Your Flowers

       Королевские Стражи выглядят внушительно и пугающе. Ты не видела их раньше никогда, и это пугает тебя ещё больше. Ты не знаешь, о чём с ними говорить. Что им сказать. О чём им напомнить.        — Так, соплячка, — звучит у тебя голос Андайн из воспоминаний. — Если они когда-нибудь тебе встретятся, будь осторожна. Они могут убить тебя без промедлений, думая, что ты человек. А ты ведь не человек, ха?        …Она тогда ещё думала, что ты — монстр.        Это заставляет тебя мимолётно улыбнуться, а потом ты снова возвращаешься к реальности.        Королевские Стражи.        Что с ними делать?        Что?        Что же…        — Цветочек, ну-ка, отойди, — резко говорит Санс. Левый глаз у него снова горит красным, и сам скелет выглядит напряжённо. Ты понимаешь, что он хочет сделать, и поспешно бросаешься вперёд:        — Санс, нет!        Он ошарашенно смотрит на тебя.        — Ты…        …Что ж, в этом уже давно нет ничего нового.        Санса нет рядом — он стоит в стороне, низко опустив голову. Ты вздыхаешь и подходишь к нему:        — Санс?..        Голос.        Голос.        Он тихий, ещё тише, чем далёкое гудение Ядра. У тебя мало времени.        Ты должна спешить.        …Но не можешь, видя Санса в таком состоянии.        — Санс? — снова тихо спрашиваешь ты. Нет смысла спрашивать ещё и о том, «что случилось» или «всё нормально», потому что ты знаешь ответы на эти вопросы. Просто бесконечные перезагрузки. Просто всё ненормально. — Санс, прошу…        — Не надо меня просить, — прерывает тебя скелет. Весь он выглядит, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. И ты понимаешь, что ты внесла в это состояние немалый вклад. — Не надо. Идём.        И вы идёте.        И снова ты не даёшь Сансу напасть на Стражей. Они убивают тебя.        Снова.        Снова.        Ты уже забыла это ощущение, когда ты умираешь, перезагружая и перезагружая мир, возвращаясь и возвращаясь к одному и тому же времени. Когда чувства то обостряются до невозможности, грозя оглушить всех вокруг ослепительным взрывом из-за одной маленькой искры, то притупляются, не давая ощутить тебе ни одну из твоих повседневных эмоций.        Страх.        Напряжение.        Сомнение.        …Вера.        Милосердие.        Цветы находятся уже в опасной близости к твоему правому глазу и уже слегка прикрывают его, мешая смотреть и неприятно щекоча кожу. У тебя мало времени. У тебя очень мало времени. Ты не знаешь, что делать.        Но ты должна пройти хотя бы столько, сколько можешь.        Принести столько добра в этот мир, сколько можешь.        …У тебя обширные планы, очень обширные, но… ты не должна уповать на их исполнение.        Ты должна верить лишь в одно: что сможешь выполнить хоть какую-то их часть.        Голос у тебя всё тише и тише, и тебе уже приходится говорить шёпотом, а цветы так сильно мешают, что ты иногда задыхаешься, не в силах совладать с тем или иным цветком. Они мешают всё сильнее и сильнее — тебе становится больно идти, и ты плохо чувствуешь своё тело.        Всё очень плохо.        Но ты не должна убивать Королевских Стражей.        Ты не должна телепортироваться, не справившись с ними.        Это испытание.        Ты должна. Должна. Должна.        Санс уже старается не смотреть на тебя, и в его глазницах столько расплёскивающейся боли, что тебе становится не по себе. Задорные и решительные звёздочки-глаза потухли, уступив место уголькам.        Тебе беспокойно.        И вы, в который раз, идёте по знакомому месту, замечая приевшиеся детали, которые замечали уже не раз.        — Фриск. — Санс начинает неожиданно. Даже в твоём коротком имени его голос всё-таки сломался, пошёл вниз кривой линией. Ты легко склоняешь голову и слабо улыбаешься, молчаливо подбадривая его. — Просто скажи. Зачем ты это делаешь?        — Потому что каждый заслуживает доброты, — едва слышно шепчешь ты. Санс вскидывается, прожигая тебя неожиданно загоревшимся взглядом:        — Это не ответ, Фриск! Это-не-тот-блядский-сука-ответ-который-я-хочу-слышать! — Он выпаливает эту фразу скороговоркой, сквозь зубы, и…        …тебе неожиданно хочется исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Оказаться в аду. Раю. Чистилище. Где угодно, в конце концов, лишь бы не быть под взглядом этих обвиняющих глаз.        — Условия, Фриск, — тихо говорит Санс после небольшой паузы. — Ты забыла про условия, на которых я пошёл с тобой.        Ты слегка склоняешь голову с улыбкой.        Улыбаться тебе совсем не хочется.        — Я помню. Я всё помню. — Ты легонько вздыхаешь, чтобы не потревожить маленьких монстров внутри, тех, что похуже-тех-что-снаружи. Но какой-то лепесток всё равно задевает тебе горло, и ты едва сдерживаешь удушающий приступ кашля. Пауза длится долго. — Я хочу, чтобы у всех всё было хорошо. Чтобы все были живы. Чтобы все могли быть со своими родными. Всего лишь… этого.        — Почему? — настойчиво спрашивает скелет.        — Потому что, — незамедлительно отвечаешь ты.        Как же тебе сложно удерживать эту улыбку.        Особенно, после этого вопроса.        — Фриск. — Монстр мрачнеет, и свет в его глазницах потухает. — Ответь. Почему?        Ты молчишь. Долго. Выдавливая улыбку, пустыми глазами вглядываясь в то, что должно находиться перед тобой — пейзаж, скелет (друг-не-друг), мелкие монстры — и не видя этого. Словно ты внезапно ослепла — навсегда и бесповоротно.        …Наверное, это тебя и ждёт.        Картины прошлого.        Мертвенно-бледная рука, обагрённая алыми пятнами. Отец. Его пустые глаза. Пустые глаза матери, стоящей рядом. Подруга матери, пришедшая с ней — за компанию, просто, чтобы посидеть вместе и выпить чай.        Она никогда не пила ничего крепче чая.        Раньше.        — Мелисса, — деревянным голосом произнесла та подруга (как же её зовут?.. а может, звали?..). — Наверное, надо увести малышку.        — Забудет, — растерянно отмахнулась мать, даже не взглянув на дочь. — Маленькая ведь. Она забудет.        Не забыла.        Пауза затягивается.        Съехавшие очки. Нож, зажатый в другой руке. Ванная, полная светло-розовой воды. Или тёмно-розовой? Красной? Алой? Бордовой? Ты уже не помнила. Ты помнила его глаза и глаза матери.        Уже не существующий взгляд мертвеца и взгляд мертвеца, ещё не отошедшего в мир иной, но уже потерявшего всё.        У неё не изменился взгляд до последнего момента, как ты её видела.        А сколько таких же, как у неё, ты видела здесь?        — Это личный опыт, — безучастно произносишь ты. — Всего лишь.        Санс видит.        Санс понимает.        И всё равно спрашивает.        — Какой?        Искра, от которой волной идёт взрыв.        — Какая тебе разница?! — истерическим полушёпотом спрашиваешь ты. Слёзы крупными каплями начинают скатываться вниз, и ты уже не контролируешь свои эмоции, голодным зверьём рвущиеся наружу. — Какая тебе разница? Какая?! Что тебе от меня нужно? Поиздеваться, да? Ты недостаточно поиздевался тогда, множество перезапусков назад! Конечно! Столько времени ничего не делал, теперь уж надо начать действовать! Давай, напоминай мне то, что я не хочу вспоминать, заставляй меня чувствовать то, что я не хочу чувствовать, это так… так… весело, да?..        …Взрыв прогремел.        Ты бессильно всхлипываешь, обхватив себя за плечи и пытаясь успокоиться, успокоить нервно бьющуюся душу, успокоить волны какой-то детской, глупой обиды неизвестно на кого. Санс стоит на том же месте, не двигаясь, и молчит, и тебе от этого ещё обидней.        Глупые, ненужные чувства.        Давно пора понять, что здесь не место таким эмоциям.        Но ты всё равно надеешься.        Ты надеешься.        — Прости, — глухо звучит голос Санса. — Знаешь… я тут подумал. — Слышен тихий звон, и его кеды приближаются к тебе — ты настолько низко опустила голову, что, кроме них, больше ничего не видишь. — Подними немного голову.        Ты машинально поднимаешь, и на шею тебе соскальзывает что-то тонкое, едва уловимое и мягко чувствующееся.        Стучащее в такт с твоей душой.        Ты удивлённо смотришь на это что-то и обнаруживаешь на себе медальон — тот, который видела раньше у Санса. Тебе сложно определить его вес — он и тяжёлый, и лёгкий, и сложно определить, из чего он сделан — он то мягко переливается, то пропускает сквозь себя свет, то начинает сверкать, как ограненный драгоценный камень.        — Что это? — спрашиваешь ты, завороженно следя за его трансформациями.        — Ну, — Санс заминается, прежде чем продолжить чуть ли не заученным текстом: — Это такой оберег. Он поглощает твои негативные эмоции и помогает справиться с тем, что происходит. Он полностью состоит из магии, а потому никак не может плохо повлиять на тебя. — Ты слышишь тихий смешок, и возвращается старый-знакомый тебе Санс: — Вот такая херь была написана в его описании. Пожаловаться не могу, хех.        — И… он только один? — уже почти неслышно спрашиваешь ты — нагрузка даёт о себе знать.        Санс молчит.        А потом нехотя отвечает:        — Нет. Не один.        Ты понимаешь, что он не хочет рассказывать тебе об этом, или не хочет рассказывать об этом вообще, поэтому просто замолкаешь и продолжаешь путь вместе со скелетом.        Ещё несколько смертей.        Ты перестаёшь говорить совсем, и уже не можешь двигать правой рукой. Благо, ты хотя бы ещё можешь ходить — это не может не радовать.        Пожалуйста, ещё немного.        Ты наконец проходишь мимо Королевских Стражей, когда они, забыв о тебе, начинают увлечённо обсуждать кого-то, и потом, заметив твою пропажу, только машут металлическими рукавицами. «Какая разница», — говорят они вразнобой.        Санс смотрит на тебя молча.        Ты видишь вопрос в его глазах.        «Это того стоило?»        Ты слабо улыбаешься.        «Конечно, стоило».        — Пожалуйста, Фриск. — Он выглядит серьёзным. — Будь осторожна в ближайшее время.        Ты просто киваешь. Санс        Я не знаю ничего, что могло бы так неожиданно и резко изменить моё суждение об этом мире.        Я не знаю никого, кто мог бы это сделать.        Не знаю        Не знал.        …Решительность Фриск.        Даже несмотря на то, что эти двое — эти два тупых Королевских Стража — всего лишь пешки, а может, и ещё меньше, чем пешки, она всё равно хотела как-то подружиться с ними. А для нашего мира уйти целым и невредимым (хах, знали бы они, насколько она «цела» и «невредима»), а потом ещё и не быть преследуемым, определённо значит «дружить».        Она могла бы пойти по другой тропе.        Она сильна.        Я видел это. Я видел, как она уворачивалась, я видел, насколько сильно она сжимала кулаки, сдерживаясь от чего-то, я видел, насколько сильно она может ударить, когда случайно замечал её тренировки.        Она могла бы уничтожить здесь всех.        Она могла бы убить меня — из мести. Жалкое одно очко здоровья, один удар — и я был бы мёртв. Но она этого не сделала.        Ни сейчас, ни тогда.        Я начал думать, что она что-то скрывает — и оказался прав. Она смотрела на меня с улыбкой, а в глазах светилось бескрайнее милосердие и бесконечная решимость. Она прятала нежно-зелёную радужку глаза под каштановыми ресницами, когда была спокойна и не хотела отвечать вслух — иначе у неё начинало болеть горло и она уже не могла говорить. Она рассеянно поглаживала лепестки цветов, даже не замечая этого, а потом неожиданно вздрагивала и отдёргивала руку от лепестков, удивлённо глядя на пальцы.        Она уже не замечала ничего.        Сколько раз я повторял это?        Мысленно матерился, орал, вопил, срывался на недостойный визг, шипел от злости, и — молчал. Я не мог ничего сказать ей. Не мог ничего объяснить.        У меня будто отнимался язык.        «Фриск. Зачем ты это делаешь? Почему? Нужна ли тебе помощь? Примешь ли ты её от меня?» — хотел спросить я.        И молчал.        Конечно, она приняла бы её. Даже если бы не хотела. Потому что она — Ангел. Она побоялась бы обидеть меня, она побоялась бы поступить грубо или несправедливо. Она наплевала бы на свои желания, лишь бы даже такой, как я, не страдал.        Просто чёрт. Чёрт возьми.        И эти монстры.        Я не замечал их жестокости, принимая её, как должное, пока не пришла она. Я помню, помню, как она спасла меня после того, как я убил её друга.        Я не могу избавиться от тяжести этого греха.        Я убил её друга из мелочной мести, из глупой ненависти — просто потому что ему не нужно было лезть туда, куда он влез. После этого получилось лишь слегка пообрывать ему лепестки… но не более. Он выжил и сбежал в Руины.        Там встретил её. Пришёл сюда. Я убил его. А она спасла меня, не желая смотреть на чьи-либо страдания.        Существовала ли для неё «ненависть»?        Чувствовала ли она её когда-нибудь?        Или лишь впитывала её в себя, медленно очищая от чёрного слоя, делая её белоснежно чистой?        Чёрт возьми, я не знаю.        Второй раз в жизни я чувствую себя запутанным, потерянным, не знаю, как реагировать, не знаю, что делать. Весь привычный запас слов куда-то делся, оставив зияющую пустоту, а часть души будто устремилась за Фриск, таща и меня за собой.        Мне было сложно.        Мне сейчас сложно.        И я не могу разобраться уже ни в чём.        …Мы давно уже идём в полной тишине, не произнося ни слова, лишь её пара коротких вскриков, когда кто-то ранил её, и снова несколько перезапусков.        Она хромает. Я замечаю это.        И молчу.        И я настолько погружаюсь в свои мысли, что пропускаю момент, на котором мне надо было схватить её в охапку и телепортироваться, пока есть время, силы и возможности. Внезапно будто гаснет свет — словно кто-то накрыл нас чёрным непрозрачным одеялом. Я хватаю Фриск за руку и лихорадочно шепчу:        — Фриск, прошу, держись рядом. Я не хочу, чтобы ты снова умерла, ты и так в плохом состоянии. Фриск, не отходи.        В ответ она слабо сжимает мне ладонь, и я принимаю это за согласие.        Я-то знаю, что нас ждёт.        «Готовим с Роботом-Убийцей».        И когда точно так же «зажигается свет» и мы оказываемся на кухне, — слегка потрёпанной временем, но всё же довольно симпатичной, — я совершенно не удивляюсь. Фриск же рассматривает всё из-под полуприкрытых век, не решаясь открыть глаза полностью.        Улыбка Меттатона безумна.        — Дамы и господа, — начинает он скрежещущим, странно шипящим голосом. Два жёлто-красных глаза сверкают и мерцают, поблёскивают, внимательно следят за нами. Меттатон рад. — Сегодня у нас в программе новый гость… человек! Эй, человек!        Фриск колеблется, я это чувствую, даже не оглядываясь на неё. Но её сомнения длятся пару мгновений, а потом её ладонь выскальзывает из моей, и она тихо подходит к Меттатону.        — Дорогуша, — говорит он, обращаясь к ней, и две его руки сложены спереди — словно в умоляющем жесте, а две других — спрятаны за спиной. — Не найдёшь ли мне нужные ингредиенты?        Она склоняет голову набок и беззвучно задаёт вопрос — я вижу, как шевелятся её губы, и робот начинает улыбаться уж совсем сумасшедше.        — Ты спрашиваешь, какие же ингредиенты? — спрашивает он. Фриск кивает. — О, ну, даже не знаю, дорогуша… может, человеческая душа? Как ты думаешь?        Я оказываюсь прав в своих подозрениях.        В его руках, расположенных позади, немного заржавевшая (от чего?) бензопила, и когда раздаётся её оглушающий рёв, Фриск замирает на том же месте, где и стояла, не в силах пошевелиться.        Я неожиданно чувствую злость.        Как он, этот робот-переросток, может трогать мою милую?        В который раз я почти что отшвыриваю Фриск за свою спину, и чувствую, как она цепляется за мои плечи под мехом куртки.        — Не трогай её, сукин сын, — рычу я, не в силах сдержать ярость. Меттатон поднимает бензопилу повыше — так, чтобы она была напротив моего лица:        — А то что, дорогуша? Что, убьёшь?        — Это прекрасная идея, — широко усмехаюсь я ему (с невероятным, невероятным усилием). — Почему бы не исполнить её прямо… — Фриск дергает меня за рукав, и я тяжело выдыхаю.        Я не могу испортить всё.        Я не должен убивать его.        Рёв пилы замолкает. С гулким стуком она падает к ногам Меттатона, и он удивлённо озирается — как будто ищет что-то.        — Даже не знаю, что же мы будем теперь готовить? — наигранно расстроено говорит он. — Я ведь так хотел показать, как красиво разбивается душа человека. Ну, и, раз уж нельзя приготовить главное блюдо…        Клац.        Фриск за моей спиной ощутимо вздрагивает и прячет лицо, цепляясь теперь уж совсем отчаянно. Меттатон держит ножницы, и я мучительно пытаюсь припомнить…        Ах. Вот. Они лежали на столе, а рядом лежали отрезанные лепестки, из которых сочилась кровь. Это сделала Альфис.        …Клац.        — Дорогуша, почему бы нам тогда не сделать чудесную приправу? — вкрадчиво спрашивает робот (не настоящая вкрадчивость, фальшивка, лишь фальшивка). — Знаешь даже, из чего?        Теперь ясно, что ответа он ожидает от Фриск.        Та, поняв это, затравленно выглядывает и робко покачивает головой из стороны в стороны — мол, не знаю, из чего. Меттатон расплывается в довольной улыбке (а глаза у него странно блестят).        — Из твоих цветов, — весело заканчивает он.        Клац. Клац, клац.        Фриск просто двинулась на шаг в сторону, и эти чёртовы удлиняющиеся руки робота пробили насквозь её душу.        Только теперь я замечаю, что и её душа покрыта цветами.        Ещё не вся, но так мало места…        — На этот раз, не выглядывай, ладно?        Она послушно кивает.        Меттатон убивает её вновь.        Она просто не захотела подойти к нему, когда он её позвал, и я даже не стал её осуждать. Когда в руках такого монстра находится добрая половина оружия всего Подземелья, сложно не трусить и не идти на его зов.        На этот раз она решает подойти.        Я вижу, насколько она хромает.        Я не успеваю. Чёртовы удлиняющиеся руки.        Пять перезапусков подряд. Мы снова стоим… нет, я стою, а она тяжело опирается на меня. Дыхание у неё тяжёлое, хриплое, и кожа — не кожа, а заросли цветов.        Она не видит.        В этом перезапуске она потеряла зрение.        Я шепчу ей: «Прошу, потерпи ещё немножко, и мы пройдём дальше», и она кивает, судорожно вцепившись в мою руку, чтобы не упасть.        Фриск, Фриск. Цветочек мой. Милая. Держись.        На восьмой раз нам удаётся добраться до того, что он предлагает достать какой-то заменитель, и у нас обоих почти получается это сделать — помогает моя телепортация, но… в последний момент ей точно в грудь ударяет один из тяжёлых шаров Меттатона, которые он рассыпал в воздухе.        Фриск издаёт тихий хрип, едва поднимает руку и тут же бессильно оседает вниз.        Я успеваю её подхватить.        Считаю секунды.        Раз, два.        Три.        Сейчас.        — Оу, человек умер?        Четыре, пять, ну же, Фриск, возвращайся, шесть-семь-восемь, Фрискгдеты девятьдесятьодиннадцатьдвенадцать…        Перезапуска не следует.        Его нет.        Меттатон что-то там щебечет, но я не слушаю его. Молча (нетнетнет) забираю тело Фриск и телепортируюсь (НЕТНЕТНЕТ) к последнему сохранению (ВЕРНИСЬ).        Минута.        Две.        Десять.        — Фриск, — зову я севшим голосом. — Фриск? Цветочек? Милая? Ты здесь?        Она не отвечает. На бледном лице, кроме цветов, выделяются потрескавшиеся губы — слегка синеватые. Цветы медленно теряют цвет, становясь всё более тусклыми.        — Фриск? Фриск, ты же не…        Осознанное понимание.        Я понимаю.        Я не хочу понимать.        Я не желаю понимать!        ОНА НЕ ДОЛЖНА БЫЛА УМИРАТЬ.        — Фриск, ты не… Фриск, очнись! — В исступлении я хватаю её за плечи и сильно встряхиваю, словно пытаюсь разбудить. Её голова безжизненно запрокидывается вниз, показывая шею, всю заросшую нежно-жёлтыми цветами.        Уже почти белыми.        Этогонеможетбыть        — Фриск, блядь, очнись, ты же как-то возвращалась раньше! Давай, ну же, нуженуженуже, прошу, Фриск, ты нужна этому миру! Фриск!        Я срываюсь на крик, вглядываюсь в её белое лицо, в каштановые волосы (и эта дурацкая резиночка, и эти заколки, и чуть-чуть обгоревшие кончики волос), в белые цветы, и не понимаю.        Нет.        Нет.        Горячие капли скатываются вниз из моих глазниц — светло-красные. Когда я последний раз рыдал, как какой-то вечно-рыдающий-нытик? Так, что горло перехватывало и я не мог ничего сказать, только что-то невразумительно булькал и захлёбывался в собственных слезах?        Да никогда, блядь.        Я прижимаю её к себе, и в этой жаре — пусть я её и не чувствую — её кожа холоднее льда.        ФрискФрискФриск        Фриск.        Фриск.        Ещё одно надрывное рыдание.        О, как бы посмеялся мой брат, увидь он меня в таком состоянии.        Наверное, сказал бы, что я какой-то жалкий недоносок — не могу даже сдержать эмоций и проявляю их так ярко. Что я не заслуживаю ничего в этой жизни. Что я нахрен никому не нужен.        А я нужен.        Я был нужен Фриск.        прошупрошупрошу        И подвёл её.        только верните её        Я просто должен…        — Фриск, — ещё одна капля срывается вниз и с шипением растворяется, даже не достигнув раскалённой земли. — Я всё сделаю, только вернись…        Только вернись.        Решимость. Фриск        Тебе почему-то легко во много раз — дышится практически без хрипов, и кожу приятно обдувает ветерок. Ты знаешь — ты уже не можешь видеть, но всё равно привычно пытаешься открыть глаза, хотя бы глаз…        Яркий свет ослепляет тебя.        Ты видишь.        — Что? — вырывается у тебя, и это ошарашивает тебя ещё больше. Хотя, казалось, куда там ещё.        Ты видишь.        Ты можешь говорить.        Можешь ли ты двигаться?..        Ты осторожно пытаешься приподняться на локтях, и это получается у тебя без особых трудов — если не считать того, что сбоку на локте неприятно царапается цветок. Хотя раньше там всё было покрыто цветами… Ты удивлённо рассматриваешь себя. Цветов в два раза меньше, и это должно тебя радовать.        Но гораздо больше удивляет.        Почему? Что случилось? Что ты сделала? Что сделал кто-то другой? Чара? Ты давно её не видела. Она сказала, что не будет вмешиваться в события этого мира. Что же тогда произошло?        От мыслей тебя отвлекает чей-то хриплый и негромкий смех — совсем невесёлый, не такой, какой бы ты хотела слышать. И в этом смехе ты узнаёшь Санса.        — Санс! — невольно восклицаешь ты и вскакиваешь, пошатываясь. Голова тут же начинает кружиться, и картинка перед глазами на несколько мгновений расплывается, и ты не видишь ничего, кроме чёрного пятна недалеко от тебя.        Когда зрение приходит в норму, ты уже хочешь рвануться к скелету — скелету, которого ты не видела несколько перезапусков.        Но запинаешься ещё на стадии желания.        На черепе Санса, ранее только покрытом трещинами, теперь желтеет несколько золотых цветов.        Ты быстро пересчитываешь их.        Семь.        И это только то, что ты видишь.        На ногах тоже цветы, их даже больше, и когда Санс поворачивается (видимо, почувствовав пристальный взгляд), оказывается, что на черепе и спереди нежно благоухают цветы.        — Так это ты, — говоришь ты ему. Ты даже не спрашиваешь. Ты уже знаешь.        Скелет грустно улыбается тебе, и из самого большого цветка, из крохотной трещинки, которую он сделал, вытекает красная капля.        — Теперь ты не одна, — говорит он.        Ты быстро опускаешь взгляд книзу, чтобы Санс не заметил заблестевших слёз на твоих ресницах, и отрывисто киваешь.        — Теперь я не одна, — глухо повторяешь ты. Андайн        — Ради Азгора, Альфис, скажи, что случилось? — в который раз спрашивает бледнокожая воительница. Уже целый час она наблюдает за тем, как учёная бродит по небольшой кухоньке, звенит склянками, злобно бормочет что-то себе под нос и яростно фыркает, видимо, доходя до какой-то мысли.        Ящерка бросает на Андайн возмущённый взгляд и грубо отрезает:        — Я уже говорила, антропоморфное ты существо, всё в порядке.        — Антро… — Андайн недоумённо хмурится, но в конце концов плюёт на это (чуть ли не в прямом смысле) и решает просто не обращать внимания на причуды подруги. — Н-да, — коротко комментирует она, когда Альфис почти что падает на один из пуфов. Учёная никогда не отличалась особенно хорошей физической формой, и прогулка от Лаборатории до дома Андайн уже была для неё испытанием, а тут… а тут целый час беспрерывной ходьбы, пусть и по кругу. И в пределах одной комнаты.        Вздохнув, рыба понимает, что сразу от ящерки никак не дождёшься ответа, и просто ставит чайник. Достаёт какую-то то ли лапшу, то ли что — Андайн никогда в этом не разбиралась — и высыпает в миску.        — Спасибо, — звучит усталый голос Альфис позади. — Это действительно то, что мне нужно.        Воительница улыбается, не поворачиваясь.        Уж она-то знала свою девушку, как свои же пять пальцев.        …Чайник закипел, лапша заварена и давно съедена, и Альфис выглядит уже гораздо спокойнее и сдержаннее, чем раньше. Хотя Андайн-то знает, насколько порывистой и эмоциональной может быть эта ящерка, которая всем мордочки выцарапать готова за какой-нибудь новый документальный фильм.        Святые трезубцы, это так мило.        — Так… — Андайн медлит, постукивая подушечками пальцев по столу. — Что случилось-то?        — Человек сбежал, — мрачно бурчит Альфис, не поднимая взгляда. Рыба чуть ли не вскакивает, но больно ударяется коленкой о стол и шипит, согнувшись пополам. Ящерка удивлённо заглядывает ей в лицо: — Ты в порядке? Что-то не так?        Андайн только яростно смотрит на неё в ответ. Альфис тихо хихикает.        — Прости.        Где-то через полминуты она наконец садится в прежнюю позу и тяжело вздыхает.        — Да, не так. Всё не так! — в избытке эмоций она ударяет кулаком по столу. Тот жалобно скрипит, но держится. — Когда? Откуда?        — Сегодня, Анди, — раздражённо отвечает Альфис. — От меня. Чёрт возьми, это вообще возможно?! Какие химические процессы у этих двоих произошли, что они вдруг помогают друг другу, а?!        — Санс и Фриск, — уточняет Андайн.        — Они-они. — Ящерка яростно кивает в ответ. — Кто бы подумал, этот ленивец-скелет и эта… Стоп… — Учёная растерянно смотрит на воительницу, хмурясь. — Ты-то откуда знаешь?        — Я же их и отправила, Альф.        Андайн было начинает широко улыбаться, гордясь своей маленькой победой — всё же тот вечер был действительно прекрасным, даже несмотря на то, что ленивый-мешок-с-костями портил всё одним своим присутствием. Но даже под конец торжества он смог хотя бы немного развеять своё мрачное настроение.        …Она перестаёт улыбаться, заметив выражение мордочки Альфис — разочарованное и грустное.        — Так ты… сама их… ты… — Ящерка делает паузу, прежде чем выдохнуть последнее слово: — Предательница. Я понимала, когда ты не знала, что Фриск — человек, но сейчас… ты знала… и помогла… Андайн, ты…        Неожиданно выражение мордочки меняется на совершенно расстроенное, и Альфис в порыве эмоций вскакивает с места, даже успевает сделать пару шагов к двери. Только Андайн не зря считается самой натренированной после Папируса.        — Альфис, стой, — жестко произносит она, в мгновение ока оказавшись перед ящеркой. — Послушай меня. Этот человек может изменить наш мир. Этот человек может сделать нас лучше. Она не злая, я уверяю тебя. Она пальцем никого не трогала, исключая тренировки. Альф, она та, кого мы ждали. Альф. — Она делает короткую паузу и легко касается пальцами скулы Альфис. — Верь мне.        Ящерка молчит. А потом расстроенно опускает голову и кивает.        — Верю. Только… что у неё за цветы?..        Андайн пожимает плечами и задумывается, что-то припоминая.        — Ну-у, — задумчиво тянет она, — Фриски говорила про какую-то… Чару, которая тоже вся была в цветах и которая рассказывала ей про них когда-то… она без подро… Альф, ты чего?        Но в воздухе прозвучало только изумлённое «ах», словно ящерка внезапно всё поняла (только вот что — «всё», ундина не знает), и в дверях мелькнуло чёрное платье и кусочек белого халата.        Андайн какое-то время смотрит ей вслед, а потом снова пожимает плечами и возвращается к своим делам.        — Вот чудачка, — с невероятной нежностью пробормотала она себе под нос.