинала идти только сильнее. В итоге всё заканчивалось обмороком Андайн, твоей паникой и лёгкой суматохой среди монстров в Вотерфолле. А по прошествии этого месяца (двух?) ты уже привыкла к бесконечным дракам, более того — ты и сама теперь могла защититься и прекрасно атаковать, снося достаточно много урона. Только вот ты этого не делала, предпочитала лишь защищаться и искать способы договориться.        Правда, ради этого тебе пришлось пережить множество перезагрузок.        Цветы практически полностью покрывали твои плечи и желтели на руках, цвели на ногах и топорщились под чёрной майкой — Андайн дала тебе другую одежду вместо твоей старой, той, которая уже тогда, когда ты увиделась с Андайн впервые, была изорвана. Теперь ты чаще всего ходишь в майке и тёмно-синих шортах, а обувью тебе стали коричневые берцы (Андайн нашла их где-то в Вотерфолле, но самой ей неудобно было в них ходить).        …Цветы тебя мало теперь беспокоят. Каждый цветок для тебя — доказательство, что ты не поступаешь, как прошлые люди.        О них тебе рассказывала Андайн, когда ей приходилось лежать в то время, когда ты её подлечивала магией (пусть раньше ты и не подозревала о наличии её у тебя). Рыба говорила не очень-то охотно, пряча взгляд и зачастую притворяясь спящей. Но всё же, по кусочкам, тебе удалось узнать историю.        Первое дитя было скупым. Невероятно. Во всём. На слова, на дела, на деньги. На деньги — особенно.        Оно погибло в сетях Маффет, так и не изменившись.        Второе… Оно будто говорило — посмотрите на меня, я лучше вас всех. Гордыня погубила его ещё в Сноудине, когда Папирус (ещё не глава Королевской Стражи) заявил, что тот не сможет с ним сразиться и победить «Великого и Ужасного Папируса!» И пусть оно продержалось достаточно долго, в конце концов оно всё-таки погибло.        О третьем Андайн даже не захотела говорить, и о нём ты смогла узнать только от Псов, с которыми невероятно сдружилась. Услышав твой вопрос, монстры переглянулись и дружно расхохотались.        — А я-то надеялся, что ты не доберёшься до этого извращенца, — утирая слёзы, весело ответил Догго.        — Да, Фриски, — тянет Догаресса твоё имя и несильно хлопает тебя по спине (ты только теряешь равновесие и делаешь пару шагов вперёд; что ж, всяко лучше, чем, как в первый раз, упасть и умереть, ударившись о камни). — Да я даже среди собак столько неприличностей не видела!        Ты решаешь, что этой информации с тебя хватит, и жестом останавливаешь псов. Они же лишь смеются.        Четвёртое едва дожило до Вотерфолла. Рассказывая о нём, Андайн ограничилась фразами «ленивый кусок дерьма» и «убить его было проще, чем метнуть копьё», а потом перевела тему на твои тренировки с магией.        Пятое же было вспыльчивым и довольно сильным, особенно в моменты гнева. Многие, кого знала ты и кто знал его, вспоминали о битвах с ним с удовольствием. Нам пришлось напасть на него всем вместе, чтобы победить, и то не сразу.        А вот шестое дитя пошло на пирог в программе Меттатона.        …Больше ты о нём не спрашивала.        — Фриск, знаешь, — сказала однажды тебе Андайн, когда ты ей подлечивала пустяковую рану на руке. — Я жду не дождусь, когда упадёт новый человек. Одна душа — и мы на свободе. Аргх, так бы сама и придушила его, если бы увидела!        Ты слегка побледнела и натянуто улыбнулась, избегая взгляда Андайн. Она с удивлением посмотрела на тебя, заметив странную реакцию, но ничего не сказала, только слегка пожала плечами.        Пару раз ты видела доктора Альфис, и каждый раз, едва завидев её, пряталась. А она почти мило ворковала с Андайн на кухне. И рыба однажды, выслушав твой короткий монолог о страхе к доктору Альфис, стала непривычно задумчивой и рассеянно кивнула.        — Да, действительно, — пробормотала она и подпёрла голову кулаком, глядя куда-то сквозь тебя. — Иначе попадёшь на исследование…        …В конце концов, тебе нравилось у Андайн. Ты обожала, когда она возмущённо восклицала «пресвятые трезубцы Посейдона!» или «жабрами чую», ты любила её взрывной характер и каждодневные тренировки с Королевскими Стражами. На них ты непременно улучала время для небольших игр с Малым и Большим Псом и доброго слова для остальных. И псы (правда, только разумные; «чистые собаки» воспринимали ласку, как нечто само собой разумеющееся), и Андайн сначала смотрели косо, а потом привыкли. Ты до сих пор помнишь, как Догаресса машинально буркнула тебе «спасибо», принимая из рук наточенное оружие, а потом весь день умоляла тебя не рассказывать об этом мужу (они всё-таки муж и жена… как?..).        Ты даже полюбила этот маленький мир.        И пусть рано или поздно тебе пришлось бы уходить, — и чем раньше, тем лучше, — ты всё равно рада, что смогла побыть здесь.        Стоя у сохранения, ты слабо улыбаешься. Мерцание у него по-прежнему тёплое, и в такой промозглой обстановке это бывает как нельзя некстати. Кончиками пальцев ты касаешься звезды и думаешь. О том, что нужно бы достать внизу водопада ещё золотых цветов, чтобы сделать чай, и что надо бы предупредить Андайн, что…        — Цвето-очек.        …ну, например, что ты сегодня вернёшься домой вся избитая.        Или вообще не вернёшься.        — Разве ты не знаешь, как приветствовать старого друга? — вкрадчиво продолжает тот же голос, и на плечо тебе ложится костлявая ладонь. Ледяная, как будто скелет только из Сноудина. Хотя, может, так и есть.        Ты отскакиваешь на добрых полтора метра от монстра, стряхнув с плеча руки, и беспокойно вглядываешься в красные огоньки, едва теплящиеся в глубине глазниц.        — Что ты хочешь? — опасливо спрашиваешь ты, на всякий случай держась наготове. Жаль, оружие осталось дома. Не защититься…        — Воу. — Скелет хмыкает и смотрит на тебя, не вынимая руки из карманов. — Что-то последний раз ты была настолько смелой в присутствии своего глупенького дружка Цветика.        — Он Флауи, — цедишь ты сквозь зубы. Тебе до горечи обидно за твоего друга, так давно погибшего от рук этого же скелета, и ты просто стараешься держать себя в руках, сжимая их в кулаках и чувствуя внутри себя слабо трепыхающуюся душу. Душу, горящую негодованием.        — Был Флауи, ты хочешь сказать, — мягко поправляет тебя скелет, и с внезапным сожалением добавляет: — Как жаль, что я убил его тогда.        — Правда?        Ты широко раскрываешь глаза, не чувствуя подвоха. Санс же доверительно кивает.        — Правда, — сообщает он тебе, а через секунду расплывается в хитрой ухмылке. — Жаль, что я не могу убить его сейчас.        ФрискпомнипомнипомниФрисквкаждоместьхорошее        Ты закрываешь глаза, делаешь глубокий вздох и уже почти спокойно смотришь на Санса.        — Может, это и к лучшему, — улыбаешься ты с усилием. — Это значит, что он не испытает сейчас боли. Так… ты что-то хотел, Санс?        В его глазах на мгновение что-то меняется, — ты не успеваешь заметить, что, — и огоньки гаснут, уступая место всепоглощающей тьме.        — Босс велел убить тебя, — лениво произносит он, неспешно вытаскивает руку из кармана и улыбается тебе. Ты хочешь сбежать, только вот уже не можешь. — А я против него не хочу идти в этом. Прощай, — почти нараспев говорит скелет и щёлкает фалангами пальцев.        Ты закрываешь глаза, чтобы не видеть света бластеров.        Не открывая глаз, ты мысленно ощупываешь себя в поисках новых цветов. Один между указательным и средним пальцем, другой — на шее, скрыт за волосами. А один на щеке… и ещё где-то.        Ты наконец смотришь на всё то же мерцающее сохранение, и твой левый глаз почему-то отказывается открываться. Ты подносишь руку к лицу (и она у тебя дрожит), и натыкаешься на россыпь цветов на том месте, где должно было быть веко.        Этот процесс необратим. Цветы закрывают глаза, ты перестаёшь слышать или слышишь всё хуже и хуже, дышать становится всё сложнее и сложнее, и голос пропадает. В конце концов… ты просто перестаёшь дышать. И всё это время — целые сады золотых цветов на твоём теле.        И со временем цветы начнут появляться и без перезагрузок.        Послушай, Фриск.        Не нужно быть таким альтруистом для чужих.        — Для всех, Чара.        И для врагов?        — Разумеется.        …Так говорила Чара и так отвечала ты.        Только почему она не предупредила, что это так больно?        Почему не сказала, что настолько страшно?        Ты прижимаешь ладонь к левой стороне лица, закрывая цветы (в лепестках ты чувствуешь едва заметную пульсацию), и даже не пытаешься вытереть слёзы, горячими ручейками скатывающимися вниз.        Тебе больно.        Так больно.        Мне так больно.        Потому что по твоему плану ты умрёшь, не увидев солнечного света, о котором так мечтают все монстры и который ты готова им отдать. И мало того, у тебя забирают и возможность видеть Подземелье, место, где ты проводишь так много времени, и место, в котором тебе, похоже, придётся провести его ещё больше.        Позади слышны шаги. Санс даже не скрывается и время от времени выругивается вполголоса. А потом останавливается рядом с тобой. Ты видишь краем глаза, как он склоняется над тобой, с усмешкой заглядывая в лицо, и изображая напускное изумление.        — Ты что, плачешь? — грубовато удивляется он. — Цветочек, а тебе не кажется, что плакать здесь из-за того, что тебе подпортили миловидную рожицу — слишком ебануто?        Ты, не обратив внимания на оскорбления, поворачиваешь голову к нему и улыбаешься, хотя слёзы всё ещё идут.        — Прости, — произносишь ты, не отнимая руки от лица. — Я случайно.        — И лицо случайно закрываешь? — уточняет скелет, приподнимая надбровные дуги. Ты не отвечаешь, и он чуть ли не рычит (почти как сноудинская Королевская Стража): — Да просто, сука, покажи, что там!        Ты снова растягиваешь губы в улыбке, не чувствуя ни грамма весёлости:        — Всего лишь я.        Санс, раздражённо хмыкнув, больно стискивает пальцы на твоём запястье:        — О, даю сто грёбаных процентов, что там всего-то крохотный шра…        Он замолкает, едва отведя твою руку, и пристально смотрит на заросли цветов.        И резко отступает, опомнившись.        — Этого не было в прошлой временной линии, — то ли уточняет, то ли спрашивает он.        — Не было, — легко качаешь ты головой.        — И это появилось после смерти от моих костей.        — Да. — На этот раз ты киваешь.        — Тогда какого чёрта ты всё ещё улыбаешься? — резко вспыливает Санс. Глазницы у него снова чёрные. — Ты думаешь, сможешь со своими смехуёвинками «подружиться» со мной, да?!        Ты отводишь взгляд от черепа Санса и с абсолютно равнодушным выражением лица смотришь куда-то вбок. А потом, после продолжительной паузы, наконец тихо отвечаешь:        — Нет. Не думаю.        Скелет смотрит на тебя какое-то время, потом неожиданно злобно ухмыляется, бросает едкое «Ну ты и тупица тогда» и исчезает, оставив после себя лёгкий красный дымок.        А ты остаёшься один на один с вопросом, как бы не встревожить Андайн цветами и темневшими на запястье синяками (и, конечно же, вопросом, что происходит с Сансом). Санс        Блядь.        Вот просто блядь, блядь, блядь и ещё раз блядь.        Этой девчонки настолько давно не было, что я уже думал, что она сдохла где-то в болотах Вотерфолла. Только вот душу в любом случае кто-нибудь нашёл бы, она слишком ярко сияет.        Полна решимости, хех?        Только решимости для чего? Что она собирается делать? Что она делает? Чего она вообще хочет? Столько вопросов и ни одного ответа. Даже самого захреновенького.        Ничего, что могло бы объяснить её действия.        И я, чёрт возьми, уже просто не знаю, что делать.        Сначала — эта странная тоска. По чему-то такому далёкому и одновременно такому близкому. Такому родному и в то же время такому чуждому мне. Я не знал, что это, не хотел знать этого, всеми фибрами своей жалкой душонки не желал. Но это ощущение, эта тоска, они, чтоб им Босс мозги выебал, неотступно преследовали меня, сжигали без остатка.        А потом я понял.        Понял, что это, и возненавидел себя от души до костей.        Фриск — кажется, это и было её имя — была словно маленький светлячок посреди окружающей тьмы. Она делала всё лучше, уже просто находясь рядом, и её добро сияло, то вспыхивая, то начиная гаснуть. Я помню, как она улыбалась Флауи, хотя тот яйца выеденного не стоит, и как бросалась ко мне на защиту, хотя я уже и привык к этому вечному «я-лучше-тебя-поклоняйся-мне-щенок». И привык, что здесь все сами за себя.        А потом появилась Фриски и перевернула наш устойчивый мир вверх ногами, перемешала все правила и оставила везде следы в виде лепестков, устилающих её путь.        Сначала всё было мирно. Я смирялся с тоской, жил на постах, возвращаясь домой только поздно вечером, чтобы не застать Босса в бодрствующем состоянии. Спал до полудня, пока Босс управлялся с делами в Королевской Гвардии.        А потом начали поступать слухи.        А вы слышали…        В Водопадье человек ходит.        Только он похож на монстра.        Он одет почти как бывшая глава Королевской Гвардии — как её там… — и ведёт себя так, как будто он монстр, а не человек.        Он всех щадит.        Он спасает других монстров.        Он общается с Королевской Стражей и даже дружит с ними…        Слышали?.. Дружит!..        Как будто её можно не узнать.        Но я надеялся, что ошибался.        Я почти умолял о том, чтобы я ошибался. Потому что это значило бы, что она действительно милосердна и решительна в том, чтобы оставаться такой. Она. Мерзкий человек, прорвавшийся в наш мир… и делающий его лучше.        Да быть такого не может.        …Я нашёл её, когда она шла с Догго, и, активно жестикулируя, о чём-то ему рассказывала. На её лице было до забавности нелепое выражение — восторженное и по-дурацки счастливое. Догго внимательно слушал её, склонив голову набок и сосредоточенно глядя себе под ноги, и как только Фриск договорила, он взорвался лающим смехом и остановился. Девчонка что-то довольно воскликнула — вроде бы «я же говорила!» — и только слегка поморщилась, когда Догго хлопнул её по спине.        И я пожалел, что Босс велел мне идти именно на этот пост именно сегодня.        Чёртов самовлюбленный придурок.        Уже почти телепортировавшись, я заметил то, чего не заметил ранее.        Разве у неё было столько цветов?..        Учитывая все перезагрузки, что я чувствовал…        «Я не буду думать об этом, — мрачно решил я тогда. — Мне хватает возни в лаборатории».        Но всё равно продолжил думать.        Чувство, похожее на беспокойство, росло во мне, и я был готов разорвать каждого, кто скажет хоть что-то как-то не так — настолько я был зол.        Это кретинское — а я кретином как был, так и остаюсь — желание защитить лучик света в кромешной мгле, прикоснуться к нему, стать его частью. Этому желанию было плевать, что Фриск — человек; ему было важно только то, что Фриск — сама доброта, и сама доброта абсолютно ко всем монстрам. И, проходя однажды мимо бара, я услышал, как Догамий говорит Гриллбзу, что девчонка как-то раз при нём заступилась за Папируса, когда кто-то плохо о нём говорил. Эта добрая и решительная душа окрепла, стала сильнее, но всё равно прощала обиды. Защищала такого ублюдка, как Босс — его, чёрт возьми, его, монстра, который сам приказал её схватить и держать в той клетке с безумнейшими условиями.        И даже тогда, когда я вёл себя с ней так нахально, она всё равно начала улыбаться мне, назвала меня по имени. Не стала винить, попыталась скрыть свой изъян. В её зеленых глазах светилось такое сострадание, что мне стало тошно и злобно находиться рядом с ней. Фриск, такая хорошая, милосердная! Посмотрите на неё, посмотрите и заметьте, какая она хорошая и светлая! Посмотрите на неё инесмейтеблядьеётрогатьсвоимилапами!        И она не пыталась показаться лучше, чем она есть. Я не чувствовал в ней фальши, которой были пропитаны здесь многие, очень многие.        Блядь, о чём я, абсолютно все.        А она была самим светом.        …Я же — самой тьмой.        И от этого становилось вдвойне тошно.        Снег уже хрустит под моими кедами, — ненавистный и такой недружелюбный для меня звук, — и дом уже виден вдали. Я недовольно скриплю зубами — в этот дом возвращаться никогда не хочется. Только вот делать нечего.        Больше идти некуда.        Потому что я никому и не нужен, кроме своего братца.        Автоматически телепортируюсь прямо к двери, забыв, что Босс ненавидит мою способность, и пинком раскрываю её, оставив грязный след на ней. Никогда не знал, зачем делаю именно так, но привычка и желание позлить брата всегда было сильнее.        И он, к сожалению, дома.        — Санс! — слышится его голос из кухни. Наверное, снова готовит одно из своих отвратительных блюд.        — Я не пойду искать человека, — грубо отзываюсь я и заваливаюсь на диван, пачкая ещё и потёртую обивку.        — Я приказываю, Санс. — Голос брата звучит угрожающе, но мне уже давно глубоко похер на это. И он знает об этом. И от этого ещё сильнее злится.        — Я тоже приказываю, Босс, — насмешливо говорю я. — Отъебись от меня.        Босс выглядывает из кухни, видимо, желая мне выдать предупреждение о дерзости, — одно-единственное, потом меня ждёт пара поломанных костей, которые нужно будет лечить, — и замирает с открытым ртом. Я довольно кошу на него взглядом. Это его любимый диван, и когда с ним что-нибудь происходит, то виноватым неизменно оказываюсь я (а тут и действительно виноват я).        Ну, потому, что других винить лень, да и далеко переться для того, чтобы обвинить их. А я тут, как на блюдечке — весь белый да трещинами покрыт, тронь — рассыплюсь. За этим ведь весело наблюдать, а потом собирать по осколочкам, чтобы потом разрушить вновь! А я ведь буду и из кучки пыли язвить и улыбаться на его злость.        Брат знает об этом.        — Санс! — Голос Босса звенит злым негодованием. Я лишь молчу, с неизменной улыбкой глядя на него. — Я только сегодня убрал всё за тобой!        Я ухмыляюсь ещё шире и преувеличенно беззаботно вздыхаю:        — Ну, ты ведь всегда можешь кого-нибудь папсросить о помощи…        Меня срывает с дивана и магией пригвождает к ближайшей стене. Голова неприятно гудит после удара, и всё кажется слегка размытым — упс, кажется, ещё одна маленькая трещинка поползла по черепу. Зато фигуру брата я вижу отчётливо — он стремительными шагами подходит ко мне и почти что забавно рычит (это с его-то голосом):        — Я тебе сам сейчас все кости перемою, и не факт, что это не будут попытки утопить тебя в реке за нашим домом!        Меня бросает в дрожь, потому что он может это сделать. И пытался это сделать. И плевал он на то, что я потом с жаром и бредом неделями и валялся и встать не мог. С черепа тут же начинают скатываться крупные капли пота, и просто хочется сказать, что «ладно-ладно, я был не прав, отпусти, Босс».        А потом в сознании явственно вспыхивает образ Фриск.        Меня это мгновенно выводит из себя: просто какого чёрта она вспоминается в такой момент?        И за один миг меня осеняет.        Она не сдавалась, даже будучи загнанной в ловушку.        А ты? Можешь ли ты сделать так же, как она? Не влачить жалкую жизнь, подчиняясь во всём своему же младшему брату?        Мысли, так долго сдерживаемые внутри меня и настолько давно заклеймённые как «неверные» и «неправильные», пылающим вихрем магии вырываются наружу, заставляя меня самого злиться и сжимать руки в кулаки.        Но я всего лишь щурю глазницы, с усмешкой разглядывая череп Босса, резким движением души освобождаюсь от его сковывающей магии и почти выплёвываю ему в лицо:        — А не пойти ли тебе нахуй, братец?        Из дома мне приходится телепортироваться, чтобы не попасть под град костей. Парочка всё же пробивает оконные стёкла, но я уворачиваюсь, и, немного сгорбившись, иду в сторону Вотерфолла. Почему именно туда — даже и не знаю, скорее, иду, не глядя, куда, лишь бы убраться отсюда подальше и не истратить слишком много магии.        А куда — неважно.        Вокруг дома собрались зеваки — обычное дело для этого паршивого городка. Где-то я даже замечаю сноудинскую Стражу и невольно задаюсь вопросом, что она здесь делает, если в это время должна быть у рыбины (хех, морское чудовище какое-то…). В любом случае, я замираю, угрожающе улыбаюсь и смотрю на этих зевак. Магия начинает собираться на кончиках пальцев, и монстры, верно поняв намёк, угрюмо разбредаются по домам. Серьёзно, столько раз видели наши ссоры, и до сих пор не насмотрятся. Я только раздосадовано хмыкаю и возобновляю путь, привычно пряча руки в карманах куртки.        Блядский человек. Блядская Фриск.        Не будь её, моя жизнь не становилась во все возможные позы, являя мне жопу. Потому что иначе мою жизнь назвать никак нельзя было.        Хотя… не в этом дело.        Не будь у неё это ненормальной способности перезагружаться.        Потому что даже после того момента с цветами на её лице она успела перезагрузиться ещё несколько раз.        Если бы у неё не было этой способности…        Вот тогда бы…        — Санс!        Я почти что горестно вздыхаю, честно стараюсь не злиться (иначе в этом мире станет на одну перезагрузку больше) и только бормочу вполголоса, чтобы хоть как-то успокоиться:        — Вспомнишь дерьмо — вот и оно…        Фриск затормаживает прямо передо мной и вопросительно смотрит, чуть склонив голову и почему-то держа руки сцепленными за спиной. На её коже — россыпь золотых цветов, и я даже замечаю несколько новых, но лишь мрачно смотрю на неё и преувеличенно весело хмыкаю:        — Чего тебе, цветочек? Я ничего не говорил, слышишь? А если что и говорил, то это неважно.        …Хмыкать-то весело я хмыкаю, а самому хочется свалить куда подальше. Хоть бы в Хотленд. Там, по крайней мере, всем плевать — сижу я на посту или разгуливаю без дела, поссорился я с братом или мило воркую с ним где-то. Там слишком много монстров, чтобы интересоваться делами такого, как я, и меня это устраивает.        Не дожидаясь ответа, я грубо толкаю плечом Фриск и иду вперёд, намереваясь исполнить своё желание. Фриск же тихо ойкает (а ведь раньше не издавала ни звука… какого хера я вообще об этом задумываюсь?), и какое-то время я иду, слыша только тихий шелест воды и размеренный стук моих шагов.        Пока к моим шагам не присоединяются другие, более быстрые.        Мысль о том, чтобы телепортироваться куда-нибудь, приходит запоздало, хотя раньше в моменты опасности никогда не подводила. Я успеваю только немного повернуться, когда девчонка кончиками пальцев захватывает рукав моей куртки.        — Санс, подожди! — Она смотрит с мольбой в глазах… глазу. Чёрт, звучит ещё хуже. — Я слышала, ты поссорился с братом? Всё в порядке?        Я, не отвечая, с отвращением вырываю многострадальную куртку из цепких пальцев человека и какое-то время просто не могу подобрать слов, чтобы выразить свою ярость (или не хочу?).        Отъебись от меня.        Не лезь ко мне.        Не трогай меня.        Не спрашивай меня.        Какого хуя ты такая решительная?        Какого хуя продолжаешь заботиться обо всех?        Какого хуя продолжаешь заботиться обо мне:        Я не вижу на твоих руках праха.        Твоя одежда не запачкана им.        В твоих глазах не видно жестокости — только бескрайняя решимость, сила и милосердие.        Откуда?        Откуда ты их, блядь, берёшь и остаёшься так непоколебимо уверена в своих силах?        Хотя у тебя уже столько перезапусков?        Хотя на тебе уже столько цветов?        Ответь.        Ответь хотя бы на один вопрос.        Их так много.        Блядский человек, нещадно ебущий мне мозг уже долгое время похуже Папируса, о т в е т ь!        — Отъебись от меня, — цежу я сквозь зубы, игнорируя весь ворох вопросов, который накопился во сне (или просто прочти мои мысли и скажи, скажи, скажи, какого блядского чёрта!..).        Пресвятая херь, да мне плевать.        Мне плевать, как она отреагирует, потому что она станет такой же.        Мне. Правда. Плевать.        Мне. Плевать.        Только я почему-то стою, смотрю в её заблестевшие глаза и чувствую себя последней сволочью.        Последним уродом.        Как будто я им не являюсь.        — Я собираюсь идти дальше, — совсем тихо говорит она, пытаясь скрыть слёзы. Я едва сдерживаюсь от того, чтобы сдержать рвущееся наружу и язвительное «А я тут каким боком?». — Может… пойдёшь тоже, раз уж… пока вы поссорились?        — Милая. — Мой голос становится неприятно угрожающим, и Фриск чувствует это — это заметно по её вздрогнувшим плечам и слегка поджатым губам. — Мы с Боссом ссоримся больше, чем кто-либо в этом Подземелье, и я пока жив.        Я отвечаю, искренне стараюсь держать себя в руках.        Я просто не хочу ей навредить.        Почему я не хочу ей навредить?        Я… не знаю?..        — Санс! — Глаза у неё блестят ещё сильнее, и их цвет становится почему-то ещё ярче.        Зелёные.        Как листва дерева.        Как давно я видел листья?..        …Блядь.        Сплошной пиздец, из которого я почему-то не в силах выбраться.        — Хорошо-хорошо, — резко прерываю я её на полуслове. Она резко отступает в испуге, и я, заметив это, замечаю и магию, электрическим током пробегающую между костей рук. Мне это нравится, но Фриск нужно убедить, и не силой.        Блядские кости, да мне нахуй не нужно заставлять её.        Всё равно найдёт лазейку и сбежит, как сделала уже однажды — тогда, в Сноудине, и забьётся под чьё-то крыло. Как уже сделала однажды, забившись под крыло Андайн.        Хер ты заберёшься теперь вот чьё-то крыло снова. Либо под моё — либо ни под чьё.        Дай мне возможность хоть раз показать, что я могу хоть что-то — хотя бы сопровождать тебя, делать хоть что-то, хотя бы что-то. И не слышать в ответ «Что за чушь ты делаешь, Санс? Иди домой, ты тут просто нихуя не сможешь сделать».        Дай мне хоть одну возможность показать, что я чего-то стою.        …Пусть я и не признаюсь в этом всём никогда даже себе.        — Давай договоримся, — говорю я медленно, подбирая слова. — Я буду тебя сопровождать, пока ты не совершишь глупый поступок, который не сможешь объяснить. Если совершаешь — я убиваю тебя, ты сдыхаешь и больше никогда не возвращаешься. В противном случае я убиваю тебя, пока ты не будешь способна вернуться. Условия ясны?        Фриск удивлённо смотрит на меня и просто без сомнения подаёт руку для скрепления договора. Болезненно выдыхает, когда я задеваю цветы, а потом снова начинает улыбаться.        А я надеялся, что не согласишься, и мы мирно разойдёмся.        Я делаю глубокий вдох-выдох и спрашиваю с максимальным для меня спокойствием:        — Так зачем тебе это?        Она забавно морщит нос и смотрит куда-то в сторону, выглядя жуть какой виноватой.        — Ну, просто Андайн меня одну никуда не отпустит, — говорит она. — А если я представлю тебя, как моего друга, тогда… ну, скорее всего, отпустит.        Блядь, Фриск, ты совсем ебанулась?! Фриск        Ты стоишь перед Андайн, перебирая пальцами кристалл, выпрошенный у Санса по пути. Сам же Санс стоит позади тебя, и оба — и воительница, и скелет — буравят друг друга взглядами уже минуты две. Тебе становится всё более неловко.        — Он мой друг, Андайн, — снова пытаешься ты.        — Какой чудесный у тебя друг, — оскаливается рыба. — Не ты ли его боялась месяца с два назад?        — Перебоялась, — обиженно бурчишь ты.        Хоть и понимаешь, что вести себя так только в присутствии Андайн.        А ещё с Флауи.        Который уже давно стал прахом.        Благодаря тому, что стоит позади тебя.        — Фриски, монстрик мой хороший, иди-ка, оставь нас наедине.        — Ты убьёшь его, — ещё более обиженно бурчишь ты, а Санс позади хмыкает.        — Мелкая, кто ещё кого убьёт. Действительно, иди погуляй.        — Санс, нет, — вяло огрызаешься ты.        — Санс, да. Иди-иди.        Ты только тяжко вздыхаешь, молча разворачиваешь Андайн лицом к дверному проёму и подталкиваешь вперёд (воительница даже не сопротивляется — уже пыталась, и ты была крайне настойчива в том, чтобы затолкнуть её в дом). И когда рыба исчезает в комнате, бросив последний (последний, увы, не за день) уничтожающий взгляд на Санса, ты поворачиваешься к нему. Вся лёгкость общения испаряется, и ты опускаешь взгляд вниз, пытаясь хотя бы держаться уверенней.        — Пожалуйста, веди себя спокойно, — тихо просишь ты. — Не пытайся разгромить её дом. И не говори ей, что я человек. И не груби ей… пожалуйста.        — Я похож на вышколенную домохозяйку или что? — приподнимает Санс одну надбровную дугу, и ты, не выдержав, тихо хихикаешь.        — Прости, но нет.        — Вот именно, — резковато отвечает скелет и телепортируется к дверному проёму. — Так что как смо… как захочу, так и сделаю, — он ухмыляется и исчезает за стенкой. Ты только удивлённо хмуришься, а потом заходишь вместе с ним.        Санс уже развалился на одном из уютных пуфиков, которые ты притащила не без протестов Андайн в её дом, и почти что лежит, закрыв глаза. Его куртка висит на вешалке, и ты впервые видишь Санса без неё, и это… жутко непривычно.        Андайн же стоит у плиты, ожидая, пока закипит чайник. На столе рядом с плитой стоят две чашки с заваркой, и ты со вздохом достаёшь третью, насыпаешь и туда чай, а потом вопросительно смотришь на Санса. Тот приоткрывает один глаз, почувствовав взгляд, и смотрит сначала на тебя, потом на чашку, и слегка раздражённо хмыкает.        — Без сахара, — коротко отвечает он. Ты киваешь и отставляешь чашку в сторону. Подходишь поближе к Андайн, обнимаешь её (она рассеянно приобнимает тебя в ответ — привычка, появившаяся за время общения с тобой) и нежно говоришь:        — Андайн, он и правда мне друг. Он сам вызвался помочь мне, и он давно уже не нападал на меня. — Ты почти чувствуешь накалившуюся обстановку, потому что Санс-то помнит, а ты безбожно лжёшь своему другу. Но, в любом случае, тогда ему приказал Папирус, так что… неважно. — Он поможет мне пройти до Азгора. Мы подружимся с ним, Андайн, обещаю!        — С Азгором или с этим мешком костей? — так же рассеянно спрашивает рыба, и ты тянешь обиженное «у-у». — Потому что с королём и то шансов подружиться больше, чем с ним, — кивает она на Санса. Тот заметно напрягается и, видимо, желает что-то ответить, но ты не даёшь ему это сделать и расстроенно говоришь Андайн:        — Но, Анди, я ведь столько раз говорила, что со всеми можно подружиться, главное — просто найти темы, из-за которых вы не будете ссориться! И про Санса я тебе говорила, что он хороший, правда?        Андайн медлит, бросает косой взгляд на скелета и беззлобно ворчит:        — Ага, столько раз, что я бы поверила, что он хороший, не знай я его… Так ты действительно сам вызвался помочь? — обращается она уже к Сансу, и голос у неё становится на пару тонов ниже и недружелюбнее. Скелет же смотрит на неё с такой же спокойной ухмылкой и с одной закрытой глазницей, в ответ же медленно кивает.        — Именно, — подтверждает он. — Фриски прямо умирала, настолько хотела дальше пройти, а самой не хотела, вот я и предложил свою помощь. — Он издаёт ещё более весёлый хмык, чем ещё раньше, и ты слабо морщишься. Его шуточку уловила только ты и он сам — Андайн не знает, про перезагрузки, и это тебя довольно сильно раздражает.        Какое-то время Андайн сверлит Санса взглядом, потом переводит взгляд на тебя, и ты смотришь ей в глаза тем же честным взглядом, каким смотрела и раньше. Конечно, ты немножко приукрасила действительность, но… кто знает, может, за это путешествие Санс хотя бы приблизится к этой черте?        Ты не знаешь.        Но, в любом случае, всегда можно рискнуть, ведь так?        Андайн долго смотрит на тебя, и чем дальше, тем мягче её взгляд, и, в конце концов, она мягко прижимает тебя к себе, и уголки её улыбки опускаются.        — Фриск, — начинает она, и в её голосе — почти что грусть, — я тебя так долго тренировала. Ты сможешь выстоять против кого угодно, это я точно знаю. Пусть даже против самого короля Азгора. Ты сильная, Фриск, почти как человек, но ты — монстр, и это хорошо. Может, ты сможешь добраться до Азгора и поговорить с ним, хоть я и не знаю, для чего это тебе. Удачи. Ты всё ещё обязана ко мне потом зайти. Лады, монстрик?        Ты молчишь.        Очень долго молчишь, настолько, что Андайн сжимает твоё плечо, беспокойно вглядываясь в зелёные глаза (жёлто-зелёные, хах) и время от времени спрашивает «Монстрик? Что-то случилось?».        — Андайн, прости, я…        — Ты задумалась, — с облегчением заканчивает она. Ты отчаянно мотаешь головой; сердце у тебя бешено колотится, а кончики пальцев холодеют. — А что тогда? Фриск, что с тобой? Что случилось, мелкая?        — Да не монстр я, Андайн, вот и всё, — тихо говоришь ты. Андайн с ещё большим удивлением и беспокойством смотрит на тебя:        — Соплячка, перестань. Что за шуточки? Ты не Санс, чтобы так плохо шутить.        — А она и не шутит, — подаёт голос со своего места Санс. Он всё ещё ухмыляется, но сейчас в его улыбке — скрытая нервозность, а сам он явно готов вскочить и принять бой. — Она человек, и ты держала под своим крылом человека практически три месяца. Ещё и тренировала его, Андайн, — он тихо смеётся. — Какая ирония, да?        — Фриск? Фриск, это шутка, да? Ты же шутишь, да?! Ты же не человек, да?!        Ты молчишь. Ты не можешь солгать Андайн сейчас, ты не можешь оставить её считать, что ты — монстр, а потом узнать из чужих уст о том, что ты была — да и остаёшься — человеком. Ты не можешь, нетнетнет, только не так, только не предать доверие друга.        А не предала ли ты уже его?        Ты не знаешь.        А не повела ли ты себя ужасно по отношению к нему?        Ты не знаешь?..        А не хитростью ли ты завоевала его доверие? Начнём с этого, а?        …Ты… не знаешь?..        Андайн отскакивает от тебя на другой конец комнаты, тяжело дыша, и в руках у неё то появляется, то исчезает ярко-красное копьё, которое она то судорожно сжимает, то отпускает, позволяя упасть. Только оно растворяется, ещё не долетев до пола, и каждый раз появляется уже в руке у Андайн.        — Ты… всё-таки… — Она задыхается, стоя напротив тебя, и смотрит такими безумными и яростными глазами… Только тебе не страшно. Почему-то. Только стыдно, обжигающе стыдно. — Ты оказалась человеком… а я защищала тебя… говорила, что ты монстр… что ты не причинишь никому вреда…        — Я и не… — пытаешься начать ты, но Андайн прерывает тебя, вскинув копьё. Ты замолкаешь.        — Ты просто… недостойна… Или… Чёрт возьми, псы хоть знали об этом?! — неожиданно гневно восклицает она, и ты, вздрогнув, киваешь, даже не подумав. Андайн прожигает тебя взглядом, резко разворачивается и вылетает из дома, даже не глянув в сторону Санса и больше ни на миг не задержав взгляд на тебе.        Ты стоишь посреди комнаты.        Позади тебя, кажется, задремавший Санс (по крайней мере, дыхание у него очень спокойное и глубокое, глазницы плотно закрыты, а улыбка — расслабленная), который перебрался на диван за время вашего разговора с Андайн.        Справа от тебя — беззвучно кипящий чайник и три чашки с чаем, одиноко стоящие на столе.        А в доме — звенящая тишина.        На деревянных ногах ты подходишь к чайнику, выключаешь газ, заливаешь чай и ставишь чайник на место, чтобы он не мешался. Оставляешь чай остывать и уже собираешься идти к себе в комнату, как вдруг твой взгляд задерживается на фигуре Санса.        Ты вздыхаешь.        Всё-таки идёшь в своё комнату, достаёшь лёгкий плед — достаточный, чтобы согреть и при этом не слишком жаркий — и уже в зале-кухне-гостиной (ты и не знаешь, как называется эта комната) аккуратно укрываешь скелета, мягко подоткнув одеяло. Он слегка хмурится, во сне ловит твою ладонь и стискивает, больше не отпуская из пальцев. Тебе немного больно, но ты не пытаешься вырваться — тогда Санс проснётся, а ты прекрасно знаешь, насколько важен сон. Насколько необходимо для него сейчас держать хоть кого-то за руку.        И только присаживаешься рядом, разглядывая скелета.        По всем костям, которые видны и не закрыты одеждой, мелкой паутинкой идут трещинки, где побольше, где поменьше, и все они слишком незаметны, чтобы увидеть их вдали. Но сейчас, находясь к скелету так близко, с хорошим освещением, ты видишь их. Твоему огорчению нет предела: ты ещё не можешь заживлять такие… шрамы? Следы? Неважно. Твоя магия ещё не настолько натренирована, и ты не сможешь ничего изменить сейчас.        Хотя, может, позже. Когда-нибудь, обязательно.        Ты снова ничего не понимаешь.        Ты знаешь: Санс не плохой. Нет. Иначе он бы сказал правду Андайн. Ещё давно. Иначе он убил тебя тогда, ещё в Сноудине, а он… не стал. Не стал убивать до конца. Не стал убивать тебя снова и снова, едва ты появлялась у сохранения, пусть и грозится сделать это сейчас (по условиям договора… хах, так это, что ли, называть?..).        А пока не делает.        А пока он лежит, до боли стискивая твою ладонь и отчаянно не желая отпускать её, укрытый пледом и нахмуренный, как будто ему снится кошмар. Хотя ты, конечно, не можешь знать наверняка.        Боже, пожалуйста.        Если Андайн больше никогда не захочет меня видеть…        Прошу тебя, пусть хотя бы этот скелет не будет разочарован во мне и никогда не расстроится из-за меня.        Пусть хотя бы с ним всё будет в порядке.        — Соплячка!        Вы со скелетом синхронно подскакиваете, и ты, защищаясь, выставляешь руку вперёд, а глазницы Санса полыхают алым светом. Андайн, застыв, смотрит то на тебя, то на Санса, и позади неё псы зажимают лапами рты, чтобы не засмеяться — Догаресса так вообще уткнулась в плечо мужу, чуть ли не рыдая от смеха и закусывая лапу, чтобы не засмеяться вслух. А за ними светлой тенью маячит мрачный Напстаблук — призрак, живущий совсем рядом, и которого ты постоянно избегаешь.        Ты внезапно понимаешь, в какую неловкую ситуацию попала.        — А, Андайн, — деревянным голосом говоришь ты. — Привет. Я… просто испугалась, да…        Андайн скептически окидывает вас с Сансом взглядом и кивает на скелета:        — Из-за этого?        — Нет-нет! — вскидываешь ты голову теперь уже с искренним изумлением. — Он меня вообще не тронул!        — Как скажешь, человек, — пожимает рыба плечами и внезапно делает шаг вперёд. Ты вздрагиваешь и поспешно отступаешь назад, натыкаясь на Санса (вот это дежавю, хах…), и тот хватает тебя за плечи, чтобы ты не свалилась с ним заодно. Андайн удивлённо смотрит на тебя и хмурится. — Фриск, ты меня боишься? — спрашивает она. Ты машешь головой. — Тогда подойди, пожалуйста.        Пожалуйста?        «Пфех, соплячка, я никогда просто так не говорю „пожалуйста“, слышишь? Ох, свет кристаллов, да я за всю жизнь это слово пару раз сказала, и вряд ли скажу ещё раз когда-нибудь!»        Ты мягко освобождаешься из цепких пальцев Санса, и тот просто отдёргивает руки, словно опомнившись. Помедлив, ты делаешь несколько шагов вперёд и останавливаешься прямо перед рыбой, глядя на неё немного снизу вверх — Андайн выше тебя; пусть ненамного, но выше. Рыбина просто смотрит на тебя пару секунд, а потом порывисто обнимает тебя, да так крепко, что тебе кажется, что она тебе точно переломает пару рёбер. Но ты обнимаешь её в ответ, улыбаясь. После такого она атаковать точно не станет.        — Фриск, прости, — тихо говорит рыбина. — Я не хотела так поступить. Я и вправду просто… позволила предубеждениям взять надо мной верх, я… я верю тебе, Фриск. Ты не убьёшь Азгора, я знаю, ты не заставишь наше Подземелье страдать, если за это время не позволила ни одному живому существу рядом с тобой страдать. Фриск, я… — Она отстраняется и внимательно, серьёзно вглядывается тебе в глаза. На лице у неё — бескрайняя решимость, и тебе об этого слегка перехватывает дыхание. — Я клянусь, я помогу тебе всем, чем смогу.        Дыхание перехватывает насовсем.        Слёзы резко обжигают глаза, и ты бросаешься к Андайн, теперь уже сама обнимая её и прижимая её в объятиях настолько, насколько можешь. И шепчешь, повторяя одно слово: «Спасибо…»        Хах, а ведь именно из-за твоих частых объятий по поводу и без повода все вокруг тебя и привыкли к ним. А ведь раньше монстры вообще предпочитали находиться на расстоянии; теперь же, после твоего прихода, они спокойно пожимают друг другу руки, дружески толкают — не сильно, а так, совсем легко, — и иногда обнимаются при встрече.        Проходит несколько долгих минут, пока ты успокаиваешься и наконец находишь силы отойти от Андайн. Псы окружают тебя, хлопая по плечам и спине и говоря что-то утешающее, подбадривая, и Догго заявляет, что они решили приготовить тебе небольшую вечеринку, чтобы ты точно смогла пройти до Азгора и выжить.        Теперь, спустя такое время общения с ними, ты понимаешь, что это — лучшая похвала для тебя.        Потому что многие монстры, даже просто идущие из Хотленда (ты не была там, но много слышала от Андайн и видела фотографии, которые она показывала тебе на телефоне) к Новому дому, были убиты.        Догамий добавляет, что вскоре должен подоспеть МонстрКид, и ты киваешь, улыбаясь — подростка ты видишь часто, и он неизменно врезается в тебя каждый раз, когда видит, называя это «безрукими обнимашками». «Я бы и рад был тебя обнять нормально», — сказал он как-то раз. — «Да я же не могу. Если бы мог, давно сделал. Так что… Фри-иск, безрукие обнима-ашки-и!..»        Ты смеёшься, вспомнив это.        А потом вспоминаешь про Санса и оглядываешься.        Он стоит, опёршись о стенку и глубоко засунув руки в карманы. Скелет мрачно следит за каждым твоим движением — ты совершенно точно уверена, что за твоими движениями… почему? — и молчит. Уголки его привычной улыбки сейчас опустились, и… это выглядит для тебя даже… странно?        И в его глазницах мерцают те же огоньки.        Ты не знаешь, как ты читаешь по ним эмоции, ведь… он же скелет, он вообще не может менять выражение лица?.. И в его глазах не может отражаться ничего, кроме мёртвой пустоты?..        Но сейчас в этих красных огоньках смешение эмоций, которые ты снова не можешь разобрать.        А могла ли когда-нибудь?..        Разве что… ты можешь разобрать некоторые.        Сожаление? Грусть? Может, даже злоба?.. Хех, нет, он даже не зол.        Он огорчён.        Почему?..        Санс, что с тобой произошло? Что с тобой происходит? Почему ты стал таким?        Что с тобой, Санс?        Расскажешь ли ты это когда-нибудь?        Откроешься ли ты мне когда-нибудь?        Ты слышишь меня, Санс?..        Услышишь ли когда-нибудь?..        …Жаль, что я никогда не смогу задать эти вопросы вслух.        И всё же… когда-нибудь… ответь, Санс. Прошу. Хотя бы на один вопрос.        Я буду рада услышать тебя.        Он замечает твой взгляд и поспешно отворачивается, а твои друзья (монстродрузья, хах) тем временем расходятся по комнате, готовя её к вечеринке. Ты оглядываешься на них, немного медлишь и, наконец, подходишь к скелету.        — Санс? — Он не реагирует, и ты пытаешься заглянуть ему в глаза, чтобы хотя бы понять, что он чувствует. — Что-то случилось?        — Разве должно? — отрезает он, ясно давая понять, каков ответ. Тебе неприятно, даже больно, но ты мягко улыбаешься ему, аккуратно берёшь за руку и подводишь обратно к дивану, к которому уже поднесли столик и уставили различной едой и напитками.        — Тогда посиди с нами, Санс, — просишь ты, и он неожиданно подчиняется, пусть и выглядит жутко недовольным и избегает смотреть на кого-то. Ты садишься рядом, стараясь всё же ему сильно не надоедать, и по другую сторону от тебя садятся Догамий с Догарессой.        На пуфики же запрыгивают Малый и Большой Пёс. Сегодня они ведут себя неожиданно прилично и даже ничего не перевернули за время нахождения в доме. Они игриво поглядывают на тебя, щуря неожиданно ставшие сообразительными собачьи глаза, и постукивают хвостами. Ты знаешь — они просто хотят поиграть, но откуда-то прекрасно знают, что сейчас от них требуется, поэтому просто сидят, не начиная шалить.        Догго сидит у правой стороны стола, опираясь о него и уставившись куда-то в свою тарелку. Он неожиданно мрачен, и когда ты машешь рукой у его морды, чтобы он тебя точно заметил, и спрашиваешь, что случилось, он бросает на тебя короткий взгляд и просто отвечает:        — Волнуюсь.        — Из-за чего? — удивляешься ты — Догго никогда не казался тебе монстром, склонным к волнениям.        — Из-за твоего путешествия, — так же коротко отвечает он. Ты на секунду теряешь дар речи, а потом киваешь и откидываешься на спинку дивана и не сдерживаешь улыбку — вот чьё-чьё беспокойство дорого стоит для тебя, так это беспокойство Догго.        Напстаблук же парит возле своего компьютера, притащенного псами, и что-то настраивает, хмурясь и как-то поправляя наушники время от времени. Возле компьютера и прямо под окном стоит его старенький музыкальный центр — ты как-то спрашивала у Андайн, откуда он взялся, и она ответила, что его нашли, уже потрепанного временем и почти сломанного. А потом по настоянию Напстаблука отнесли Альфис, и она уж смогла всё исправить и заменить некоторые детали, чтобы он нормально работал.        Тебе любопытно, что же там делает призрак, но ты держишься на расстоянии от него, всё ещё опасаясь его. Ты всё ещё помнишь его болезненные атаки в Руинах, и то, как ты убегала от него под его рокочущий смех и слова «Ну ты и слабак, человек, тебя убьёт первый же монстр после меня!»        Убил.        И тебе пришлось ещё раз слушать эту фразу в следующей временной линии.        МонстрКид врывается в дом почти к концу подготовлений и чуть не падает, не удержав равновесия. Его подхватывает Андайн, как раз проходившая мимо, и что-то берёт у него, удивлённо вертя в руках.        — Очень торопился, простите, — поспешно поясняет Монстрёнок, пытаясь как-то оправдать свой шумный приход. — Боялся, что опоздаю. Ещё и пришлось других монстров подарок как-то упаковать так, чтобы я его не повредил, когда нёс, а это проблема, знаете ли…        — Знаем-знаем, — успокаивает его Андайн. — Всё нормально, Кид, не переживай. Мы как раз садимся за стол.        Тебе уже кажется, что ты так и будешь сидеть весь вечер, улыбаясь, потому что эта ситуация у тебя снова вызывает улыбку. Тогда, когда ты только пришла к Андайн, она либо игнорировала опоздания Монстрёнка, либо отправляла его в дальний полёт из дома со словами «научись приходить вовремя, малец». А сам МонстрКид даже не объяснял, что произошло и почему он опоздал, и только зыркал на Андайн злым взглядом и молчал. Хотя впоследствии, когда ты спрашивала у него причины, чаще всего оказывалось, что его либо задержали родители, либо остановили местные хулиганы.        Ну, с хулиганами ты уже давно разобралась.        А налаживать отношения между Андайн и МонстрКидом пришлось долго, зато уж успехи были невероятно приятны. Особенно сейчас, когда ты видела плоды своих трудов. Ты точно знала — ты не зря была здесь всё это время, ты что-то смогла изменить, ты смогла что-то сделать, ты не сдалась и не опустила руки, перестав пытаться.        В подарке Монстрёнка оказывается маленькая расчёска, набор разноцветных резинок и пара чёрно-красных заколок. Ты удивлённо разглядываешь их, и Монстрёнок, окончательно запутавшись в объяснениях, просто бормочет что-то о том, что у тебя отросли волосы, и он не раз замечал, что они мешали тебе, когда ты тренировалась. Ты, растроганная, мягко обнимаешь его в знак благодарности, а потом закалываешь немного отросшую чёлку и завязываешь высокий хвостик, как у Андайн, чтобы МонстрКид точно уверился в том, что тебе нравится его подарок и он не пропадёт даром.        Беседа за столом идёт оживлённо — Королевская Стража и Андайн горячо обсуждают какое-то новое оружие, которое можно было бы изготовить и использовать для драк и тренировок. Монстрёнок внимательно слушает их и иногда задаёт вопросы, на которые ему вкратце отвечают и продолжают обсуждение, а ты лишь иногда говоришь свои комментарии, когда тебя кто-то спрашивает.        Санс же молчит. До определённого момента.        — Андайн, я же в который раз говорю! — сердито восклицает Догаресса, ударив мохнатой лапой по своему колену. — Папирус нам постоянно говорит, что это всё — чушь и для слабаков! Он думает, мы тупые! Он думает, что мы не понимаем, что он боится!        — И всегда боялся, — хмыкает Догго в ответ.        — Что за чушь. — Андайн фыркает и отпивает немного чая — к твоему удивлению, она продолжает пить тот чай из золотых цветов, который ты собираешь. — Папирус не может бояться, иначе он бы не задержался настолько долго на посту Главы Королевской Гвардии.        — А он и не боится, — неожиданно звучит голос Санса, и ты даже вздрагиваешь и удивлённо смотришь на него. Глаза у него закрыты, и тебе непонятно, что он хотел сказать этой фразой — тем более что после его слов воцарилась звенящая тишина. Но скелет и сам продолжает, поясняя: — Он считает, что вы можете напасть на жителей или на самого короля.        — Это из-за чего же? — Догамий выглядит настолько оторопело, что даже не говорит ни одну из своих колкостей или грубостей. Санс отвечает практически сразу:        — Да из-за того, что давно знает о вашем братании с человеком. Он не знает о том, что Фриск сегодня идёт дальше, поэтому… — Он невесело усмехается. — Не сегодня — завтра он либо придёт к тебе, Андайн, с серьёзным разговором, либо вызовет на этот же серьёзный разговор вас, пёсики.        Глаза псов тут же вспыхивают гневом, но они понимают, что это слишком важная информация, чтобы из-за одного слова бросаться на скелета. Догго спокойно уточняет:        — Получается, мы в полной заднице?        — Были бы, — хмыкает Санс и замолкает, больше ничего не говоря.        И пусть после этого он практически всё время молчит, только изредка вставляя комментарии — чаще всего едкие и язвительные, но иногда и шутливые (чаще всего это чёрный юмор… который ты не особенно любишь), — монстры больше не смотрят на него с тем непроходимым недружелюбием, как раньше. Скорее, с настороженностью и желанием узнать, что же он сделает дальше. Ты и этому рада — это всяко лучше, чем желание напасть на скелета и разломать его на многие кусочки.        Вы сидите долго, и тебя то втягивают в разговор, то оставляют в покое, позволяя хотя бы ненадолго пригубить напиток (ты предпочитаешь пить лимонад; тем более что в обычные дни Андайн не разрешает тебе его пить). Ты уже почти начинаешь задрёмывать, немного уставшая за сегодня, когда Андайн неожиданно поднимается с пуфика, с грохотом отодвинув его назад. Ты во второй раз за день чуть ли не вскакиваешь со своего места, на этот раз сдерживаясь, и с удивлением смотришь на рыбу, вопрошая её взглядом. Она хитро подмигивает тебе и оборачивается к Напстаблуку:        — Напстаблук, музыку, пожалуйста!        Призрак недовольно фыркает на вежливость, но музыку всё же включает, и в комнате звучит какая-то задорная мелодия. Ты с удивлением смотришь на монстров и чувствуешь себя невероятно неловко: ты не знаешь, как веселиться на таких… дискотеках?.. И в то же время не хочешь подвести и огорчить Андайн. Псы поймут; а она огорчится.        Однако она не даёт тебе даже начать размышлять над этим, просто отодвигает стол в сторону, чудом не опрокинув ничего на нём, и рывком поднимает тебя на ноги.        — Танцуй, — просто говорит она, и ты смущённо улыбаешься.        — Я не умею, — говоришь ты. Андайн смеётся.        — Просто танцуй, соплячка! — восклицает рыба и с хитрецой смотрит на тебя, прежде чем сказать: — Это вызов!        — Ох, ну, если уж вызов, — смеёшься ты в ответ, — тогда уж ладно. Вызов принят, великая воительница Андайн!        Псы с ухмылками наблюдают за вашим маленьким спором, и, когда вы начинаете двигаться под музыку, просто присоединяются.        Ты, на самом деле, никогда не бывала на дискотеках, лишь пару раз слышала музыку издалека и видела разноцветные огни — опять же, издалека. Твоя жизнь как-то совсем не располагала к тому, чтобы ходить на дискотеки — вечная зажатость, проблемы в семье (какими-то проблесками ты их вспомнила — всегда равнодушная к тебе мать, постоянно меняющиеся мужчины, который то приходили, то уходили), проблемы с общением со сверстниками и не только с ними… После этого тебе просто хотелось запереться в своей комнате, которой, к сожалению, у тебя не было, и больше никогда не выходить на улицу.        Хотя, хах, ты до сих пор не помнишь, зачем же пришла на гору Эбботт, потому что ты совершенно точно знала до падения о монстрах.        Быть не может, чтобы никто о них не знал — ты жила в большом городе, а не в маленькой деревушке, как Чара, и там уж точно кто-нибудь должен был знать. Хоть кто-то должен был рассказать. Даже если бы это слыло сказками и легендами вашего города.        Но, как бы то ни было…        Ты упала сюда, ты прошла через столькое, и прошла хотя бы ради того, чтобы сейчас танцевать вместе со своими друзьями.        Впервые танцевать от души, хах?        Как странно звучит.        Заканчивается очередная весёлая мелодия, и включается медленный танец. Ты отходишь к стене и молча наблюдаешь, как танцуют Догамий с Догарессой, нежно глядя друг на друга, Андайн с Догго… Последние и вовсе не смотрят друг на друга, старательно отводя взгляды и стараясь вести себя максимально аккуратно. Монстрёнок кружится с Малым Псом, явно просто веселясь и играясь. Пёс же побольше дремлет, свернувшись калачиком на диване — там, где раньше сидели Догамий и Догаресса. Санс тоже следит за парами, выглядя абсолютно равнодушным и явно не интересуясь всем этим — за то время, пока играла музыка, он ни разу не встал и даже не обращал внимания на смену песен.        Когда заканчивается та песня, которая играла, Андайн наконец замечает тебя, стоящую у стены и какое-то время почему-то выглядит удивлённой, а потом и вовсе возмущённой.        — Фриск! — восклицает она, и ты уже мысленно готовишься к целой лекции о том, что ты не должна была… неважно, что, просто не должна была. — Это была последняя песня за сегодня, ты должна была её танцевать! — Ах, вот в чём дело.        — Вы ведь после этого должны были отправиться дальше!        — Упс, — тихо произносишь ты и улыбаешься рыбе. — Да мне ведь не с кем танцевать, Андайн.        Она тяжело вздыхает, смотрит на Санса, и тот, раньше смотревший куда-то в потолок, переводит на неё взгляд.        — Что? — спрашивает он.        — Ну, так как другого выбора нет… С ним, — разводит руками Андайн.        — Что? — ещё настойчивей спрашивает скелет, и МонстрКид за ним весело хихикает.        — Она хочет, чтобы ты станцевал с Фриск, — поясняет он, делая небольшие паузы между словами — видимо, сдерживает смех, и после своего ответа Монстрёнок отбегает на безопасное расстояние, широко ухмыляясь, как и псы. Быстро берёт пример со старших ведь…        Ты робко улыбаешься Андайн:        — А может, не надо?..        — Согласен, — снова подаёт голос Санс. — Я… — он запинается, а потом поспешно заканчивает: — Не танцую.        — Вот и прекрасно, — хмыкает Андайн. — Фриск тоже не танцует. Да, Фриск? Напстаблук, включи какую-нибудь другую песню. Медленный танец, сам понимаешь.        — Понимаю, — коротко отвечает призрак и что-то начинает искать на компьютере.        Ты понимаешь, что все вокруг явно сговорились. Зачем — неизвестно, из-за чего — тоже неизвестно, но факт остаётся фактом.        …Песня начинается с пианино, и Санс, помедлив, нехотя поднимается со своего места и подходит к тебе, подавая руку. Ты с некоторой осторожностью принимаешь её, решая про себя, что не будешь бояться Санса — он ведь хороший, верно?        Но от почему-то до сих пор ледяной руки, лёгшей тебе на талию, тебя пробирает дрожь. И не столько от холода, сколько от страха.        Ты слишком уязвима перед ним.        Санс это знает.        И почему-то не пользуется этим.        Приятный женский голос начинает петь какие-то слова, и Санс медленно начинает вести тебя по кругу. Ты понимаешь, что он, на самом деле, солгал — он ведёт тебя умело, аккуратно, а ты едва успеваешь в и так донельзя медленный ритм и постоянно сбиваешься и спотыкаешься. Скелет каждый раз раздражённо хмурится и несколько раз едва слышно цыкает. Для других это неслышно, а ты слышишь прекрасно, и от этого тебе становится ещё более стыдно.        И по-прежнему страшно.        От Санса веет почти физически ощутимым раздражением и злостью на что-то или на кого-то, и не факт, что это не выльется потом на тебя.        Возможно, парой перезагрузок.        Скелет выше тебя ещё больше, чем Андайн, и ты не можешь даже посмотреть на его лицо. Вернее, можешь, но лишь подняв голову, а этого тебе ой как не хочется, поэтому ты просто молча изучаешь шерстинки красного свитера и странный медальон в виде… звезды? Сохранения? Ох, чёрт, да ты не знаешь, просто всё сильнее и сильнее хочешь, чтобы эта песня закончилась, а прошла-то где-то минута всего лишь. А тебе уже кажется, что целый час.        Чёрт возьми, Напстаблук, выключи эту песню.        Боже мой, когда она уже закончится?        Мало того, что был блядский человек, так теперь ещё появилась и блядская рыба. Как мне это нравится, пиздец.        Андайн, это месть за что-то?..        Мужской голос, недавно начавший петь, уже заканчивает, и снова начинает петь женский — уже более эмоционально, и тебя пробирает мурашками. На пару секунд ты даже забываешь, где находишься, и хоть не понимаешь, о чём там поётся (песня на каком-то другом языке, который ты не знаешь), будто переносишься в другую вселенную.        Оттуда тебя вырывает лёгкое пожатие руки пальцами Санса.        Ты вздрагиваешь и случайно мельком бросаешь взгляд на его лицо.        Но вместо такого знакомого раздражения там всего лишь спокойная расслабленность, и скелет продолжает ваш танец, почти что мечтательно глядя куда-то вдаль.        Хотя даже эта эмоция у него выглядит как-то грубовато.        Наверное, из-за его вида… Да, определённо, из-за него.        Слова заканчиваются, и снова играет только пианино.        На лицо Санса возвращается лёгкая раздражённость, и он отпускает тебя, отступив на шаг. Ты тоже делаешь шаг назад, а потом и ещё один, поменьше.        Ситуацию разбавляют спокойные хлопки «зрителей», которые почему-то звучат одновременно и неуместно, и крайне уместно. Андайн неодобрительно смотрит на Санса:        — А говорит, что не танцуешь, — говорит она.        — А я и не танцую, — хмыкает Санс. — Умею, но не танцую.        Ты же просто с облегчением вздыхаешь, тихо радуясь своему освобождению.        Следующие полчаса ты просто бесконечно обнимаешься со всеми, и больше всех в твоих объятиях задерживается МонстрКид. И когда ты отстраняешься от него, ты тихонько, чтобы никто не услышал, кроме него, шепчешь ему: «Это — за все моменты, когда тебя никто не обнимал, а тебе нужно было. Я всегда буду рада видеть тебя, Кид». Он с удивлением смотрит на тебя, а потом резко опускает голову, чтобы никто не увидел его слёз.        Почему-то все, кого ты здесь знала, по-своему расчувствовались. Андайн, не сдержавшись, когда обнимает тебя, приподнимает над полом, а потом шепчет тебе, как шептала ты МонстрКиду: «Ты прости, Фриски, ладно? Мы думали, это поможет вам расслабиться перед предстоящим путешествием. Я надеюсь, это поможет…» Ты ей улыбаешься и отвечаешь, что, конечно, поможет, уже даже помогло, и чтобы Андайн не переживала за тебя. Она улыбается в ответ — немного грустно. Потому что знает, что ты не уверена в своих словах.        Догамий и Догаресса обнимают тебя вместе, положив огромные головы тебе на плечи. Ты же обнимаешь их за шеи. Потом они молча переглядываются и вытаскивают откуда-то из мешка, спрятанным за плащом, точно такой же плащ, как у них, только белый.        — Это тебе, — говорит Догаресса, накидывая его на тебя.        — В Хотленде очень жарко, — добавляет Догамий. — А белый цвет, вроде бы, отталкивает жару… Так говорила доктор Альфис… вроде бы. Я не уверен. Ты заверяешь их, что он действительно отталкивает жару, и застёгиваешь на застёжку в виде Ангела — того самого, что изображён на руне Дельта. В этом плаще тебе действительно удобно, и ты чувствуешь себя уютно, как будто уносишь с собой частичку этого места.        Догго сначала промахивается мимо тебя, и ты сама обнимаешь его, чтобы он смог тебя увидеть. А он обнимает тебя ещё крепче, чем раньше — Андайн, и долго-долго не отпускает. А потом тихо говорит:        — Помни, человечишка, я с тобой. Все преграды, что у тебя будут на пути, я тебе снесу, слышишь? Только подвигай их, и их не станет. Ты слишком добра, Фриск, оставайся такой же. Верь дальше в то, что ты можешь всё. Верь. Я прошу только об этом.        Потом он отходит в другой конец комнаты, и тебе уже приходится отбиваться от подоспевших Малого и Большого Пса. Они сначала опрокидывают тебя, виляя хвостами, а потом слезают, садятся рядом и смотрят на тебя, ожидая ласки. Ты тихо хихикаешь и какое-то время то аккуратно почёсываешь их за ушками, то гладишь по белоснежной шерсти (уж ты-то позаботилась о том, чтобы их шерсть была белоснежной).        — Купайте их тут, ладно? — просишь ты Андайн, и она кивает, слегка закатив глаза.        — Она тут сдохнуть может, а думает о том, чтобы какие-то пёсики выглядели хорошо, — бормочет она. Ты смеёшься, а остальные псы наперебой выражают своё возмущение тем, что «Мы-то тоже хотим выглядеть хорошо, и что с того?»        В конце концов, Санс зовёт тебя, и ты в который раз вздрагиваешь и бросаешь виноватый взгляд на собак. Но те лишь смотрят на тебя спокойными глазами, поднимаются и отходят к остальным. Ты встаёшь, смотришь на такую небольшую и такую сдружившуюся компанию и с сожалением делаешь шаг к двери. А потом оборачиваешься, бежишь к ним, порывисто и коротко обнимаешь каждого и отбегаешь обратно к двери. А потом решительно говоришь:        — Вот увидите, я смогу тут всё изменить!        Они смеются и говорят что-то одобрительное, а ты распахиваешь дверь и вдыхаешь прохладный воздух Вотерфолла. Санс, уже стоящий рядом, со смешком произносит:        — Вот и началось твоё путешествие, Фриск.