Your Flowers

Папирус        Я шагаю по непривычно пустому и тихому дому, меряя шагами расстояние. То расстояние гостиной, то расстояние от стены до лестницы, то расстояние коридора, то замираю перед дверью в комнату брата и стою, не решаясь зайти. И так за всю ночь и не захожу. Потому что у нас с братом с детства правило, озвученное и даже где-то записанное: не заходить в комнаты друг друга, не спросившись.        Ньех, да, в моём детстве «старший брат» был действительно «старшим братом», а не нулём без палочки, так, пустым названием.        Старшим должен был быть я.        Я, ответственный монстр, я, Глава Королевской Стражи, я, скелет, которого все боятся и беспрекословно слушаются. Я, Великий и Ужасный, а не Санс. Мой брат, похожий больше на отвратительного щенка, чем на нормального монстра.        Эта идиотская магия телепортации, позволяющая ему лениться ещё больше, хотя дальше-то и некуда; эта раздражающая ухмылка с золотым зубом (выбитым лично мной); этот мат через каждое слово и ужасающая нечистоплотность, расхлябанность, неаккуратность, грубость, совершенное отсутствие силы воли. О, да, это мой братец, старший, мать его, братец, который жив только благодаря мне.        Не будь меня, у него бы не было ни гроша. Он бы жил в каком-нибудь покосившемся домике и был одет в изодранную одежду — как тогда, как в моём детстве.        Я помню.        Я до сих пор помню.        Я до сих пор просыпаюсь ночью от кошмаров из-за этого чёртового детства и вскакиваю с кровати с беззвучным криком.        Раньше я кричал. Громко. Надрывно. Едва сдерживал слёзы, и брат врывался в комнату, сгребал в грубоватые объятия и тихо шептал: «Всё в порядке, Папс, всё хорошо, это всего лишь кошмар… Мы выбрались из этого дерьма, Папс, всё хорошо, не плачь…»        Я помню, как я обнимал его тогда и не мог уснуть, когда он уходил — в тенях дома снова вырастали монстры со злобными лицами и не давали уснуть. Монстры, которые были куда хуже нас.        Они часто нападали на наш дом, когда я был мелкой шпаной.        Я никогда не видел, чтобы Санс использовал магию — каждый раз, когда он собирался это делать, он просил меня спрятаться куда-нибудь, закрыть глаза и не слышать, не видеть, не знать, не спрашивать.        — Санс, а что ты делал тогда?        — …Бро, никогда не спрашивай об этом, ладно? Будь хорошим мальчишкой и не лезь в эти блядские…        — Санс!        — Чёрт. В эти дела.        Всё, что я видел сквозь крепко зажмуренные глазницы — едва заметные вспышки разных цветов. Красные, голубые, белые. Потом, конечно, я узнал, что он сражался с ними, и, похоже, сражался беспощадно и жестоко. Эти подростки ненавидели меня, и после таких стычек долго обходили меня стороной, косили злыми взглядами. Чтобы потом снова напасть в какой-то подворотне.        А потом…        — Блядь, бро, в самом деле. Не будь тряпкой. Иди, потренируйся. Они ещё пожалеют, слышишь? Ты вырастешь, станешь высоким, сильным и самым всемогущим после Азгора, ты станешь грозой этого мира.        — Санс… — Тихий всхлип. — А если нет?..        — Я тебе что сказал? Ты станешь самым сильным, я разобьюсь в чёртову лепёшку, но ты сделаешь это. Ты отомстишь, Папс. Ты сможешь.        …Санс поддерживал меня в своей манере — «либо всё, либо ничего». Заставлял меня тренироваться, вытирал слёзы и кровь, подлечивал, и снова отправлял тренироваться. Я помню того Санса. Моего брата.        Мой брат. Мой сильный, решительный, уверенный в себе брат.        Брат, который опустил руки.        Он приходил поздно вечером, гонял меня, чтобы я не сдавался, а потом я слышал пугающую тишину (как, чтоб её, сейчас). Не было слышно его дыхания. Не было слышно моего дыхания. Мы сидели в одной комнате, и он жутко горбился, глядя куда-то в пол, и его челюсти были плотно сжаты — настолько, что он не сразу мог ответить, когда я у него что-то спрашивал.        — Санс?.. Санс, что-то случилось? Санс! — истерические нотки в голосе.       — …грх… Бро, всё в порядке. Успоко… кх-х…        — Санс!..        …а однажды он пришёл домой, весь избитый.        Мой привычный мир рухнул.        Мой непобедимый брат был побеждён.        Я тогда уже был ростом с него, но всё такой же худокостный. Поэтому с трудом взвалил его на себя, дотащил до дивана, уложил его, потерявшего сознание, и замер.        Мой всемогущий и сильный брат оказался совсем не всемогущим и сильным.        Сознание упорно било тревогу.        Я был подростком с нестабильной магией, я был вспыльчивым подростком, я был… скотиной. Блядь. Я даже сейчас не знаю, хотел бы ли я что-нибудь изменить, потому что это… это… он бы сдался тогда. Он бы сдался, он бы сдох за нашим же домом, не в силах позвать на помощь даже меня, он бы сдох и рассыпался кучкой праха, и хер бы его кто нашёл. Я помог ему встать. Я помог ему выжить. Я вытащил нашу семью. Так какого, какого же хуя он мне не благодарен?        — Бро, ты… ты чего? — неуверенная ухмылка.        — Санс, хватит. Хватит уже.        — Да я же… ничего не делаю, бро…        — Я тебе, сука, не «бро»! Я Королевский Стражник, я Ужасный Папирус, я твой Босс, а не чёртов бро, сколько уже можно! — Вспышка магии, кости вокруг низкорослого скелета. — Хватит уже ныть! Ты просто как… опустившееся животное! Возьми себя в руки уже!        Долгая пауза. И невыразительный голос:        — Да, Босс.        Я рос, становился всё выше него, может, даже сильнее него. Да, определённо сильнее него. Заставлял его быть собранней, делал всё так, как делал он.        Что я делал не так?        Почему он стал таким отвратительным?        Я безустанно искал ответ на этот вопрос и не находил.        Мой брат, мой пример для подражания стал мне отвратителен, мерзок. Я не мог спокойно смотреть на него.        Меня охватывал жгучий стыд.        Они все помнят того Санса, и они помнят того меня.        Я уничтожил тех, кто помнил нас такими.        Почему же ты, брат, до сих пор такой… резкий? Почему ты до сих пор не стал таким же, как раньше? Как тогда, в детстве?        Где, блядь, мой брат?        В какую пропасть он свалился и откуда взялся ты, гадкий скот, оказавшийся под костями моего брата вместо него?        Как же меня всё это бесит.        Я смог добиться того, что стал Главой Королевской Стражи. Я стал говорить о том, какой я великолепный. Я без конца повторял: «Я, Великий и Ужасный Папирус!» Брат не замечал этого. Он смотрел на меня глазами, в которых я не видел ничего родного, и презрительно ухмылялся. Ему явно было плевать.        Сколько я пытался ему показать, что я оправдал его ожидания. Что стал таким, каким он обещал, что я стану. Я пытался. Столько раз. Столько попыток. Столько дней. Столько криков и восклицаний. Столько потраченной магии. Столько, блядь, усилий, что я просто сдался.        И понял кое-что.        Он никогда не поймёт того, что я пытаюсь до него донести, что бы я ни делал.        Поэтому Великому и Ужасному Папирусу плевать на то, как ведёт себя этот щенок.        Вся горечь и невысказанная обида вырвалась в виде ненависти к самому близкому монстру, сделав его самым далёким от меня. Я продолжал о нём беспокоиться, но уже никогда не показывал этого. Никогда. И он не беспокоился ни о ком. Никогда.        Пока не появился этот человечишка.        Ох, блядь, как я хотел его разорвать на части, даже не отправив душу Азгору, разбив её на много мелких кусочков. Я ненавидел её.        Она посмела проявить милосердие.        Она должна быть жестокой, как и все.        Здесь нет места милосердию.        Тем более, проявила милосердие к этому щенку.        А потом я начал замечать, что (брат) Санс начал злиться на неё даже больше, чем на кого-либо.        Она спросила, братья ли мы.        — Как, сука, это можно было спросить, — цежу я сквозь зубы. Делаю ещё один шаг, разворачиваюсь и бью кулаком в стену. Со всей силы. Дерево жалобно трещит и прогинается от удара, а мне и плевать. Господи боже, да мне плевать, пусть хоть весь этот дом развалится. — Как… она…        Мы не братья.        Нет.        Нетнетнет.        Нет!        Мой брат не позволил бы ей уйти, он не позволил бы себе даже намекнуть на то, что он не держит себя в руках. Он не показывал этого даже мне. Даже когда мы сидели в комнате, впитывая тишину, как воздух, и не дыша. Он всегда ограничивал себя жёсткими правилами. Он не давал себе их переступить, выйти за рамки.        А здесь…        …он вернулся, сел на диван, как тогда, как тогда, как, блядь, тогда, мелко дрожащими руками схватился за опущенную голову и глухо сказал:        — Я упустил её.        Я молчал.        — Я не смог её ударить, не смог её убить.        Молчание.        — Она, блядь, защищала меня перед этой мерзкой рыбиной. Эта человечишка. Босс, понимаешь?        «Босс» больно резануло слух.        — Хотя рыбина могла бы и не спасать её из-за этого.        — Она её спасла? — резко спросил я. Санс посмотрел на меня мутными глазами и коротко кивнул.        И не отвёл взгляд.        Но смотрел не на меня.        — Она продолжает пытаться, — просто сказал он. — А я — бесхребетный кретин.        Сколько я ещё боли от тебя буду слышать?        Я расхохотался на эти слова, прижал руку к груди в своей обычной манере и с издёвкой сказал:        — Вот именно, что ты — бесхребетный кретин. Опустившийся и тупой. Она жива до сих пор по чистой случайности, её ни разу не избивали до такого состояния, что она не чувствовала себя…        — Представляешь, избивали!        Вопль брата прозвучал внезапно и потонул в звенящей тишине. Санс вскочил с дивана, сжав кулаки, и тяжело дышал. Глаза у него были дикие, сумасшедшие, зубы неестественно кривились, и было непонятно — улыбнётся он сейчас или…        …или не знаю, что.        Внизу, на глазницах, блестели бледно-красные капли.        Он никогда не показывал своих слёз никому.        — Избивали, — тихо сказал он. А потом снова заорал: — Избивали! Она сдыхала хуёву тучу раз, и всё равно возвращалась! Сколько раз я видел это, собственными глазами, своими собственными глазами! Я видел её смерть! Снова, и снова, и снова, и снова, и она продолжала, блядь, возвращаться, а я ничего не делал, я убивал её, я не защищал её, я смеялся над ней, а она…        Гулкий хруст.        Кость врезалась ему в голову, неприятно хрустнув, и по черепу пошла тонкая трещинка.        — Хватит молоть чушь, недоумок. — Я презрительно скривил ухмылку, как когда-то делал он. — Ты сходишь с ума. Заткнись, успокойся и иди её искать.        Он посмотрел на меня.        Долго, так долго, что я начал паниковать.        Что в детстве. Что сейчас. Я ненавидел этот взгляд а-ля «догадывайся сам, что я сейчас сделаю». Мутный, потухший, отчего-то разбитый.        Всегда собирающийся изо всех осколков, пусть даже он разбивался на крохотные пылинки, которые невозможно было разглядеть.        А сейчас он не собрался.        Осыпался куда-то в глубину глазниц сверкающей пылью.        — Да, Босс.        Да, Босс.        — (Иди к чёрту со своим «Босс»!) Вот и молодец, щенок.        Он развернулся, сгорбился, засунул руки в карманы и молча прошаркал к двери. Зацепил её носком кеда и ушёл, ни разу не взглянув по сторонам.        — Санс, а тебе холодно?        — Не, бро. Сдохну — холодно будет, а сейчас…        — Са-анс!        Тихий смех.        — Молчу-молчу.        «Да какого хера я начал это всё вспоминать?!»        — Я… — Голос у меня дрожал. Я подошёл к зеркалу, взглянул на себя. Поднял дрожащие руки. — Я… Великий и у… Ужасный… Папирус… Ведь так?.. Ведь так он всегда говорил?..        — Санс, щенок подзаборный, где ты, сука, находишься? — шиплю я в который раз сквозь зубы. На улице — лёгкий мороз, и снег поскрипывает у меня под ногами. Монстры всегда слышат этот звук ещё за километр и бросаются врассыпную, и я всегда был только рад этому. Но сейчас меня это бесит. Мне нужно спросить, где находится мой ненавистный братец, а на тропе — никого. Никого, чёрт возьми.        А потом я вспоминаю про псов, вечно сидящих в баре.        Прокуренное, всё заляпанное жиром и освещённое неровным светом от разбитых и ещё живущих ламп, светом от самого Гриллби, сидящего за барной стойкой и без конца протирающего стаканы и бокалы.        Естественно.        Как же их не протирать, если эти животные их загрязняют, даже не успев прикоснуться к ним.        Я морщусь, едва вспомнив об этом отвратительном месте, только вот деваться некуда — больше спросить не у кого. И я, развернувшись на каблуках, иду в бар.        Главное, — не пробыть там слишком долго. Не успеть загрязнить себя даже воздухом этого места, не говоря уже о его мерзких посетителях.        Пусть я и иду быстро, время зато тянется невероятно долго. Пейзаж почти не меняется, и, кажется, проходит целая вечность, пока я добираюсь до двери заведения. Тяжело вздыхаю, смотрю на всякий случай в окно — авось, там никого нет, и я зря зайду.        Но, к сожалению, там сидят Догго с Догарессой. Догамий всё чаще последнее время уходит на патруль один, и, хотя я раньше думал, что они вот-вот устроят грандиозный скандал прямо на тренировке… но нет. Они трутся носами, ласково тявкают что-то друг другу, иногда ведут себя даже преувеличенно мило.        Больше почему-то не ревнуют и не ссорятся.        После общения с этим человеком.        О, ну конечно, они думали, что я ничего не знаю и ничего не замечаю. Потому что такой, как я, любуется только собой.        Бесят.        Просто, блядь, сколько уже можно.        От этой мысли у меня инстинктивно кривится ухмылка, и Догаресса, бросив в окно взгляд, вздрагивает и кивает Догго. Тот смотрит этим почти-равнодушным взглядом и что-то говорит, постукивая когтями по столу.        Верный признак того, что он злится.        Я громко фыркаю, пытаясь этим кому-то что-то доказать, и захожу в здание. В дверях приходится немного пригнуться, и меня это совсем не успокаивает. Совсем. От слова «нихера». Так что ко столу псов я подхожу весь взвинченный и желающий просто разгромить нахер весь этот зал, просто потому что потому. Потому что бесит. Потому что грязно. Потому что Санс.        — Здрасьте, — коротко бурчит Догаресса. Меня это взбешивает ещё сильнее, чем раньше — о, да, прекрасная и милая вежливость. Фальшь.        Я игнорирую приветствие и сразу же задаю вопрос, в лоб:        — Где человек? — На секунду запинаюсь. — И где Санс?        — Ушли, видимо, — мгновенно отвечает Догго, и мне совершенно не нравится эта поспешность.        Лжёт.        Или недоговаривает.        — Куда? — Я приподнимаю надбровные дуги, начиная нервно постукивать ногой.        — Куда-то, — уклончиво отвечает Догго. — Их дело.        — И моё дело тоже, щенок, — ощериваюсь я. — Не смей…        — Иди, блядь, знаешь куда!        От вопля Догарессы я почти даже отступаю на шаг назад, но вовремя сдерживаюсь и просто мрачно смотрю на неё. А она тяжело дышит, и возле неё лежит на боку опрокинутый стул, упавший, когда она вскочила на ноги.        Её бесит моё спокойствие.        И она продолжает, вкладывая столько яда в слова, сколько может:        — Сколько можно оскорблять нас, — шипит она. — Сколько можно вести себя так! — И она рявкает на Догго, уже вставшего рядом с ней и положившего ей лапу на локоть: — Догго, свали! Он меня заёб уже!        Я усмехаюсь.        Холодно.        Как только могу.        — Заёб, значит?        — Да! — Она рычит мне прямо в лицо, хотя сама ниже меня и только чуть выше плеч. Моих плеч. Это, ньех, выглядит забавно, ну, правда же. — Сколько живу, а от тебя одни насмешки! Одни «я-тебя-лучше»! Ни одного блядского доброго слова! — А ты будто спрашивала, почему. — А от человека, который, сука, просто пришёл к нам, который просто ненавидел эту всю жестокость, он взял всё в свои руки, я от него видела столько доброты, сколько не видела ни от кого за всю свою жизнь!        — Догаресса.        — Он, блядь, просто помогал, хотя он нам никто!        — Догаресса.        — Хотя он был такой слабый, когда только пришёл!        — Догаресса…        — И даже к Сансу он был добр, хотя я прекрасно видела, как он почти убил её…        — Догаресса, блядь! — рявкает в свою очередь Догго, сильно тряхнув псину. Она будто прозревает, о чём только что нарассказывала, и её глаза виновато расширяются. Я нежно усмехаюсь ей.        — Спасибо, мой верный королевский стражник, — мягко говорю я ей, и она отступает на шаг. Ньех, сама не выдержала. — Такой Великий и Ужасный Папирус, как я, напомнит тебе это как-нибудь.        — Да пошёл ты, — шипит она снова, но уже побеждённо.        И уходит, поджав хвост и бросая на меня взгляды, полные ненависти.        Они меня боятся.        Все боятся.        Сначала я вызывал восхищение.        А потом — страх.        «Ведь я… Великий и у… Ужасный… Папирус?» — звучит внутри меня голос того-меня.        Я отбрасываю его куда-нибудь на задворки сознания (какая чушь) и ухожу, громко стуча каблуками в наступившей тишине.        «Да. Потому что он».        …Что ж.        У меня есть великолепная идея. Фриск        — Иди уже быстрее. — Санс раздражённо толкает тебя в спину, и ты в который раз сравниваешь его голос с рокотом грома, а его действия — с молнией.        Вы давно бредёте, и Санс уже не один раз напомнил тебе, что «бредёте» именно по твоей вине. А ведь могли бы идти нормально, а не плестись, как пьяный завсегдатай бара, цветочек. Он каждый раз ухмыляется, ожидая твоей реакции, но ты молчишь, стараясь даже не показывать горечи, которую ты чувствуешь.        Вода в Вотерфолле постоянно меняется с обжигающе холодной на настолько горячую, что чувствуется только покалывание на онемевшей коже. Обувь ты давно сняла, положив её в мешок, чтобы она не намокла и не испортилась. Зато Санс всё время чертыхается — он-то в кедах.        Ты бы хотела предложить свою помощь, да знаешь, что он не согласится. Как не соглашался и раньше.        Интересно, соглашался ли он на помощь хоть когда-нибудь.        — Санс.        — Чего тебе? — ответ мгновенный, грубый и явно раздражённый. Ты тяжело вздыхаешь, понимая, что тебе ещё не раз придётся это услышать. Ну что ж, ты привыкла… почти?..        — Давай отдохнём. Я устала.        Скелет смотрит на тебя исподлобья, а потом резко пожимает плечами.        — Отдыхай. Мне какая разница? — хмыкает он. Коротко кивает на сохранение, которое ты не заметила здесь: — Вот и звезда твоя любимая.        — Спасибо. — Ты кротко улыбаешься ему и просто проходишь к сохранению.        Вода приятно-прохладная, а возле мерцающего комочка света её и вовсе нет, так что ты складываешь под него свой плащ, не желая, чтобы он намок. А потом обнимаешь сохранение и долго сидишь, наслаждаясь теплом. Санс стоит на расстоянии, молча наблюдая за тобой, и улыбки у него нет.        Ты совершенно не знаешь, о чём с ним поговорить, тем более что тебя уже клонит в сон. Но ты, всё же, удобно устроившись рядом с теплым сохранением, сонно спрашиваешь:        — Санс, что ты собираешься делать?        — Зачем тебе знать об этом? — хмыкает скелет.        — Ну, — ты протираешь глаза, пытаясь хоть немного взбодриться, — мне надо знать, что ожидать от тебя. Вдруг ты собираешься убить меня в самый неподходящий момент.        Санс снова хмыкает — чуть тише — и ничего не отвечает.        Снова прах на твоих руках.        Он осыпается с твоих волос, с твоей одежды, и нож сверкает из-под его крупинок.        Ты смеёшься и откидываешь пряди волос назад, запрокинув голову.        Тебе легко и свободно.        Монстры, которые так долго мучили тебя, мертвы, и этот высокий скелет — Папирус — тоже. Тебе жаль только Андайн, но… она и умирала быстро. Ты уж позаботилась об этом.        В конце концов, это жестокий мир, в котором нужно быть таким жестоким, верно?        Убей или будь убитым.        Вот и ты поступила так же.        …Они ведь сделали столько, чтобы ты умирала как можно больше. Эти цветы — эти ненавистные цветы — покрыли твоё тело, но ты… ты смогла. Ты смогла их убедить в том, что ты сильнее.        Потому что ты сильнее.        — Ты слышал, Санс?! — Ты хрипло смеёшься, выкрикнув это в «небеса». — Я их убила! А ты бездействуй дальше, как всегда! Бездействовал же уже?! Получи! Получи в свою ухмыляющуюся… морду, лицо, череп, что у тебя там!        Ты их всех убила.        ТЫ ИХ ВСЕХ УБИЛА.        ТЫ ИХ ВСЕХ…        — Блядь, Фриск, ты можешь не орать так?        Ты вскакиваешь с насиженного места и выставляешь перед собой руки, почти умоляюще глядя на Санса. Все спокойствие, выстроенное за два месяца общения с Андайн, разрушилось, оказавшись карточным домиком.        Этот сон, этот чёртов сон, который ты не хотела бы видеть никогда.        Да, ты долго думала, почему ты так милосердна к этим монстрам…        …и пришла к выводу, что просто не хочешь, чтобы они были такими, как ты.        Как ты, которая только упала в Подземелье.        А с другой стороны… «а с другой стороны» — заткнись и не думай об этом.        Просто чёртово спокойствие, вернись.        Какого ж ты такая нервная.        Санс молчит долго, вглядываясь в тебя, а ты стоишь, закрываясь руками. И уже знаешь, что он вот-вот съязвит, или скажет что-то обидное, или раздражённо фыркнет, или…        — Цветочек, что случилось?        Его голос звучит обеспокоенно. Он сам выглядит обеспокоенно. Он не улыбается.        Ты не видишь, где подвох.        — Кошмар, — дрожащим голосом произносишь ты и отступаешь ещё на шаг, когда он пытается подойти. — Мне приснился кошмар.        — Кошмар? — Санс спрашивает совершенно спокойно, хотя ты была почти уверена, что он накричит на тебя, найдёт причину, из-за чего разозлиться. — Расскажи. О чём он был?        Он делает шаг вперёд.        — Он… в нём я… — Ещё шаг. — Я в нём вся была покрыта прахом монстров… — Шаг. — Кажется, я их всех… убила… — Шаг. Санс находится прямо перед тобой, как-то тихо глядя на тебя сверху вниз. — Я… не хотела, правда, но я там… смеялась… Я не хотела… Я же так ко всем вам привязалась… даже к тебе…        Ты всхлипываешь, не сдержав слёз (да ты и никогда не была слишком сдержанной, скорее… запуганной), и склоняешь голову, глядя куда-то вниз.        А потом Санс обнимает тебя, бережно прижимая к себе.        — Не плачь, ладно? — шепчет он. — Это всего лишь кошмар. Он уже закончился. Ты выберешься из этого дерьмового мира и уйдёшь на поверхность. Всё будет хорошо, слышишь?        Ты киваешь, всё ещё всхлипывая и неуверенно обнимая его в ответ, прижимаясь к колюче-уютному красному свитеру и царапая себе кожу тем самым кулоном в виде звезды. Андайн никогда так тебя не успокаивала, и тебе неожиданно приятно обнимать хоть кого-то, при этом не рискуя быть убитым или покалеченным.        …Хотя это очень-очень спорно.        Через время звучит обычный голос Санс — равнодушный и слегка раздражённый:        — Успокоилась? — Ты снова киваешь, с лёгкой неохотой отступаешь от скелета, разорвав объятия, и подбираешь плащ, накидывая на себя. — Вот и идём дальше. Без этих дебильных милостей.        Тебя вновь подталкивают в спину, и Санс опять идёт позади — ты слышишь его шаги.        …Хотя бы одно проявление доброты.        Он… не настолько плох, ведь так?.. Санс        …Она напомнила мне Папируса.        Эти его вопли во сне, его слёзы, отливающие красным. Он сам, ещё совсем маленький, дрожащий и обнимающий меня.        Я так его хотел защитить.        А в итоге ему пришлось защищать меня.        Я уже тогда ненавидел Андайн.        И именно она организовала отряд — все те, что сейчас пошли в Королевскую Стражу, и несколько мелких хулиганов, которые всегда были рады поиздеваться над кем-то.        Конечно, они победили меня.        Ничего нового.        Ничего, сука, нового!        Просто подлость на каждом шагу!        Но я молчал.        Чтобы они не трогали Папса.        Если бы я мог… я бы размазал их по стенкам. Нет, даже одной пылинки их праха не нашли бы; я бы стёр его с лица земли. Но Папс в детстве был такой… невинный. Ещё верящий в то, что все вокруг добрые.        Нихуя.        Вот и она так.        Я иду за ней — след в след — и думаю, зачем позволил себе быть более… «хорошим», чем обычно.        В черепе бьётся одним и тем же гулким шариком слово. «Зачем». Я не понимаю, зачем я это делаю. Зачем позволяю себе это всё. Я понимал, когда я матерился и орал на тех монстров, которые позволяли себе вести себя так… заносчиво рядом со мной. По отношению ко мне. По отношению к Боссу. По отношению к ней.        А когда она вела себя так… вежливо. Мило. Спокойно… Я не знал, почему злился на это.        Наверное, потому, что она была упорна в том, чтобы вести себя так со всеми. Наверное, потому, что она была решительна в этом. Наверное, потому, что она улыбалась всем.        И мне хочется защищать её.        Потому что я знаю, насколько тут всё хреново. Если в Сноудине никто уже против не был — она слишком часто там прогуливалась, чтобы монстры всё ещё ненавидели её. Тем более, что под боком всегда была Стража Сноудина, которая либо становилась в дурацкую, героическую позу, защищая её, либо зашвыривала в какую-нибудь расщелину, где девчонка могла спрятаться.        Прятали от Папируса.        …Довольно бесполезное занятие, честно сказать.        Потому что он всё равно знал.        И всё равно поручал найти «презренного человечишку» мне. Потому что «ты и так много ленишься, Санс, иди, поищи человека! Ты должен быть на постах, а не здесь! Ты, ленивая бестолочь!» Ну да, конечно.        …Теперь уж точно останусь «бестолочью».        — Санс? — Мелодичный голос Фриск отражается от стен, создавая тихое эхо, и я снова вздрагиваю. Под толстой курткой этого не видно, и Фриск смотрит ясным взором, ничего не замечая. — А что это за место?        — Какое? — я наконец поднимаю взгляд.        Мы у арены Андайн.        Какая ирония.        — Она тебя сюда не приводила никогда, что ли? — хмыкаю я и молча иду вперёд. Фриск удивлённо смотрит на меня.        — Нет?        Её отрицание скорее вопросительное, и я понимаю, что за этим «нет» кроется ещё несколько вопросов, но игнорирую их.        Безо всяких нежностей.        Никаких нежностей.        Так что мы молча продолжаем путь, ни о чём не разговаривая. Фриск старается держаться рядом, иногда поглядывая на меня, а я просто страстно желаю, чтобы она никогда, никогда не приходила в этот мир. Потому что я становлюсь более добрым рядом с ней, более терпеливым, более спокойным.        А я не хочу.        Потому что это не я.        Потому что я, чёрт возьми, уже устал и не хочу менять хоть что-то, а она… она полна решимости, она всё ещё идёт вперёд. И тащит меня вперёд, как червя, ползущего навстречу свету, лишь бы не остаться во тьме. И я даже не знаю, права ли она, ведя себя так. Не знаю, знает ли она вообще, что я так тянусь к ней.        Господи, как меня это бесит.        Всегда ненавидел привязываться к кому-то, и Папирус — яркое тому подтверждение.        Нельзя привязываться к кому-то.        Нельзя.        Слышишь, ты? Тупой скелет. Нельзя. Нельзя!        Нельзя…        — Ва-ау. Это и есть Хотленд, да? — спрашивает Фриск, и я краем глаза вижу, что она улыбается.        — Он, — машинально отвечаю я, всё ещё погружённый в свои мысли. — Хотленд.        — Это прекрасно, — мягко говорит человеческая девчонка, не переставая улыбаться, хотя прекрасно видно, что ей это доставляет достаточно много неудобств.        Цветы.        Откуда они?        Она не рассказывала, ни разу.        Я стараюсь не обращать внимания на эти мысли, и, когда мы подходим к сияющему сохранению, едва заметном на фоне жёлто-красного Хотленда, уже почти возвращаюсь к реальности. Фриск мягко касается звёздочки и улыбается.        А мне приходит в голову мысль, что для нашего мира она — и есть такая звёздочка.        Наше Сохранение.        Наш Ангел.        Да какого хрена?..        — Санс? — снова зовёт меня негромко Фриск. Я замечаю в её голосе слабую хрипотцу, но стараюсь не обращать на это внимание — в конце концов, это Хотленд. Здесь жарко. Конечно, она хочет пить.        Цветочек молчит, ожидая моего ответа, и я, наконец, поняв это, недовольно бурчу:        — Что тебе опять?        — А что это за здание такое? — спрашивает она и плавным движением показывает на белое с красным здание. С чёрной надписью «Лаб». Я судорожно вдыхаю и выдыхаю воздух через стиснутые зубы и даже невольно отступаю назад, чертыхнувшись.        — Это… — Теперь мой голос тоже хрипит, только уже от волнения. — Я думаю… нам лучше обойти это место. Давай мы просто телепортируемся и…        — Нет! — Голос Фриск звучит возмущённо, и она сердито хмурится, глядя на меня. — А вдруг там монстры? А вдруг они в опасности? А вдруг…        — Вот именно, что там монстры и они в опасности, Фриск, — шиплю я. — Чёрт бы тебя побрал, давай просто свалим из этого места, прошу, это ради твоей же безопа…        — Санс, нет. — Она мягко берёт меня за руку, и я вздрагиваю от её прикосновения.        Пальцы у неё почему-то ледяные.        — Мы сможем выбраться, слышишь? — доверительно шепчет она, слегка сжимая мою почти-костлявую ладонь. — Даже если что-то будет не так. Помни о том, что я могу. Хорошо?        — Фриск… — Снова пытаюсь я, уже почти отчаявшись.        Меня прерывает лязг железных дверей, и я с Фриск мгновенно замолкаем, повернув головы на источник звука.        — Ох, какой милый союз монстра и человека. — Желтокожая монстр-ящерица почти что плотоядно усмехается, разглядывая милую и бросая на её цветы весьма красноречивые взгляды. — Но я вынуждена прервать ваш спор, увы-увы.        Повисает небольшое молчание, и я красноречиво выдаю:        — Блядь.        Мы влипли.